Слепой мир

             С утра очень холодно.       Алёна просыпается в районе половины восьмого от того, что по комнате кто-то суетливо носится. Сначала скидывает всё на Сашу — она то ведь пташка ранняя; никак не реагирует, глаз не открывает: только одеяло чуть ли не на голову натягивает, сжимается в комочек и к стенке отворачивается, стараясь ещё заснуть. Но потом, рядом падает что-то большое, чего очень много, и чужой голос грязно бранится. Тихо совсем, но Алёне хватает этого вдоволь, чтобы понять, что рядом не Саша.       Она поворачивается к источнику звуков и резко привстаёт, снова одеяло едва ли не на глаза натягивая. Около своей кровати сидела Люба, собирала с пола какие-то книги и сама себе укоризненно головой качала, выставляя их в стопку на тумбочку. Когда она заканчивает и оборачивается — вздрагивает и ойкает. — Доброе утро, — клюет носом девушка. — Разбудила, да? Извини. Руки кривые. — Доброе утро…       Она снова склонилась к полу и принялась вытягивать из-под кровати фибровый коричневый чемоданчик средних размеров. Потом свалила в него книги, которые до этого поднимала с пола и довольная собой опять встала, оглядывая комнату. — А ты че напуганная-то такая? — интересуется она у Алёны, мельком на неё глянув. — Я не буду спрашивать почему ты голая и почему ты в сашкиной кровати. Не волнуйся. — Не расскажешь никому? — Да ну, — Люба махнула рукой и вскинула брови. — Заняться мне нечем, чтоли? — Спасибо, — Алёна шумно вздыхает и трёт ледяными пальцами всё ещё сонные глаза. — А где Саша? — Не знаю, — вожатая пожимает плечами и картинно чешет макушку. — Не видела её ещё. В душевой может. Ночка то у вас, кажется, была бурной…       Алёна стремительно краснеет и впадает в ступор. Так и сидит не двигаясь, непрерывно глядя на сашину соседку, пока та не выходит из комнаты, напоследок сказав: — Ты лучше к себе в корпус беги. Минут через пятнадцать горн будет, хватятся тебя ещё.       Напряжение уходит, когда Люба захлопывает дверь и Алёна наконец-то может перевести дух. Она оглядывается, выискивая свои вещи и находит их на ближней тумбочке, аккуратно сложенные в одну стопочку. Слабо улыбается. Вчера явно никто из девушек не думал об этом — так что, скорее всего, это Саша с утра поаккуратничала.       Алёна одевается и вылазит из-под одеяла. Поёживается, потому что чувствует себя теперь значительно неуютней. Мельком оглядывается. В комнате что-то не так, а что — не понятно. Какое-то всё другое… будто бы Алёна проснулась в совершенно другом месте.       Она заправляет постель, и садится на край кровати, думая, что теперь делать. В итоге просто недоуменно разглядывает комнату и терпеливо считает минуты. Саша всё не приходит.       А до горна ведь уже всего ничего остаётся! Саша же не может не зайти? Если она не собирается заходить, то почему не разбудила когда уходила?       Алёна опускает взгляд на тумбочку и её очень внезапно осеняет. Вот что было не так.       Сашиных вещей нигде не было. Не было исчерканных нотных листов, которые ещё ночью валялись на краю тумбочки и использовались как подложка под кружки; из ящиков не торчали какие-то сашины мелочи, как это было ещё буквально пару часов; всё лагерное было аккуратно сложено и закрыто.       В постели было уютно, потому что она пахла Сашей, а комната стала чужой — потому что опустела: потому то и холодно, потому то и тянет поёживаться.       Алёна заглядывает в тумбочку: та совершенно пуста. В небольшом шкафу в углу комнаты занято только две полки — они пестрят любиными яркими вещами. Конечно, можно было найти этому объяснение: последний день, сегодня все разъезжаются по домам, в том числе и вожатые — Саша не исключение, она могла просто встать раньше и собраться. Но Алёна не нашла чемодан или портфель, или что-нибудь ещё, куда можно было бы уместить вещи. Да, у Саши было их не много, но и не так мало, чтобы можно было, например, куда-то с этим уйти с утра. Да и зачем? Это ведь бессмысленно!       Тревога нарастает внутри девчонки со скоростью света и она вылетает из корпуса как кипятком ошпаренная. Звучит горн, но она не идёт к своей комнате: надеется, что Лена её поймет. А если нет, то ей сейчас глубоко на это плевать, потому что её сердце в данный момент было близко к остановке.       В душевых пусто. В вожасткой, как и в Дружинном доме; как и в корпусе четвертого отряда Саши тоже нет. Её нет нигде.       Алёна еле как дожидается линейки и бегает на ней по всем отрядам, в каждом получая подзатыльники за «неподобающее поведение». Но девушку так нигде и не находит.       Спрашивает у других вожатых, но те только руками разводят и бросаются совершенно неоднозначными ответами! Будто бы никогда никакой Саши тут вообще не было! — Лен, ты Сашу видела? — тихо спрашивает Алёна дрожащим напуганным голосом, дёргая вожатую за рукав рубашки. Она была последней, у кого девчонка это спрашивала. — Нет, — отзывается та и одергивает её, грубо за руку хватая. — Стой смирно. Последняя линейка, прояви уважение.       По щекам девчонки скатываются невольные слёзы и она покорно стоит до конца линейки молча. Потом со всех ног несётся к Светлане Михайловне и с ходу тараторит: — Доброе утро, а Вы не знаете где Александра Олеговна? — Уехала твоя Александра Олеговна, — как-то зло говорит та, на Алёну даже не глянув. — Что? В смысле уехала… — В прямом, Швецова. Взяла и уехала. Отряд мы сами по её мнению должны по домам распускать! Эгоистка. — Стойте, Светлана Михайловна! Она просто взяла и уехала..? Правда? — А я похожа на сборник анекдотов? — женщина раздраженно закатывает глаза. — Что-то с родственниками у неё, видите ли! Нет, я конечно всё понимаю, но ведь нужно иметь хоть какую-то ответственность! Как она собралась в педагоги, если по любому звоночку так срываться будет…       Уехала. Это слово громыхает в голове, сковывает всё тело и не даёт двигаться. Алёна вроде бы слушает как Света монотонно поет лазаря, совсем разойдясь — но совершенно здесь отсутствует.       Светлана Михайловна вскоре уходит, а она так и остаётся на одном месте. Её толкают со всех сторон, потому что стоит она чуть ли не в самом центре плаца, но она не может заставить себя отойти. Да ей и всё равно на самом деле. Она не замечает. В голове начинает стоять звон, противный и протяжный. Глаза будто бы затянула пелена: всё помутнело, стало размытым.       Голова начала жутко болеть от этого звона и Алёна панически зажимает ладонями уши, а потом и вовсе опускается на асфальт. Она прижимает к себе ноги, вся как-то сжимается и начинает плакать. Тихо, даже, наверное, вовсе бесшумно.       Они не попрощались. Саша так и не оставила ей адреса. Она бросила её.       Алёна столько всего не успела ей сказать! Не успела поцеловать на прощание, обнять, сказать, что любит.       Ночью было не прощание! Это была их — их, и только их ночь, они были вместе. Саша обещала, что вернётся. Блять, пообещала! Алёна не отпустила её!       Почему так резко? Она просто взяла и уехала… Почему? Сука, ну почему она решила всё за них двоих? Почему не осталась попрощаться? Почему лишила Алёну этого последнего мгновения?       К Алёне никто не подходил. Казалось даже, что никто и не заметил, что она осталась тут, пока все отряды направлялись отсюда прочь.       Площадь оказалась совсем пуста и Алёне это даже показалось чем-то сюрреалистичным. Она сидела одна, посреди грёбанной лагерной площади, ревела как не в себя, а всем было совершенно всё равно. Или.. — Вставай.       Алёна даже не смотрит на того, кто это сказал и отзывается, сквозь слёзы: — Не х-хочу. — Я тоже много чего не хочу.       Грубые руки, явно мужские, хватают её за плечи и она почему-то думает, что это Черных и зарёванных глаз так и не поднимает. Зато на ноги поднимают её, и она стоит очень шатко, чуть не валится обратно, плашмя с высоты собственного роста.       Потом как-то вытирает с глаз слёзы и всё-таки смотрит на человека, обратившего на неё внимание. Вместо ожидаемого Саши видит перед собой Егора и резко (в первую очередь для самой себя) заряжает ему пощёчину — со всей силой, которая в ней только нашлась. Не боится ответного удара, только накаляет ситуацию — истерично бьёт парня куда-то в грудь, вкладывая в эти удары всю свою к нему ненависть. — Урод! Ненавижу тебя! Сдохни… сдохни, сдохни, сдохни! — почти кричит и вместе с этими возгласами по лицу скатываются новые слёзы. — Мразь! Сука! Ну почему, ну почему ты довёл её до этого? Зачем? Психопат конченный! — продолжает бить его, но теперь уже бьет всё подряд, не глядя. Не особо осознает что делает, потому что ей всецело овладели эмоции, слёзы и жгучая, выедающая изнутри ненависть. — Какого хуя ты трогал её семью? Меня? Кто тебе разрешил бить её и… блять, насиловать! Кто, сука, ну кто дал тебе право забирать у неё её жизнь? Она же живая, ей же тоже больно… нельзя обращаться с ней, как с тряпичной куклой, урода ты кусок! Она человек… девушка, в конце концов! Нельзя играть с ней, а когда что-то не устраивает забирать всё, чем она дорожит! Ты сломал её, чёрт, просто взял и сломал! Где она теперь? Куда она, сука, уехала?! — бьет его последний раз, из последних сил хныкает и снова падает на асфальт, утыкаясь лицом в свои колени и прикрывая руками голову, чтобы удары получать не так больно было — а они посыплются на неё с секунды на секунду, она это чувствовала. — Какая же ты глупая, Швец.       Вопреки алёниным ожиданиями её не бьют. Парень опускается на корточки рядом с ней и она меняет позу, садясь на голые колени, чтобы отползти назад. Сдирает кожу об неровный асфальт, но всё дальше пятится, глядя заплаканными глазами на парня. Он усмехается, встаёт в полный рост. Обнуляет все алёнины старания набрать дистанцию всего двумя шагами и снова опустившись, резко и грубо хватает её за подбородок, заставляя смотреть ровно на себя. — Я — её муж, понимаешь? Это уже стирает какие-либо её прихоти. Я знаю как ей будет лучше. У неё есть и дальше будет всё, чего она пожелает, — он улыбается и Алёну от этой улыбки по-настоящему тошнит. — А ты? Что ты сможешь ей дать кроме статьи или места в дурке? — Чего..? — Ты опорочила её своим дурным, больным влиянием. Затуманила ей разум, склонила к этим отвратным однополым… — он не договаривает. Отворачивается и кусает губы, наверное, обдумывая слова. — Ты отвратительная. Грязная, испорченная, грешная. Странно, что ты так удивилась тому, что Саша от тебя сбежала. — Я хотя бы давала ей то, в чём она нуждалась. — И что же? — Любовь.       Он отпускает её и отводит взгляд, шумно выдыхая. Алёна пытается встать, но он опять хватает её, уже за руку, одним рывком заставляет снова рухнуть на уже разбитые колени. Смотрит на её предплечье, на котором виднелись ещё не зажившие с того самого дня глубокие порезы; и со всей силы давит на них ногтями. Только-только затянувшаяся кожа лопнула и с ран потекла кровь. Алёна тихо что-то проскулила и снова попыталась вырваться, но стало только больнее, и ногти сильнее вошли в поврежденную и без того кожу. — Не бывает такой любви. Ты больная. Она не такая же, — шепчет ей на ухо и Алёну едва не выворачивает наизнанку от отвращения. — А какая бывает? Как у тебя? Когда девушка боится тебя, даже когда ты не рядом? Когда плачет «больным людям» в жилетку, потому что ты сука, смеешь без разрешения трогать её тело? Когда ты ломаешь её до того, что… — Заткнись. Много ты знаешь, дура малолетняя.       Они смотрят ровно друг другу в глаза и молчат. Алёна плачет, а Егор всё изводится от злости, переминаясь на месте. — Отпусти её, пожалуйста, — девчонка говорит совсем тихо, дрожащим голосом и сама хватается за его руки, пачкая его собственной кровью, которая обильными реками стекала с запястья на ладонь. — Пожалуйста… ты же её любишь? Любишь же, да? Отпусти её… она не хочет с тобой быть. И я тоже не буду… не буду её портить. Мы вместе сделаем ей лучше!       Парень вдруг поддается вперёд и обнимает Алёну за плечи. Она истерично пытается оттолкнуть его от себя, но он неслабо встряхивает её и девчонка замирает, напуганно уставившись в его глаза. Егор склоняется к её уху и обжигающе шепчет: — В этом мире много страшных вещей, от которых я её защищаю. От таких людей как ты, например… А то что не любит… Она просто ещё ничего не поняла. Я ведь полюбил её — и она полюбит. Куда же ей деться? — Но так нельзя… Ей же больно от этого! Ты делаешь ей больно! Ты убиваешь её, слышишь? Ты хочешь этого?       Парень не отвечает. Отстраняется от неё и поднимается на ноги. — Не реви, Швец. Прекращай. Смирись с тем, что Саша не такая же больная как ты. Мамке расскажи после смены, я уверен, что она обеспокоится твоими наклонностями. Подлечишься, может нормальной станешь. — Ты́ своей мамке про себя расскажи! Она знает, что ты своей девушке вены вскрывал? Что ты детей избиваешь? Что ты животных убиваешь своими собственными руками! Как можно было вырастить такого монстра? Тебе даже пожизненное в дурке не поможет! — отворачивается, кусая губы и на последних волевых добавляет: — Чтоб ты сдох! — и снова вся сжимается, крупно дрожа.       Егор усмехается и сует руки в карманы идеально выглаженных брюк. Какое-то время молча наблюдает за содрогающимся телом Алёны и опять к ней опускается. Она заходится ещё сильнее, потому что начинает казаться, будто бы эта их встреча не закончится никогда. — Сделай одолжение всем, — он гладит её по волосам настораживающе аккуратно. — Не появляйся рядом с Сашей в Москве, — резко сжимает пальцы на волосах и с силой тянет, заставляя девчонку пискнуть и чуть приподнять голову. — В противном случае будет плохо и тебе, и ей, и если понадобится твоим близким. Помнится мне: у тебя тётя в Москве, да? Даже далеко идти не придётся, надо же.

***

— Швец, ну что с тобой опять?!       Лена охает и перехватывает заплаканную девушку на пороге в её собственную комнату. Алёна глаза отводит и прикрывает лицо волосами. На вожатую не смотрит: невозмутимо разглядывает паркет под ногами, подмечая, что пол очень пыльный. — Ну чего реветь-то, милая? Это же замечательно, что ты взрослеешь! А Первомайский… да Бог с этим Первомайским! Может вожатой сюда приедешь… ты же в филологический собиралась? Собиралась, я же помню! Вот и приедешь летом сюда, ну…       Алёна поднимает голову и смотрит на Лену. Сначала держится, а потом тихо хныкает и девушке на шею вешается, опускаясь к груди. Прижимается к ней и чувствуя, что её руки прижимают к себе в ответ, горестно шепчет: — Леночка, да Бог с этим Первомайским, и вправду… — она прячет глаза и ещё тише говорит, чтобы девчонки с комнаты не услышали. — Мне на душе так больно… как будто бы… будто бы я умираю, понимаешь? Как будто бы у меня сердце вырвали или как минимум его половину… Мне так пусто. Я не знаю куда себя деть! Куда мне деться, чтобы перестать это чувствовать? Почему любить так больно, Лен?       Лена смотрит на неё совсем недоуменно и в этом момент Алёна задумывается что вообще такое «любовь». Точно ли она чувствует именно её? Может она просто сходит с ума?        — Ты из-за Сашки чтоли? — тоже шепчет совсем тихо и нежно, по-матерински нежно гладит её по спине. — Она сказала, что уезжает потому что из семьи кто-то позвонил… с сестрой что-то случилось. Всё устаканится — и вы увидитесь, я уверена. Ты чего же так из-за сущего пустяка себя доводишь до такого?       Алёна с силой кусает губы, едва не до крови, и жмурится. Тихо всхлипывает и только сильнее давит зубами на губы, лишь бы заглушить в себе желание сказать, что нет у Саши никакой сестры. — Мы больше не увидимся с ней, Лен… — Ну и ладно тогда. Ну её! — девушка ободряюще хлопает Алёну по лопаткам. — Ещё сто таких Сашек найдешь! — А мне моя нужна, — она устало и обречённо протягивает ещё что-то неразборчивое и глухо всхлипывает. — Не найдётся никого лучше, чем она. — Это тебе сейчас так кажется. Вот подрастешь ещё и поймешь всё. — Мне и так скоро семнадцать. — Вот в двадцать пять вспомнишь эти свои слова — посмеёшься!

***

— Привет.       Алёна слабо поворачивается и дёргается, увидев рядом с собой Митю. Шумно вздыхает. Качает головой и отзывается: — Я не хочу с тобой разговаривать. — Слушай… извини меня. Право, я не должен был стучать на тебя тогда, это было подло. — Извиняю, — Алёна тупит взгляд на окно в кабинет Светланы Михайловны, которую дожидалась уже с полчаса, чтобы позвонить Ире. В этот раз окно было закрыто, к её огромнейшему сейчас сожалению. — А теперь уйди, пожалуйста, не надо со мной разговаривать! — Почему? Нет, ты послушай… — он садится на скамью рядом с девушкой и разворачивает её за плечи к себе. — Я не хочу с тобой оставаться в ссоре. Мы же столько лет дружили… — Дима, оставь меня! Я не обижаюсь, мне сейчас вообще не до тебя! У меня есть твой адрес и я обязательно тебе напишу, но только оставь меня сейчас одну! — она пихает его в грудь и вскакивает на ноги, тяжело дыша. — Что случилось? — Не твоё дело. Я же грешница, зачем твои святые уши этим обременять? Уйди с глаз! — Тебя Саша обидела?       Алёна какое-то время конфузливо мнётся на месте, недоверчиво глядя на парня, а потом садится обратно к нему.       Ещё долго смотрит на него с сомнением, а потом тяжело вздохнув, всё таки решает довериться вроде бы как… другу? — Кажется, мы расстались, — говорит едва разборчиво. — Я понимаю её, но… одновременно ненавижу. Я ненавижу её за то, что она… Или нет… нет, я не могу её ненавидеть… что я говорю? — она хватается за голову и прикрывает глаза. Когда снова открывает — тупо смотрит на сверкающую под дневным солнцем траву и не может сформулировать вообще ничего. — Нет, забудь… я не говорила этого, — она снова встаёт, но парень хватает её за руку и тянет назад. — Нет, Мить… не надо, я сейчас несу дурь… давай поговорим потом? — Алён, я люблю тебя, — он обхватывает её щёки, заставляя смотреть на себя. — Ты запуталась. — Нет, я… — Если ты дашь мне шанс, я обещаю, что никогда тебя не брошу. Видишь, Саша же оставила тебя… а я нет, и дальше не оставлю, если ты позволишь… — Прости, я не могу… ты хороший, но, — он целует её, не давая договорить.       А Алёна поцелуй углубляет, на зло… Саше? По щекам в это же время скатываются слёзы от ненависти к себе, а она их не замечает и только с бóльшим упоением сама второй раз целует. Целует нелюбимые губы, смотрит в нелюбимые глаза и позволяет нелюбимым рукам себя трогать.       Но останавливается, когда чужие пальцы слабо сжимаются на её бёдрах. Убирает их и чуть отодвигается, не спуская взгляда с митиных глаз. — Так… ты дашь шанс? — спрашивает он и Алёна отрицательно качает головой, горестно улыбаясь: — Нет, прости. Я её люблю, — и убегает, так и не дождавшись Свету.       Ноги совсем слабые, но девчонка не обращает на это внимания: бежит до душевых и там едва не падает с ходу на кафельный пол.       Она выкручивает на полную мощь горячую воду в раковине и сует под струю руки. Их обжигает с ходу едва ли не кипятком, но Алёна даже не дёргается. Перестаёт над собой издеваться только тогда, когда руки напоминают по цвету флаг советского союза и вовсе перестают что-то чувствовать. Садится на пол, забивается в самый угол, под раковинами и смотрит в пол, медленно дыша. Дышать ей сложно: будто бы грудь что-то сдавливает. Пальцы на руках не двигаются, ноги тоже. Она обессилено подтягивает к себе конечности и сидит так с час, обремененная мыслями о том, что она всерьез умирает.       Она ненавидит себя. Ненавидит за то, что позволила себе так отозваться о возлюбленной; за то, что сама поцеловала треклятого Митю. Её тошнит от самой себя и если б у неё были силы — она бы дошла до туалета и заставила бы себя блевать до боли в желудке , но сил на это нет абсолютно(и за это, она тоже себя ненавидит). Она ненавидит себя за то, что снова делает больно своему телу лишь бы убежать от душевной боли. Думает, что она слабая. Ей кажется, что слабее неё не найдётся ни одного человека в этом ужасном необъятном мире.

***

      Получается так, что вещи Алёна собирает одна. Соотрядницы к тому времени, как она успокаивается и приходит в комнату, уже оказываются собранными полностью и убегают прощаться с товарищами. Она остаётся совсем одна. В комнате пусто.       Неаккуратно скидывает все немногочисленные вещи на кровать, а когда открывает самый нижний ящик прикроватной тумбочки — чуть не умирает от остановки сердца. Там лежит сашина тетрадь, которую она всё обещала показать, но вечно находила отмазки, чтобы этого не делать.       Алёна берёт тетрадку дрожащими руками и аккуратно листает шуршащие страницы, исписанные её почерком.       Между двумя последними листами вложена записка и Алёна сразу переходит к ней, очень надеясь сейчас узнать, что у Саши и вправду есть чёртова сестра и что они смогут увидеться совсем скоро.       Девчонка опирается спиной на свою кровать и обняв колени, начинает читать.       «Прости меня. Прости меня, если сможешь. Я поступила очень трусливо и некрасиво. Я сбежала, потому что не решилась бы проститься с тобой. Я слабая и я буквально таю в твоих объятиях каждый раз! Я становлюсь в них полностью твоей, соглашаюсь на всё, что ты скажешь. Я бы не смогла уйти, коснись ты меня хоть ещё один раз.       Почерк у неё тут торопливый. Но красивый. Родной, любимый. Алёна проводит пальцами по чернильным буквам и закрывает глаза, отгоняя новый приступ слёз. Она больше не хотела плакать. Казалось, что за ночь и сегодняшний день она и так уже наплакалась столько — сколько за всю свою шестнадцатилетнюю жизнь не плакала.       Ты чудная. Ты волшебная, невероятная, сказочная и я рада, мне довелось познакомиться с тобой. Я бесконечно восхищена тобой.       Ты позволила мне узнать какого это — по-настоящему быть любимой. Спасибо. Ты самое большое счастье в моей жизни и я никогда не смогу тебя забыть. Ты моя самая первая.       Алёна улыбается и слёзы всё таки опять стекают из глаз. Это всё кажется ужасной нелепицей. Девушка ощущает фантомные объятия любимой; чувствует её запах, потому что сидит в её же футболке; в голове эта записка с её словами читается её голосом, а сама она не здесь! Сама она где-то… где-то уже очень далеко, совсем одна.       Я знаю, что сделала тебе очень больно и ты наверняка на меня злишься. Я бы не хотела этого. Позволь остаться в твоих воспоминаниях только светлым эпизодом. Я очень старалась всегда быть с тобой аккуратной(Извини, если не получилось) — Ты была со мной самой нежной, — тихо говорит Алёна. Снова улыбается и раз за разом перечитывает эти строчки.       Я очень люблю тебя. И поэтому так поступаю. Ты ни в чём не виновата, дело только во мне.       Я обречена на несчастье. Не знаю сколько оно будет длиться: может полгода, год, может два, может десять лет, а может и всю жизнь. В любом из этих случаев ты не должна быть рядом со мной. А ты ведь собиралась, я всё чувствовала и понимала. Я хочу сберечь тебя, не хочу, чтобы ты за всем этим наблюдала, а ещё хуже — попадала под раздачу. Пожалуйста, пойми меня.       Я так и не оставила тебе своего адреса. И не оставлю. И конечно, если у тебя будет желание, ты легко его найдешь, но прошу тебя — не пиши мне. Не старайся искать встречи со мной. От того будет больнее нам обеим.       Мы никогда не должны были друг в друга влюбляться… Это всё ужасная ошибка. — Сашенька, что же ты наделала? — спрашивает в пустоту и ненадолго глаза закрывает, стараясь привести своё сердце, совершенно неожидающее всего этого, в жизнь.       Она становится в этот момент жутко чувствительной и ярко ощущает как отзываются на её коже сегодняшние касания Егора и Димы. И те, и те, отпечатались ожогами, чем-то ужасно болезненным. Или будто бы по этим местам резали. Глубоко, с силой, раскаленным ножом.       А раньше это не влияло на неё никак! Потому что она была не одна. Одно сашино касание губ стирало все эти неприятные чувства от десятка чужих касаний — и было на них совершенно наплевать! Она была смелее с ней, сильнее, куда более стойкой, чем сейчас, в одиночку.       Как же теперь с этим будет справляться Саша? Она же даже не позволила им общаться без встреч… она даже не сможет написать ей, что на душе; они даже не остались друзьями. Её кто-то поддержит? Семья? Но… этого будет достаточно, чтобы выстоять?       Ещё, я хотела сказать, что ты очень талантливая. У меня душа болит за то, как с тобой обходится твой отец. Я хочу немного помочь тебе. Если ты всё таки решишься поступить в консерваторию, то на последнем листе в тетради есть номера людей, которые помогут с подготовкой. Бесплатно. Я договорилась. Пожалуйста, не губи себя тем, чего ты не хочешь. В тебе горит музыка, понимаешь?       Если решишься уйти в эстраду, то на том же листе написаны номера людей, которые помогут в этом продвинуться. Правда, у меня нет знакомых, которые умеют записывать и сводить музыку, но думаю с этим ты точно сможешь сама разобраться. Если, конечно, захочешь. Стихи у тебя чудесные, я бы хотела, чтобы мир услышал их. — Ну почему ты заботишься обо мне даже сейчас?       Кстати, о стихах… ты хотела знать что находится в моей тетради. Я оставляю тебе её, пусть будет с тобой. Делай с ней всё, что захочешь, только стихи прочитай, хорошо? Они хорошие. Я хотела прочитать тебе их сама, но не сложилось, извини, пожалуйста.       Читай и пиши дальше — спасение в литературе.       На этом, наверное, конец. — Нет-нет-нет…       Прости, что всё так получилось. Я люблю тебя. Пусть у тебя будет всё настолько хорошо, что тебе некогда будет про меня вспоминать. Будь счастлива, лучик.»       Алёна прижимает письмо к груди и пустыми глазами смотрит в стену, кусая губы. Внутри у неё извергается целый вулкан, душу на части рвут черти, а деться она от этого никуда не может!       Её распирает разочарование, злость и ужасная безысходность. Злость на себя, за то, что не смогла помочь Саше и вытянуть её на берег надежды; на саму Сашу, за то, что она бросила её тут одну, за то, что сама осталась одна, за то, что так быстро сдалась!       От этой безысходности кажется, будто бы из под ног ушла земля. Или будто бы сидела она сейчас на чём-то, что сотворил сам Сатана, а не на том, по чему она ходила всю жизнь. Земли не было, дальше — тоже ничего не было. Вообще ничего, кроме боли не было.       Она разочарована в любви. Ну почему, ну почему её угораздило так влюбиться? И почему это так больно?! Почему никто никогда не говорил и не писал, что больно настолько сильно?! А вообще… возможно ли это описать? Найдутся ли такие слова, чтобы описать всю эту вакханалию, бушующую сейчас у неё в сердце?       Алёна смотрит на последние раскрытые страницы тетради и взгляд цепляется за текст, жирно обведённый красным карандашом. Подтягивает к себе тетрадку, подневольно брошенную на полу ещё тогда, когда она заметила записку. И совсем замыленным взглядом читает сашин торопливый почерк, ещё более смазанный, будто бы писала она пораженной тремором рукой:

«Прощай, позабудь и не обессудь. А письма сожги, как мост. Да будет мужественным твой путь, да будет он прям и прост. Да будет во мгле для тебя гореть звёздная мишура, да будет надежда ладони греть у твоего костра. Да будут метели, снега, дожди и бешеный рёв огня, да будет удач у тебя впереди больше, чем у меня. Да будет могуч и прекрасен бой, гремящий в твоей груди.

Я счастлив за тех, которым с тобой, может быть, по пути.

(—Иосиф Бродский)

— Это издевательство, — Алёна нервно смеётся и захлопывает тетрадку. Отодвигает её от себя и обессилено закрывает глаза. У неё сейчас нет мыслей, нет слов, нет желания что-то делать — ей пусто и всё-всё-всё в данный момент потеряло какой-либо смысл.

***

      В автобусе царит весьма дружелюбная и весёлая атмосфера, от которой Алёну тянет блевать.       Почему никому не плохо также как ей? Почему они все весело общаются, а она погрязает в вязкой пучине страха и отчаяния дальше? Разве это честно?       Она забивается в самый угол лагерного автобуса, на задних сиденьях. Прислоняется к окну и безразличным взглядом окидывает густой, чернеющий от влияния вечера, лес.       Салон пока пустой: здесь от силы человек шесть. Никого почему-то не торопили, хотя их автобус был последним — остальные отряды уехали ещё после обеда.       Кто-то садится рядом, хотя до этого все немногочисленные ребята обходили её стороной, и она слабо поворачивается. Видит Мишу с Артёмом и искренне хочет им улыбнуться, но получается откровенно плохо. — Как ты? — тихо спрашивает Миша. — Паршиво. — Надо же, — парень смотрит на Артёма и они усмехаются чему-то своему. — А у тебя что случиться успело? Или ты из-за Иваныча? — А что с ним? — Так умер он, ты не слышала? После обеда ещё известно стало, до тебя не дошло? — Нет, подождите, — она выпрямляется и растерянно смотрит на друзей. — Иван Иванович… умер? — Умер… С сердцем что-то вроде было, — Артём шумно вздыхает и поджимает губы. — Первомайский закроют теперь, скорее всего. Ну, по крайней мере, Первомайским он уже никогда не будет точно.       У Алёны внутри что-то окончательно обрывается. Это последняя капля; чеховское ружье, про которое все забыли! — Но он… он совсем недавно говорил, что в последнее время лучше себя чувствует, — она начинает слабо трястись и Миша обнимает её, по-дружески поглаживая по спине. — Он не мог умереть, нет… — Люди часто чувствуют себя перед смертью лучше. — Да и… — говорит следом после Миши Артём и Алёна переводит потерянный взгляд на него. — Как там тот чёрт Булгаковский говорил? «Человек смертен… но это было бы еще полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен… вот в чем фокус!»       Алёна утыкается носом в грудь друга и тяжело дышит, сильнее к нему прижимаясь.       Они какое-то время так и молчат, а потом Алёна шёпотом говорит: — Меня Саша кинула. — Почему? — участливо спрашивает Миша. — Мы не можем быть вместе. Она так считает… я понимаю её, но… — А вы спали? — Чего? — Алёна отстраняется от друга и удивленно на него смотрит. — Ну в прямом смысле: половой акт был?       Девчонка смотрит на друзей с большим сомнением и непониманием, и робко кивает, следом спрашивая: — А какая разница-то? — Меня просто вот тоже кинули, — вздыхает Миша и разводит руками. — Воспользовались и кинули, блять, — он сует руки в карман, потому что пальцы норовят сжаться в кулак и откидывает голову на спинку кресла. — Может она с тобой также поступила. Забавно же для них, наверное: трахать малолеток, а потом придумывать всякую хуйню, в которую они охотно верят книжек романтических начитавшись. — Нет, Саша она… она бы не стала… — А душа в этом была? — В чём..? — В близости.       И Алёне вспоминаются все те неприятные ощущения ночью, эти смазанные чувства и пошлые действия без каких-либо проявлений любви и чувств. Но ведь с другой стороны: у них была совершенно другая ситуация. Ведь так? Алёна же сама начала первой! Саша же была грубой не специально? Она бы не хотела этого! Или нет..? — Вот видишь. Ты задумалась, — мишин голос вырывает девчонку из вчерашних воспоминаний и она неуютно поёживается. — Нет, всё таки… — Алёна смотрит на парня и хмурится. — Мне жаль, что у тебя так всё случилось. Но Саша не стала бы. — Ты эту Сашу месяц знаешь. Кто ведает, что в башке у неё? — Прекрати. Не надо о ней так.       Они снова замолкают и эту повисшую тишину нарушает Артём, до этого момента не знавший куда себя деть: — Ну не киснете. Начали тут! Вот как этот писал… не помню как его… Короче, — он набирает воздух в легкие и едва не на одном дыхании тараторит: — Переживи всех. Переживи вновь, словно они — снег, пляшущий снег снов. Переживи углы. Переживи углом. Перевяжи узлы между добром и злом. Но переживи миг. И переживи век. Переживи крик. Переживи смех. Переживи стих. Переживи всех! — парень жадно хватает ртом воздух и довольно лыбится, наблюдая на лицах друзей весьма неоднозначные эмоции. — Не ссыте, переживём этих ваших Саш, Слав… — А эт чей стих? — Да не помню я! Фамилия у него такая… А! Бродский!       Алёне становится издевательски забавно над самой собой и она нервно смеётся, прислонившись к окну.       В данный момент Бродского она тоже ненавидела каждой клеточкой своего тела. Он присутствует рядом всю смену и на каждую ситуацию у него находится прекрасный и одновременно уродский стих, будто бы он только и писал их для того, чтобы поиздеваться. Он настолько осточертел Алёне, что противно было слушать уже одну только его фамилию!       Миша тоже не оценивает стараний литературного друга и лишь поджимает губы, качнув головой.       Артём хмурится и снова говорит: — Если что, вы не одни такие лохи. Меня тоже вот бросили. А я траур такой не устраиваю! — А у тебя то чего случилось? — тихо спрашивает Алёна, отлипнув от окна. Миша, судя по всему, уже был в курсе всех дел, поэтому не проявил совершенно никакой заинтересованности. — Не знаю. Просто девушки — дуры. — Спасибо, — Алёна слабо улыбается и трёт холодными пальцами глаза, которые от недавних слёз были ужасно опухшими и сейчас приносили сильный дискомфорт. — Ты не считаешься.       Они молчат какое-то время все вместе и потом, Артём подытоживает: — Хуевой, короче, смена наша последняя вышла. Дальше бы лестницы лучше пиздили, а не вот это всё… Парни, девушки… Пиздец одним словом! — уныло вздыхает. — Ещё и перессорились все. Где вот эти наши олухи?       Вся компания оглядывает полупустой автобус, стараясь найти взглядом двух недостающих мушкетеров, но в итоге остается ни с чем. Ни Мити, ни Валеры в автобусе пока не было.       Больше они не разговаривают, потому что места около них со всех сторон стремительно занимают и общаться о своих трагедиях сейчас было бы весьма опасно. Да и не хотел никто. Алёна сейчас очень старалась переварить то, что наговорили ей друзья, и скажи они что-то ещё — она бы точно уже этого не перенесла.       Вскоре в автобус заходит Валера и уходит куда-то в самое начало, взгляда на друзей даже не кинув. А Мити всё нет.       Он не является и тогда, когда в автобусе собирается весь отряд. Алёна начинает тревожиться.       Потом в душный салон заглядывает обеспокоенная Лена — бледнее мела, едва живая на вид, и подзывает к себе жестом то ли Мишу, то ли Артёма, то ли вообще Алёну, но подходит к ней в итоге только первый, перед этим обменявшись с друзьями напуганными взглядами.       Они выходят на улицу и Алёна с Артёмом наперебой липнут к окну, наблюдая за их беседой. На улице уже почти стемнело, от далёкого фонаря и холодных фар автобуса по дороге растягивались среброногие тени ветвистых деревьев, и атмосфера снаружи сделалась донельзя неуютной и удручающей.       Потом Лена куда-то убегает, а Миша возвращается назад — совсем без лица, тоже весь какой-то бледный. Он останавливается возле друзей и назад на место не садится. Весь мрачный, он давит на них своим молчанием — и давление это такое сильное, что и для Алёны, и для Артёма он сейчас выглядит настоящим судьей последней инстанции перед жутким выговором. — Ну, чего? — нетерпеливо спрашивает девушка, дёрнув друга за рукав рубашки. — Димка вены вскрыл.