Слепой мир

Часть 19.

      «В голове пролетает глупая, но настойчивая мысль и Алёна опираясь на то, что хуже уже быть не может, подрывается с места, хватая со стола лезвие.        «Лучше пусть будет больно так, чем на душе. Я уже не вывезу», — успокаивает она саму себя и резким движением по руке проводится. Перед вторым порезом время тянет, потому что резкая боль с заторможенностью растекается по запястью, сбивая её с настроя. Лезвие над рукой так и держит, закусывает губу, решаясь. — Э-эй, — вдруг раздаётся сашин голос позади. — Ты чё творишь, Алёна?»       Саша замирает и сердце у неё на мгновение перестаёт биться. Тело сковывает липкий страх и она с ужасом тупо наблюдает за тем, как содрогается тело девушки, к которой её тянуло ненормальной силой. Её тянуло к ней, душа рядом с ней трепетала, но она не хотела вредить ей, боялась своих чувств. Она боялась полюбить её.        Но это было только половиной всей беды: девчонка чувствовала тоже самое и была не кем-то спокойным и терпеливым, а Швецовой Алёной — слишком чуткой, слишком эмоциональной, слишком радикальной и импульсивной. За пару дней она довела себя до этого ужасного нервного состояния и очень ярко демонстрировала это Саше — показывала, что всё это из-за неё, хоть и не всегда по своей воле.        Пока она смотрит, как тёмно-карминовая кровь близкой ей девушки стекает с руки и капает на пол, она теряет над собой весь контроль. Она не может за этим наблюдать так спокойно, не может сейчас сказать ей, что для неё Алёна совершенно безразлична, как пыталась днём доказать это Лене.        Она боится подпускать её к себе, но ещё больше боится — оставить её в таком состоянии совершенно одну прямо сейчас. 

Часть 23.

      «Саша, всё также одной рукой гладя алёнину спину, немножко отстранилась. Второй рукой приподняла её за подбородок, потому что та до сих пор активно прятала свои глаза и завороженно замерла. Блестящие алёнины глаза заглядывали прямо в душу. Она вдруг осознала, что если сейчас совершит то, чего они обе ждали — поцелует её; этот поцелуй станет особенным, не таким как прошлые: стоит ей поцеловать Алёну, слить с ее тленным дыханием свои не умещающиеся в словах мысли, — и прощай навсегда эта неоднозначность; она ровно и прямо ответит на алёнино признание взаимностью. И Саша медлила, еще прислушиваясь к их сбивчивому дыханию. Потом она всё таки поцеловала её, спустя мучительно тянувшиеся мгновения. От прикосновения её губ она расцвела для Саши как цветочек, совершенно с другой стороны, в новом понятии и грани. Сердце затрепыхало и она тоже очень ясно поняла — даже если выйдет так, что Алёна просто запуталась в первых чувствах и никакой подлинной любви нет, — эта любовь однозначно есть в ней самой, в Саше и деться от неё никуда нельзя. — Я тоже. Тебя люблю, — отрывисто и на одном выдохе пролепетала вожатая. — Паршивка.»       Саша до этого момента не осознавала всю серьёзность их отношений. Это по-началу было чем-то странным, чем-то необычным и просто отвлекающим. А потом она очень быстро поняла что именно тянуло к Алёне: желание жить. Алёна настолько была жизнерадостной и эмоциональной, что делилась этим всем совсем невольно!       Саша это желание потеряла ещё давно. Просто существовала, потому что деть себя никуда не могла: на свет из густой вечной темени вылезти не получалось, и убить она себя не решалась, потому что в душе теплился слабый огонёк надежды в виде «а если ещё всё наладится?» и совесть мучала — «мама же жутко расстроится».       Алёна позволила снова почувствовать себя живой. Подарила яркие эмоции. Заставила ураган в душе успокоиться. Она избавила Сашу от вечных душевных терзаний, напомнила какого это — жить без тревоги хоть иногда.       Поэтому Саша её и полюбила. Поэтому всё случилось так быстро. Если все другие дни до лагеря были совсем мимолётными, то с ней — они были длиною в целую жизнь.        Ей хотелось продлить этот момент, нахвататься воспоминаний. Она знала, что им не быть вместе — но поддавалась Алёне, оправдывая это тем, что они обе в этом нуждаются и совершенно забывая про все проблемы, их и в частности её окружающие. 

Часть 28.

      «Саша уже трясется крупнее, не стараясь этого скрывать. Подползает к Алёне и поднимает её футболку. Под рёбрами на молочной коже открывается глазам ужасный тёмный синяк, набирающий цвет и тянущийся вдоль почти всего живота. — Сколько раз он бил в живот, Алёна?»       У Саши внутри погасают все лампочки веры с счастьем и лопаются. Лопаются, разлетаются в разные стороны и изрезают её изнутри без анестезии, заставляя прочувствовать как впивается в органы, сердце и душу, каждый чёртов осколок.        Она смотрит на алёнино лицо: старающееся прикрывать болезненные ощущения маской равнодушия к случившемуся. Когда девчонка говорит — трещинка на её губе начинает расходиться и как-то очень уж стремительно кровит.        Перед глазами стоит жуткий чернеющий синяк и это добивает Сашу с концами. Она знала насколько и чем это чревато, сама на себе испытывала ведь! И эти знания изъедали разум и сердце, дополняя всё пониманием того, что если бы не она — Алёна этого всего не испытала бы.

***

      «— Александра Олеговна, было что-то? — все, кроме Алёны устремляют свой взгляд на неё и та неуютно ёжится.  — Нет, не было, конечно…»       «Они коротко обнимаются и расходятся по совершенно разным сторонам, не обменявшись больше и словом.» — Выгораживать тебя вечно я не смогу, — Света шумно вздыхает и трёт глаза. — Чем ты думаешь?!       Саша поджимает губы и невольно отступает чуть назад, всерьез пугаясь такого резкого повышения тона.  — Я подозревала, что вы… — женщина заминается и не договаривает. — Подозревала и теперь в этом убедилась! Скажи, просто чем ты думаешь?!  — Я… — только растерянно и может выдавить из себя Саша, не в силах сформулировать в мыслях хоть что-то.  — Я понимаю, что у вас с ней не велика разница по мозгам, но ты то всё равно старше! Бери на себя ответственность. Ты должна мыслить более здраво! — Светлана Михайловна качает головой и упирается руками в свой стол. — Ты же педагог! Ты для этой пошлости в эту профессию пошла? Наклонности такие или что?  — Нет, конечно! — с ужасом восклицает Саша. Эти слова прозвучали для неё так обидно и так неприятно, что вернулась и смелость, и голос — она говорит это грубо, и громко, едва не выкрикивая. — Ты не думай, что можно так спокойно совращать детей!  — Я её не совращала! — девушка вытирает с лица невольные неожиданные слёзы и с большим разочарованием смотрит на женщину. — Вы меня в педофилии пытаетесь обвинить, серьезно?        Света сверлит в ней взглядом решето и хмурится. Снова шумно вздыхает и что-то себя под нос шепчет. Что-то вроде «Боженька, дай мне сил». Саша в мыслях тоже просит у Боженьки дать Светлане Михайловне побольше сил, чтобы та вовсе её тут убила.  — Даже если опустить этот момент, — спокойно продолжает старшая вожатая. — Ты, конечно, меня извини, но муженёк у тебя не золото. Понимаю, что не по твоей воле всё это — но ничего не поделать. А ты к этому зверю ещё и Алёну затащила! Это из-за тебя ведь, получается, он к ней полез! Мне жаль, что ты в такой ситуации, но не тяни за собой её. Слышишь? Посмотри до чего всё дошло. Сегодня просто синяк, а завтра что? Перелом? Ладно перелом, а в третий раз что будет? Она вообще переживет? — Я знаю, Светлана Михайловна, я знаю…  — По тебе не видно.        Света внимательно смотрит на Сашу и что-то резко у неё в голове переклинивает. Она обходит стол, который их разделял и участливо обнимает трясущуюся Сашу, которая от безысходности к ней сразу же ответно льнёт. Прижимает её голову к своей груди и успокаивающе гладит, пока та дёргаться не перестаёт. — Ну всё, прекращай, Сашенька, — тихо говорит она. — Извини, если было грубо. Просто не хочу, чтобы Алёна пропадала. Да и ты тоже. В Москве вы точно не должны пересекаться, ты же понимаешь это?  — Понимаю…  — Вот и отлично. На тебе вся ответственность. Помни это. А теперь ступай.       Саша робко кивает и на негнущихся ногах спешит к выходу из светиного кабинета. Перед тем, как покинуть ненавистное место она еще раз оборачивается, потому что женщина задаёт у неё последний вопрос: — А сколько тебе лет, напомни, пожалуйста? — Мне семнадцать, — тихо отвечает Саша и выходит, мельком слушая вслед себе удивленные возгласы недоумения.

Часть 31.

      «Алёна терпит боль и ничего не говорит. Знает, что если скажет, Саша в себя придёт и осечется — или вовсе всё закончит, или станет нежнее; но ничего не говорит, потому что эта боль в какой-то степени ей нравится. Ей кажется, что на мгновение она перекрывает её душевные терзания и эту нескончаемую муку. Она сжимает ладонями смявшуюся простыню до боли в пальцах, пытается целовать Сашу сама, пытается убедить себя, что это также приятно, как вчера — но ничего не выходит. В уголках глаз скапливаются невольные слёзы от физической боли.»       Саша знает, что Алёне неприятно. В глубине души ей не хочется больше её трогать, но она не знает как всё прекратить.        Девушка сама к ней льнёт, сама её целует, сама глубже буквально насаживается на пальцы, а Саша не может смягчить свои действия или остановиться. Почему-то все негативные эмоции выплескиваются именно на Алёну, именно в такой ужасной, мерзкой, пошлой форме и она не в силах себя одёрнуть.       В моменте у неё не вызывают совершенно никаких чувств алёнины слёзы и слабые крики в собственное плечо. Будто бы так и должно быть, будто бы её девочка только этого и заслуживает.        А когда всё заканчивается, когда Алёна всё равно бескрайне доверительно ложится на её грудь и болезненно всхлипывает ещё с полчаса, она буквально себя ненавидит. Она боится себя, не узнаёт себя.        Она специально сделала ей больно… специально довела до слёз. Слушала приглушённые крики от неприятных ощущений и не останавливалась. Она была с ней грубой, резкой, не аккуратной, чтобы что..? Зачем, почему, для чего?        Она вела себя не лучше, чем Егор. Она стала хуже! Если его ещё что-то тогда остановило, то её — нет. Она стала хуже, чем свой собственный ночной кошмар. Прогнила до души; окончательно пала, потеряв ангельские крылья. Её девочка плачет от физической боли, беззащитно напугано сжавшись рядом, а она — не в силах даже извиниться перед ней, потому что сгнила до основания. 

***

      «— Прости меня, — тихо отвечает Саша и целует её в лоб. — Спи, я вернусь.       Алёна хочет возразить, но практически засыпает, потому что Саша всё таки задерживается возле неё, гладя по волосам и создавая мнимую иллюзию того, что она рядом.        Потом она получше укрывает её сползшим одеялом и снова извиняется. Алёна слышит её голос уже совсем отдаленно, как из под воды. Та ещё тихонечко всхлипывает, снова целует Алёну уже в щёку. И потом младшая не слышит уже ничего — то ли сон уже с концами утягивает в свои дали, то ли Саша уходит.» — Прости меня, малышка, прости, прости-прости-прости… — Саша бесшумно заплакала, с силой кусая губы, чтобы не зареветь от ужасной горечи в голос. — Я… я не хотела делать тебе больно, я не знаю что мной правило, — она слабо улыбается, потому что девчонка в полусонном состоянии сжимает её руку, неразборчиво что-то бормоча. — Ты всегда так меня идеализировала… а я никогда такой не была. Я… я сама себя боюсь. Мне так хочется умереть, если бы ты только знала… Я так устала.  Но я слишком слабая, чтобы сделать это. Я всё на что-то надеюсь, что будет лучше…. А лучше не будет уже никогда. Я поступала очень эгоистично, подпуская тебя к себе. Я думала… я думала может мне будет лучше, если я поддамся приятным чувствам… — она вытирает слёзы с щёк и гладит алёнину руку. — Ты обогрела меня своей любовью, я её чувствовала… и что я отдала тебе взамен? Блять… прости меня, Алёночка, — проводится тыльной стороной ладони по щекам девушки и одёргивает от неё руку. — Я искренне старалась отвечать тебе тем же, но… Господи, — она опять кривится в приступе новых слёз и трёт глаза пальцами. Невесомо целует Алёну в щёку и поднимается на ноги. — Я больше не сделаю тебе больно, правда. Прости меня за всё… не держи зла, пожалуйста. Хотя вряд ли я этого могу заслуживать… — трясущимися руками она забирает с нижнего ящика тумбочки свою тетрадь и ручку, подходит к двери. — Я люблю тебя. Прощай..?