Слепой мир

— На этом и случился конец нашей истории в Первомайском. А теперь, всё таки давай я дойду до того, что случилось десятого ноября прошлого года, — Алёна выжидающе смотрит на Лену, которая с большим трудом пыталась переварить в голове всё услышанное. — Нет, стой… расскажи… Что вообще с тобой было за все эти три года? — Лена подпирает рукой щёку и внимательно смотрит на несколько опешившую Алёну. — Вчера ты мне что-то рассказывала про лечебницы и цитировала проповеди. Нет, ты, если что, извини, но я не припоминаю, чтобы ты когда-то была верующей. — Я тебе это рассказала..? — Ты была вусмерть пьяная. Но я, если честно, тоже, поэтому я едва ли смогла вчера что-то разобрать.

***

— Ты выступаешь, — констатировал позади чей-то до жути знакомый голос и Алёна подскочила на месте, оборачиваясь к двери гримёрки.       Какого было удивление, ожидая абсолютно чего угодно, увидеть перед собой ни кого иного, как свою бывшую и излюбленную вожатую. — Лена? — Алёна улыбается и подбегает к ней, с ходу вешаясь на её шее с крепкими пламенными объятиями. — Как же я скучала, Леночка… Почему ты не отвечала на письма? — Адрес сменился.       Алёна поджала губы и понимающе кивнула. Чуть отошла и окинула девушку оценивающим взглядом. — Ты совсем не поменялась за три года, — тихо говорит младшая и снова не сдерживает улыбки. — А ты повзрослела, — подхватывает тему Лена. — Прекрасно выглядишь. — Спасибо и ты тоже!       Хотя Алёна знает и даже по выражению лица Лены видит, что выглядела она ничуть не лучше, чем тогда, в последнее лето в лагере. С того времени она совсем осунулась, похудела до нездорово торчащих костей. Кожа её имела меловую бледность и если бы не яркий макияж для выступления — можно было бы посчитать её за настоящего призрака. — Мне, если честно, мало кто вообще отвечал из лагерных, — тихо признается Алёна. — А если отвечали, то с неприязнью. Многие отвернулись от меня… после того, как Дима ушёл. Я думала, ты тоже. — Дурочка, — тут же протестует девушка. — Я тоже о тебе часто думала, но никак не могла тебя выловить. Когда писала в Челябинск — ты там отсутствовала, когда в Москву — тоже. — Да по-дурному всё складывалось… — махнула рукой Алёна и слабо улыбнулась. — Но я рада видеть тебя сейчас. Ты здесь какими судьбами? — Если честно, пришла набухаться… Увидеть твое выступление в баре, в котором я бываю чаще, чем в отчем доме — было более, чем просто что-то удивительное. — Я только и живу, чтобы удивлять, — ещё шире улыбается девушка и тихо смеётся. — Понравилось хоть? — Да, очень… Красивые песни, я в ужасном недоумении — почему ты выступаешь с такими песнями в барах? Это заслуживает целых стадионов! — Да ну, — Алёна заходится в смехе ещё больше. — Перестань льстить. — Я говорю от сердца. — В любом случае выступала я тут, в баре. Совсем одна — с гитарой, да и всё. У меня не так много аппаратуры с собой, так что… ты не будешь против, если я составлю тебе компанию сегодняшним вечером? Или она у тебя уже есть? — Конечно! Конечно, давай! Господи… не могу поверить в то, что это правда ты, Алёна! — радостно возглашает Лена и нетерпеливо переминается на месте, пока девушка собирается.       А потом стакан за стаканом, беседы за беседой — и вечер уже передал бразды правления ночи. С вонючего бара за разговорами они переместились к Алёне домой и там до утра так и остались, после того, как Лена вдруг резко решила вспомнить и поинтересоваться у бывшей подопечной об итоге её тайной, только в кавычках, лагерной любви.

***

— Ладно, — девушка вздыхает и тоже подпирает ладонью подбородок. — Тебе с какого момента рассказывать? — С лагеря.

***

Июль.

«Дмитрий

Александрович

Смирнов

07.04.1969 — 28.06.1985

Помним, любим, скорбим»

      Алёна смотрит на черно-белое изображение некогда хорошего друга на надгробии и сердце её раскалывается на миллионы маленьких кусочков. Она прикрывает глаза и сжимает кончиками пальцев край черного платья. Глаза тут же неприятно жжет, потому что до этого она ревела целую ночь. На гроб, с самым ужасным и омерзительным звуком в этом мире, падает первая земля.       Она растерянно оборачивается по сторонам и смотрит на такие же заплаканные, печальные лица. Смотрит на Мишу с Артёмом, которые стояли совсем рядом и взгляды их троих пересекаются. Первый протягивает ей руку и она хватается за неё, после чего падает в его объятия. Он ласково прижимает её голову к своей груди и она не противится, только сильнее прижимается к другу. Смотрит, как кладбищенские могильщики засыпают землей гроб и сама хочет, чтобы её сейчас засыпали также. — Они все знают? — тихо спрашивает она, потому что кажется, что все скорбящие вокруг люди смотрят именно на неё и уже продумывают как будет проходить самосуд над ней. — О чём? — отзывается первым Артём. — Что это я… что я Диму убила.       Миша отстраняется от девушки и они с Артёмом растерянно переглядываются, а потом вдвоем озадаченно пялятся на неё. — Дурная совсем чтоли? — Миша шумно вздыхает и обратно к себе её прижимает, хлопая по спине. — Ты ни в чём не виновата. Просто… просто так получилось. Сглупил он и всё. А спасти не успели. Так бывает, понимаешь? Если бы ты была фельдшером, который три столетия тащился с деревни — то можно было бы ещё тебя в его смерти обвинить. Но ты не врач, а обычная шестнадцатилетняя девчонка, так что прекращай эти мысли.       Алёна жмётся к Мише и через его плечо смотрит на Артёма, который печально поджимал губы и очевидно силился сейчас не разбиться. — Чего ты так на меня смотришь? — отзывается он и тоже ей в глаза смотрит. — Я ни в чём тебя не обвиняю.              Алёну трогают чьи-то до ужаса ледяные руки и она вздрагивает, вылезая из мишиных объятий. Поворачивается и видит перед собой митину маму — осунувшуюся, с синяками под ярко-красными глазами диаметром с космос. Она им троим слабо вымученно улыбается и тихо-тихо говорит: — Спасибо вам за всё, — она вытирает слёзы носовым платком и дёргается, бесшумно всхлипывая.       Алёне хочется её обнять и успокоить, но ей стыдно. Она думает, что друг умер именно из-за неё и сейчас, вешаться с гнусными объятиями на его убитую горем мать она просто не имеет права.       Миша с Артёмом высказывают ей слова соболезнования и готовность помогать митиной семье, если в этом будет необходимость. А девчонка поджимает губы и только напоследок шепчет: — Извините за всё.

***

Август.

— Здравствуйте, а Алёна дома?       Алёна слышит из коридора голоса друзей и устало хныкает, подтягивая к груди колени. — Дома она. Но вряд ли она выйдет к вам, — отвечает тоскливый ирин голос и девчонка сжимает до боли в пальцах старого плюшевого медведя, который за всё её время пребывания в Москве ужасно ей осточертел. Обнять было некого, поговорить не с кем — и всё вечно выливалось на бедного допотопного мишку, который, зараза, никогда ничего не отвечал. — А зайти к ней можно? — Да заходите…       Через мгновение в комнату залетает Артём, а вслед за ним об порог запинается Миша. Они вдвоем застывают, пялясь на Алёну, которая даже не встала с кровати и даже не нашла в себе сил просто повернуться к ним. — Привет, чё киснешь опять? — Привет, — отзывается тихо она. — Сами знаете. — Да ну, всё по Сашке страдаешь? — от части раздраженно вздыхает Артём и Алёна, хоть на него и не смотрит — знает, что он разочарованно развёл руками.       Алёна молчит и утыкается лбом в мягкую макушку мишки. — И ты вот прямо целыми днями лежишь и просто смотришь в стену? — Вчера ходила на занятия… — Ого, ты всё таки пошла на подготовку к консерватории? — Я хотела спросить про Сашу.       Оба парня шумно вздыхают, а Артём упомянутую девушку хоронит под тоннами отборного мата. — Спросила? — Спросила. — И что? — Мне сотый раз дали её старый адрес и сказали, что больше ничего о ней не знают. — А ты на что надеялась? — Не знаю.       Что-то с грохотом падает и Алёна всё таки слабо поворачивается. Артём уронил её чашку. Он неловко улыбнулся ей и чудом уцелевшую кружку поставил обратно на стол. — Выглядишь ужасно, — комментирует её вид Миша и пользуясь моментом подходит ближе. — Я знаю. — Исхудала вся, — хмыкает Артём, быстро перебравшись к ним. — Ты вообще ешь что-то?       Алёна невольно смотрит на комод около кровати на котором уже часов пять совсем не тронутым стоял принесенный тётей завтрак. Друзья следят за её взглядом и смотрят туда же. Между собой переглядываются и синхронно недовольно качают головой. — Ну всё, Алёна, прекращай! — восклицает Миша, не выдержав и кладёт руку ей на плечо. — Пошли гулять. Там солнце светит, тепло… до речки сходим. Хватит уже умирать тут. — Я не хочу. Мне плохо. — От того и плохо, что в сорняк тут превращаешься! — подключается Артём. — Всё, пошли. Тебя никто не спрашивает.       Они заставляют её сесть. И с горем пополам она садится, но сразу же обессилено опирается на стенку и суетливо обнимает свои колени, сжимаясь в мизерные размеры. — Я никуда не пойду, — шепчет она, снизу-вверх глядя на парней. — Да почему?! Ты вечно страдать по этой дуре собралась?       Алёна смотрит на Артёма уничтожающим взглядом и тяжело дышит. Кусает губы и качает головой. — Ну вот. Так что пошли, скоро лето закончится, а ты так и не погуляла по Москве ни разу. — Да не хочу я! — резко почти кричит она и ещё сильнее вся сжимается. — Мне больно! Мне пусто, мне гадко, я каждый день хочу сдохнуть! Да, я хочу увидеть Сашу; да, я надеюсь, что мы ещё будем вместе — и ничего не могу с этим поделать! Мне ничего кроме этого не хочется: ни есть, ни пить, ни спать, ни гулять, блять, ничего! — она вытирает с глаз невольные слёзы и прячет глаза в коленях. — Уходите. Уйдите, пожалуйста. — Алён, — спокойно обращается к ней Миша и садится на край кровати, чтобы поравняться с ней уровнями. — Она тебе использовала и бросила! Вы не будете вместе. Ты можешь только смириться, скучать тише и научиться просто помнить! — Она меня не использовала, вы не знаете… — Прекращай быть такой наивной, Лёль. И живи дальше.

***

Ноябрь.

      Алёна очередной раз просыпается раньше всего дома и пьёт на кухне терпкий холодный кофе, который заварила ещё вчера. Будить никого свистящим чайником не хочется, да и впрочем, ей совершенно всё равно что и в каком виде пить — главное хоть немного взбодриться и найти силы заставить себя сходить в школу.       Вчера не нашла — и теперь вот, на спине саднили багровые полосы не то от отцовского ремня, не то от шнура — она так и не разобрала, а вчера не успела на экзекуционное приспособление взглянуть и глазом, слишком уж всё случилось быстро.       Она наблюдала в окно за теми отчаянными людьми, которые в пять утра спешили на автобус и искренне им завидовала. Они находили мотивацию куда-то идти даже в пять утра, а она почти каждый день — не может прийти даже к пятому уроку.       Когда допивает своё откровенно ужасно-блевотное зелье — моет кружку слабеньким напором ледяной воды(потому что чтобы добиться горячей нужно ожидать этого крайне долго) и уходит назад в свою комнату.       Одевается в школьную форму, заплетает волосы, сваливает в портфель учебники и просто ждёт. К семи встают мать с отцом, в половину восьмого — уходят. Алёне в школу к восьми, идти от силы минут пять, но она подходит к двери, как только хлопается за родителями дверь. До школы полчаса и всё это время она тупо смотрит на своё пальто, силясь его надеть. Её с головой сжирает всепобеждающий ужас и тревога — поэтому она его так и не натягивает на себя. Она не находит в себе силы выйти из дома и в девять, когда начинается второй урок, и в двенадцать, когда начинается пятый.       Вечером её бьют по не зажившим ранам уже точно ремнём — он потом будет стоять у неё перед глазами всю ночь: такой жутко чёрный, из грубой кожи и с тяжёлой металлической пряжкой. Она чувствует как с новой силой лопается её собственная кожа, как расходятся вчерашние раны и безвольно дрожит от страха перед озверевшим за последний месяц отцом, у которого кончились все силы терпеть целыми днями тупо рыдающую дочь. Из дома та всё время не выходит, получается чудом если она хоть один раз за неделю появляется в школе, чтобы сдать домашку. Зато всё это время к ним домой ходят её одноклассники, чтобы учителям причину пропусков доносить и эту самую домашку передавать. И если учителям отмазки про болезнь хватает, то соседям — точно нет. Они обсуждают их семью без умолку — а такое терпеть уже точно непозволительно!       Алёна хочет себя перебороть, но не может. Не хочет этих ссор с родителями, хочет нормально закончить школу; но ей совершенно пусто в душе и она боится всего подряд. И этот страх вкупе с пустотой творит необъяснимые вещи, владеет ей полностью и не позволяет уйти в прежнюю жизнь, обременяя всё вокруг страшными и жуткими формами.       Она как-будто бы застряла в терновнике. В бесконечных порослях терновника, которым не было конца. Любое движение приносило неописуемую боль, раздирало шипами кожу, но и стоять на месте было не лучше — колючки никуда не исчезали, чем больше проходило времени — тем глубже они впивались в конечности и внутренности со всех сторон. Она не видела выхода. Везде только шипышипышипы.

***

Декабрь.

— Мам, — Алёна стопорится у входа в родительскую комнату и со страхом изучает спину матери, стоящей у окна. Та оборачивается и спешно кивает головой, мол, «чего?». — Я люблю девушку.       Женщина какое-то время ошарашено молчит и шатко подходит к ней спустя пару минут натяжного молчания. В этот момент она очень злая, очень напряженная и Алёна уверена, что та желает её ударить, хоть этим всегда и занимался исключительно отец. Но прежде, чем та успевает что-то сделать или сказать — девчонка вешается ей на шею и прижимается к её груди. — Мам, мне так плохо, — судорожно начинает шептать она. — Мам, мне очень плохо. Я не хочу больше это чувствовать, я не могу сама с этим справиться, — она начинает плакать и с силой кусает губы. — Мамочка, пожалуйста, найдите врача… мам… избавьте меня от этого… помоги мне.