Бремя Милосердия

Ночь с 33 на 34 Йат, форт Гира Моона, мыс Ветров, Ламбитская марка. У парня были крашеные волосы. Говорят, эта мода пришла в Эрендер из-за моря, от ламбитов - они там все красятся, делают татуировки, натирают кожу каким-то маслом и вообще чего только не вытворяют со своей внешностью... Надо же, сколько ненужных мыслей может промелькнуть в голове за один миг. У парня были крашеные волосы. Почему-то это было важно, в глаза так и бросались тёмные корни, отросшие из-под искусственных блондинистых прядей. Он смотрел на них не отрывая глаз. На них, а не на пистолет. Он не представлял, что драка будет такой. Это было как в рефлекторе, как в книгах про Землю - только наяву. Поначалу ему было очень страшно. Потом он вошёл в раж. Желание причинить вред опьяняло, и он больше не чувствовал боли, получая удары... Всё вокруг смешалось: кто-то кого-то остервенело бил головой о камень, кто-то пинал ногами чьё-то тело, кто-то лежал на земле... А потом внезапно оказалось, что все стоят и смотрят на него, а он направляет дуло в затылок крашеному блондину... Рука с пистолетом словно сведена судорогой. Он чувствует, как напрягся этот парень - конечно, не знает, что пушка стреляет силиконовыми шариками. Он выстрелит. Пусть этот ублюдок хотя бы на одну секунду почувствует - каково это! Он выстрелит, и силиконовый шарик долбанёт этому уроду в его крашеный затылок. Только почему-то он не может сделать ни одного движения. Оружие... В его руке оружие. И он должен выстрелить в человека. Нет... Это же только силикон. Это же только игра. А они смотрят. Они думают, что он слабак, не мужчина. Что он - не их круга... Что он как девчонка... Вот сейчас Дэн скажет: "Этот только и умеет, что играть. В игрушке рисовать драки и бои за справедливость. А как доходит до того, чтобы реализовывать свои идеалы в реальной жизни - так опускает руки..." Дэн шагнул к нему. - Дай-ка ствол, - произнёс он. Грохнуло, шибануло назад. Тёмные корни и белобрысые отросшие волосы... И красное. И серое. Повсюду... А потом крашеный стал заваливаться вперёд... Он не помнил, как спустил курок. Он не помнил, о чём он думал в этот момент... Кажется, о том, что он не может позволить Дэну себя опередить, что нужно доказать - он смог... Он точно знал, что не думал о Лёхе. И о крашеном парне, кажется, тоже не думал. Он думал о силиконе. Там должен был быть силикон... Силикон, а не боевые патроны. Теперь он не мог отпустить пистолет. Он хотел отбросить его, но не мог разжать руку - пальцы не слушались. Повсюду серое и красное. Горло сжалось. Он проглотил слюну, ещё одну, но от этого стало только хуже. Подступило к гортани. Он задыхался. Упал на четвереньки, и его стало рвать. Мёрэйн резко сел на полу, схватившись за горло и хватая воздух. Болела голова. Все внутренности ходили ходуном. Взяв контроль над телом, кое-как удалось унять тошноту. Он со стоном рухнул обратно на пол. Висок взорвался пронзительной, пульсирующей болью. Перед глазами всё побелело. - Вэддан кричал? С вэдданом всё в порядке? Надо будет нарушить ламбитский обычай и вместо плетёной циновки повесить на входе в свою келью дверь. С замком изнутри. - Со мной всё в порядке, мастер Гоода, - ответил Мёрэйн шёпотом, который ему самому показался воплем. - Мне просто приснился кошмар. - Вэддан Мёрэйн имеет невысокое мнение о мастере, если думает, что мастер не понимает, что означают кошмары вэддана. Случилось что-нибудь важное? Произошло преступление? Иногда мастер Гоода напоминал хищную птицу, которая кружит и высматривает падаль или лёгкую добычу. Вот сейчас Мастер Стражи был особенно похож на такую птицу. А ещё Мёрэйна никогда так сильно не раздражала его манера изъясняться, подражая мастеру Оррэ Таита. Последний говорит обо всех, включая себя, в третьем лице по той причине, что для рацио каладэ чуждо восприятие понятий "я" и "ты", мастер же Гоода стилизировал свою речь намеренно. Мысль о том, чтобы хоть в чём-то походить на д’анаари, была для Мастера Стражи сладкой... Как говорят в народе, - сладкой, как меарийское прикосновение. - Считает ли вэддан, что необходимо подготовить к рейду отряд Стражи? - Нет, мастер... - Каждое слово стоило невероятных усилий. - Это не здесь. Это Эрендер... Анвер. С трудом поднявшись, Мёрэйн уставился в темноту. Над морем бушевал шторм. Внизу грохотало море. Он был одним из двух живых существ на форте, кто после случившегося остался в стороне от хаоса и суматохи, не изменив обычному распорядку дня. Вторым был вернувшийся под вечер мастер Оррэ Таита, д’анаари. Этот наставник воинов из расы каладэ даже не заметил, что с воротами форта что-то не так. Когда ему рассказали о случившемся, он сделал жест, могущий, в переводе на человеческую систему невербальных сигналов, означать пожатие плечами, и сказал, что не в силах понять того возбуждения, которое испытывают люди, когда кто-то пытается прервать линию их биологического существования. - Зачем вы меня искали, мастер Гоода? - спросил Мёрэйн. - Мастеру нужно поговорить с вэдданом, - старик очень плавно для своего возраста опустился на пол и едва уловимо поморщился. Едва уловимо, но Мёрэйн, в отличие от него, способный видеть в темноте, заметил это выражение, сопровождавшее чувство досады от необходимости садиться на холодный каменный пол: циновок и покрывал в келье Мёрэйна не было. Как не было и лампы, чтобы зажечь спасительный свет, который отгородил бы от темноты безвременной зимней ночи. - Братству удалось выяснить, что за оружие было у убийцы, - не теряя своей обычной важности, сообщил старик. - И что же? - Дематериализующее устройство. Делитер - уничтожитель существующего. Ордену известна такая технология, не так ли? - Нет. - Мёрэйн вспомнил, как пару часов назад докладывал магистру Ордена о происшествии. Ему стало крайне не по себе, когда он заподозрил, что даже магистр Альвэ не знает, с чем ему довелось столкнуться на ламбитском форте. Впрочем, о том, что знает, а чего не знает магистр Альвэ, Мёрэйну, как всегда, оставалось только гадать: магистр не имел обыкновения делиться своими мыслями, вместо этого он имел обыкновение расспрашивать других об их мыслях, из-за чего Мёрэйн всегда чувствовал себя не на высоте. - Орден знает только, что мы имеем дело с изобретением Тени, - сказал Мёрэйн вслух. - Вот как? - Заинтересовался мастер Гоода. - Откуда, пусть вэддан расскажет, Ордену известна информация, ведомая исключительно особым службам Империи, специалисты которых потратили годы работы на изучение ресурсов Соседей?.. Мёрэйн с трудом подавил в себе поднимающееся бешенство. Когда он плохо себя чувствовал, человеческая глупость могла его иногда раздражать. - Специалистам служб не пришлось бы тратить годы на разведку, - процедил он сквозь зубы, - если бы специалисты служб сообразили бы, что дематериализация основывается на физике информационных полей Ти, Центрального Меа, которая ещё не изучена человеческой наукой... - Он остановился, увидев подавленность старого человека. Вспомнил о том, что Гоода родился в начале третьей антавы, и добрая половина его жизни прошла до открытия доктора Уаилдбона. - Простите. Дело в том, что ти-технологиями на данный момент обладает только одна из цивилизаций нашего мира. Тень. - Неужели? - Взгляд, который самому Гооде казался пронизывающим, вперился в Мёрэйна. "А старик знает больше, чем понимает", - подумал тот. - Я сказал - технологиями, мастер Гоода, - подчеркнул Мёрэйн. - Если вы о моём... ммм... умении… моём и мне подобных… то, видите ли, мы проделываем такие вещи без помощи каких-либо устройств, улавливаете разницу? Если бы Ордену было так нужно вас убить, как вы только что предположили, - как вы думаете, вы бы сейчас разговаривали со мной? Мастер Стражи сжал губы и сцепил пальцы. Ему было холодно в продуваемой зимним ветром, пустой келье ведуна. Ему было неприятно сидеть на голом полу и беседовать в кромешном мраке с существом, которое, в отличие от него, может видеть в темноте. Ему было здесь очень и очень неуютно. Какое-то время они молчали. - Братство в затруднительном положении, - проронил наконец старик. Очевидно, решил пока отложить версию причастности Ордена к покушению на его жизнь. - Что Ордену известно о том, с чем мы столкнулись? "Так бы сразу", - подумал Мёрэйн. - У каждой вещи, которая существует в материальном мире, - сказал он вслух, - есть свой информационный код. Без него вещь не может существовать. Это Слово, прописанное в Тексте реальности - в Меа - на одном из высоких уровней информационной структуры. Мы называем этот уровень Меа словом Ти. Он на две ступени выше полей Сэйда. Мёрэйн сделал паузу, потому что старый мастер снова едва уловимо поморщился: разговоры о тонких материях были ему неприятны. - Мне продолжать, мастер Гоода? - Пусть вэддан продолжает, - важно кивнул старик. - В мирах, цивилизации которых не имеют прямого доступа в Меа, есть так называемые компьютеры, - продолжил Мёрэйн. - Вы наверняка о них читали. Мастер Гоода кивнул, вяло удивившись осведомлённости вэддана. Далеко не все коменданты Стражи читали произведения Виспера. - Компьютеры - это примитивные устройства для обработки информации, интересные, однако, тем, что по своему принципу работы они во многом прозревают принцип алгоритмов работы с Меа. Для того, чтобы на экране появился шарик, программист пишет программу шарика - полный набор информации о шарике. Этот информационный код хранится в компьютерной памяти в виде файла, текст которого показался бы любому непосвящённому набором иероглифов непонятного языка. И, одновременно, благодаря ему существует шарик, видимый на мониторе - объект понятный и узнаваемый. Мёрэйн протянул руку. В воздухе над его ладонью, ярко вспыхнув всеми цветами радуги во тьме, повис шарик. - Информационный слепок шарика, - продолжал Мёрэйн, - создан в Меа на уровне Ти, уровня формул. Он составлен вот здесь, - Мёрэйн показал на свою голову свободной от шарика рукой, - прожит, запечатлён, сформулирован вот здесь, - рука указала в центр груди, - и проявлен здесь, - рука обвела вокруг. Благодаря этому вы видите то, что видите. Более-менее ясна аналогия? Мастер Гоода недовольно кивнул, и Мёрэйн в который раз внутренне отругал себя за неумение вести диалог. - Чтобы убрать какую-то вещь - необходимо знать её код, её Имя, как принято говорить у тех, кто работает с Меа. А потом стереть это Имя из Текста. Шарик над рукой Мёрэйна исчез, и келья снова погрузилась во мрак. - И что происходит? - Спросил мастер Гоода. - Что происходит с вещью? - Она исчезает... - Мёрэйн невольно сделал паузу, не столько ради эффекта, сколько подбирая слова, дабы этот эффект смягчить, - исчезает из ткани реальности. Импульсная волна расщепляет сам информационный прототип вещи. Материя распадается на уровне субмельчайших частиц, высвобождая некоторое количество энергии. Он внимательно глянул на старика, определяя, какое впечатление произвело сказанное. В своё время самому Мёрэйну это знание далось тяжелее всего. Небытие приводит в ужас, если попробовать постичь его смысл. Понять, что ворота не разрушились, не разбились на мелкие кусочки, а именно перестали быть - страшно... Но Гооду, похоже, впечатлило другое. - И каково количество энергии, получаемое таким способом? Мёрэйн пожал плечами. - В зависимости от того, каких масштабов был объект... Например, дематериализация ворот форта Гира Мооны при наличии соответствующих трансформирующих устройств была бы способна обеспечить, к примеру, электричеством всю территорию Ламби на несколько недель... Очевидно, Тень создала эту технологию для избавления от технических отходов... "И на случай конфликта с недоразвитыми расами", - мысленно добавил Мёрэйн. Вслух при людях такое говорить не стоило. - ...И получения энергии для обеспечения своего быта. - Если бы человек только владел подобным... - Прошептал Гоода не то в ужасе, не то в благоговении. - Мастер Гоода, эта вещь сейчас при вас, ведь верно? - Резковато прервал старика Мёрэйн. Гоода вперил в него неподвижный взгляд. - Отдайте его мне. Мёрэйн протянул руку. Черты Мастера Стражи перекосились. Он поспешно встал. Мёрэйн скользящим движением поднялся тоже. В проёме окна над морем змеёй прошла молния, и на миг келья высветилась ослепительным светом, по полу метнулись длинные тени. - Отдайте его мне, - напевно повторил Мёрэйн. Главнокомандующий попятился, зажав кулак в складках ассари. Мёрэйн шагнул к нему. Он знал, что в наступившей после сполоха темноте старик всё равно чувствует тяжесть его взгляда. "Не заставляй меня это делать, - мысленно взмолился Мёрэйн. - Только не сейчас". - Отдайте его мне, мастер Гоода, - повторил он в третий раз, очень мягко. - Именем Ордена. Небо в окне разорвала ещё одна молния, белая вспышка вновь высветила келью, и в её свете Мастер Стражи увидел не тот образ, в котором он знал вэддана Мёрэйна. Вместо лохматого мальчишки с ясными синими глазами перед ним стоял некто - резкое, суровое лицо, глубокие провалы глаз, пряди с проседью... Незнакомец был выше и сухощавее Мёрэйна, облачён в длинное одеяние жреца. На груди у него горела серебром восьмиконечная звезда. Не в силах вымолвить ни слова, мастер Гоода вынул из складок ассари прозрачную трубку и протянул её. Вспышка погасла, и келья провалилась во мрак. В темноте запечатанная в перчатку рука того, кто стоял перед мастером, мягко взяла предмет. - Спасибо, мастер Гоода. "Ещё и издевается, нежить", - яростно метнулось в голове у Гооды. Он гадал, не было ли привидевшееся галлюцинацией. Мёрэйн вздохнул. Старый мастер понятия не имел, что слышал сейчас искреннюю благодарность. Как и не знал о том, что произошло бы, не отдай он чужестранное изобретение по доброй воле. - Необходимо выяснить, каким образом к человеку попала засекреченная техника Чужих, - нарушил главнокомандующий затянувшееся молчание. - Мастер Гоода допросит заключённого. - Я допрошу его, мастер, - сказал Мёрэйн, сделав ударение на первом слове. - Завтра на рассвете. Старый мастер без лишних споров (а это было на него не похоже) простился с ним. Оставшись один, Мёрэйн выскользнул из кельи и отправился в грот. Там его никто не потревожит. Опустившись на песок, он положил перед собой прозрачную трубку. Небольшой прибор из нанопластика ещё помнил лёгкие прикосновения тонких, многофаланговых и многочисленных пальцев на отростках перепончатых крыльев, заменяющих руки его изготовителям. Куда более нежные, чем прикосновения человеческих пальцев. Всё пульсировало их энергией - многие и многие существа касались прибора на его веку. Долго Мёрэйн смотрел на вещь, долго касался её, перемещая сознание по уровням Меа. Он изучал информацию о каждом атоме, каждом электроне, каждом кванте материи прибора, о функциях каждой мельчайшей его частицы. Он узнавал, кем он был создан, о чём думали его создатели в тот момент, какое у них было настроение и физическое состояние, как были в тот миг расположены звёзды и какая погода царила в мире. Его сознание неторопливо изучало каждый мем этой информации - пока он не стал устройством по имени делитер, пока не понял отдельно взятый, именно этот делитер, пока не овладел сутью этого делитера и не нашёл Слово этого делитера. А затем он удалил Слово из Текста. Небольшой прибор из нанопластика исчез, не оставив следа. Мёрэйн поднялся и вышел из грота на скалу. Внизу ревело море. В разломах скал гулко вздыхали волны. Мёрэйн подошёл к краю, развернулся спиной к пропасти, раскинул руки и упал навзничь. Так падают в мягкую перину. Он упал спиной в мягкую перину, о которой только что подумал. Перину из облаков. Белые, посеребренные звёздным светом, они бугрились мягкими складками, вздымались холмами, башнями и горами самых причудливых очертаний. Какое-то время Мёрэйн валялся, подкидывая вверх пушистые хлопья. Потом, поднявшись на ноги, побрёл к горизонту по колено в облаках, обходя взметнувшиеся вверх облачные горы и клубящиеся облачные расщелины, а кое-где с разбега перепрыгивая через разрывы, в которых на головокружительной высоте внизу бушевало море, подсвеченное молниями. Гроза клубилась ниже, под корнями облачных гор. Вверху раскинулось небо с зимними созвездиями. Мёрэйн не смотрел на них: звёзды Сэйда обманчивы. Здесь у него были другие ориентиры. Одна-единственная Звезда влекла его сейчас, и он шёл по протянутому к нему тонкому лучу незримого света, словно по серебряной путеводной нити. В физическом мире даже для современных кораблей нужен не один день, чтобы покрыть расстояние между континентами. Не говоря уже о том, что в физическом мире не походишь по облакам… Но в Сэйде шаг невесом, а дальние пути коротки. Вот внизу показался берег Эрендера - восточного континента. Вот блеснула ширь реки Тайн, своими каналами и проливами делящей на двенадцать частей столицу Империи, Анвер, Город-над-рекой. Со следующим шагом перед глазами Мёрэйна возникло окно во флигеле высокого старинного здания. Мёрэйн потянулся к окну, опёрся руками о деревянную раму. За рамой была комната, сочетавшая черты кабинета и гостиной. Освещённая тёплым светом камина и канделябров, со стенами, сплошь завешанными картинами, с мягкими, глубокими креслами, с лимонным деревом у окна и роялем в глубине, она была настолько же уютна, насколько аскетична была его собственная келья. В креслах за покрытым узорной скатертью столом сидели двое мужчин. Один из них, улыбчивый и светловолосый, в свободной белоснежной блузе с пышными рукавами и чёрных брюках, непринуждённо развалился в кресле, закинув ногу на ногу. Он держал в пальцах высокий бокал. Вторым был болезненного вида человек в сером костюме, с нервным лицом и неестественными движениями, он зябко кутался в плед. Ночь с 33 на 34 Йат, Анвер Зябко кутаясь в плед, Морис Эрванд пытался понять, почему всё-таки он принял это приглашение. Когда его ладонь легла в бледную, прохладную ладонь человека в плаще, ничего особенного не произошло, со стороны, должно быть, это выглядело как самое обычное рукопожатие двух мужчин, и длилось оно, как того требуют правила вежливости, всего пару мгновений. Но кое-что необычное всё-таки случилось - не в мире вещей и событий, что-то произошло с Морисом. Потому что за эти пару мгновений он пережил эмоций больше, чем за последние десять лет. Его словно пронизал разряд тока - но как если бы ток был не болью, а запредельным, непередаваемым наслаждением. Из всего знакомого Морису это было сравнимо только с оргазмом - но притом лишено каких-либо эротических переживаний. Наслаждение это вообще оказалось не плотского, не физического происхождения - то был сильнейший эмоциональный экстаз. Мгновенно, ярко и беспричинно Морис ощутил себя так, словно его душа была умирающим растением в тёмной, нежилой, позабытой всеми комнате - и вдруг кто-то раздвинул шторы, распахнул окно - и всё его существо залили солнечным светом и потоками живительной влаги. Он почувствовал себя так, как если бы вдруг услышал прекраснейшую музыку - нежную и радостную одновременно. Отчего-то вдруг вспомнилось детство: зелёная лужайка из какого-то родительского отпуска в деревне, мама в лёгком платье, смеющийся папа с корзинкой грибов... Промелькнуло воспоминание о первой влюблённости - не образ, а лишь вкус самого чувства - робкого, чистого, восторженного... На глаза Мориса навернулись слёзы. Ему хотелось, чтобы это не заканчивалось... Никогда. Но тот, кто назвался Джейслином О-Монованом, убрал руку. И снова валил снег и светили фонари. Морис стоял перед ним потрясённый. По лицу его собеседника невозможно было определить, знает ли он о том, что Морис только что пережил. Он небрежно натянул белую перчатку и затянул шнуровку на запястье. - Быть может, продолжим беседу в более подходящем месте, мистер Эрванд? - Просто предложил он. - Я живу совсем недалеко, на Госпитальной. - Но на Госпитальной, вроде, нет ничего, кроме, собственно, госпиталя, - не слишком учтиво брякнул Морис. - Именно. Вот туда я вас и приглашаю, - улыбнулся господин О-Монован. - Исключительных дел Имперский госпиталь. Я врач. Морис вздохнул с облегчением. Он вспомнил. Имя собеседника ему было действительно знакомо в связи с медициной - не то в газетах писали о талантливом хирурге с такой фамилией, не то так звали кого-то из светил здравоохранения. Всё встало на свои места - и аристократические манеры, и костюм, и даже экстравагантное поведение незнакомца: знаменитостям свойственны причуды... Всё объяснимо… Кроме необычных чувств Мориса. Должно быть, это нервное... После того, как тебя несколько минут назад чуть не засосало в поле дикрадвигателя - будешь немного неадекватен... Померещится всё, что угодно... Хоть бы только этот почтенный господин не обиделся на его глупое поведение! - После того, как вас несколько минут назад чуть не засосало в поле дикрадвигателя, ваша реакция вполне естественна, сударь, - сказал доктор. Морис вздрогнул. - А вы так и не ответили на моё предложение. - Лечь в клинику? - Переспросил Морис. - Но ведь Исключительных дел госпиталь занимается только тяжелобольными... - Считайте это просто приглашением в гости, - улыбнулся доктор. Морис поймал себя на мысли, что никогда не встречал раньше такой светлой и обаятельной улыбки. - Я живу при клинике, и мы могли бы чего-нибудь выпить вместе - не обязательно алкогольного - а после вы бы воспользовались услугами нашей гостевой комнаты. Вам необходимо прийти в себя. - Я очень благодарен вам за заботу, - сказал Морис искренне. Он колебался. Подумал о Тэйсе. Затем вспомнил о работе... А потом совершил крайне нетипичный для себя поступок - принял решение послать куда подальше и работу, и разборки с братом. И сделать то, что ему действительно хочется. А ему действительно хотелось позволить себе расслабиться за чашкой чаю. Он не признавался себе в другом желании - ещё хоть немного побыть рядом с этим странным человеком… И - быть может, ещё раз ощутить это. То, что он ощутил при его прикосновении. Они пересекли пустынную мостовую, затем свернули, и вереницу дальних фонарей на набережной заслонили деревья Госпитального сада. Пройдя через сад, доктор О-Монован отворил дверь бокового крыла огромного старинного здания, которое занимал имперский госпиталь. Миновав множество лестниц и коридоров, пройдя через пустую в этот час и полутёмную приёмную (Морис заметил уютные кресла вокруг небольших столиков и фрески, в полумраке тянущиеся по стенам), они вошли в кабинет доктора. Здесь горел камин, было тепло и царил полумрак. Новый знакомый Мориса принялся зажигать свечи в двух больших канделябрах по бокам рояля. Фитильки упорно не хотели загораться, и доктор ругался сквозь зубы. - Наверное, отсырели? - Предположил Морис. - Не проще было бы сделать фиброновое*, или хотя бы электрическое освещение и отопление? - Не люблю ничего искусственного, - отозвался доктор. Он справился с канделябрами. Поначалу упрямившиеся, под конец они вспыхнули так, словно стремились ужалить пальцы, и хозяин кабинета помахал в воздухе обожжённой рукой. - Нет ничего более целебного, чем соприкосновение с живой стихией... - Я бы не сказал, что это соприкосновение у вас получается, - язвительно заметил Морис. Он терпеть не мог выпендрёжа (а чем ещё можно назвать свечи в век высоких технологий?). - Да, точно, - подтвердил доктор весело. - Шемы* не слишком в ладах со мной. "Ещё и мифологией увлекается, - подумал Морис. - Небось, и стихи пишет…" - Мифология зачастую очень точно описывает мир, - продолжал доктор. - Как древние люди умели подмечать то, до чего наука дошла только после признания существования Меа - например, что стихии - это живая энергия, и у каждой из них своя душа и свой характер. Вот, возьмите плед. - О, благодарю вас. Завернувшись в пушистый плед, Морис откинулся в мягкое кресло. Потрескивал камин. За окном всё валил снег. Взгляд Мориса скользил по стенам, увешанным картинами. Картины были разные, как по размеру, так и по технике исполнения, по жанру, стилю, и даже по степени завершённости: от карандашных набросков на листе бумаги до внушительных полотен в тяжёлых резных рамах. Больше всех выделялась одна - не то так падал свет, что взгляд сразу обращался к ней, не то так велико было мастерство художника, создавшего образ столь живой, что, один раз бросив на него взгляд, глаза возвращались к нему снова и снова. Это был портрет молодого мужчины, скорее юноши. Бледная кожа, падающие на лоб слегка курчавые чёрные волосы, перехваченные у основания лба кожаным ремнём, слегка вздёрнутый нос гордеца и тонкий, твёрдый рот аскета, прямые чёрные брови и голубые глаза - про него можно было бы сказать "красавчик", если бы не волевая твёрдость, читающаяся в выражении взгляда. Что-то в этом взгляде было неуловимо странным, а что - Морис понять не мог. Он даже вздрогнул, встретившись глазами с портретом - такой естественной была картина, что создавалась иллюзия, будто с полотна смотрит живой человек. Тёмный фон работы и резкие тени наводили смутную мысль о ночной непогоде. - Должно быть, ваш родственник? - Зачем-то предположил Морис, кивнув на портрет. С чего он так подумал, он сам бы не смог сказать. - Да, - коротко ответил доктор. - Вы не похожи, - заметил Морис. - Только внешне, - бросил доктор. - Вы и к музыке, вижу, не равнодушны? - Морис кивнул на рояль: разговор о портрете явно не понравился хозяину. - Да… Немного. - Но ведь это мешает больным, - сказал Морис. - О, в этом крыле только служебные помещения, которые пустуют в то время, когда я обычно играю - то есть, по ночам, - объяснил доктор. - По ночам, когда в мире становится тише, меня посещает вдохновение. - Вы вообще любите искусство, судя по всему. - О да. Вы же знаете, что созерцание прекрасного способствует улучшению здоровья. Как врач, я не могу игнорировать это. Морис напрягся: "Созерцание прекрасного наполняет прекрасным ваше информационное поле. Ваше информационное поле формирует ту жизнь, которой вы живёте", - гласит один из основных постулатов илипинга. Сейчас все относятся к илипингу слишком серьёзно, особенно врачи… - По крайней мере, это точно не может повредить, - закончил доктор с улыбкой. - Не слишком любите говорить на тему илипинга? - А вы проницательны. - Это часть моей работы. И почему же, позвольте спросить? - О, должно быть, любопытство - тоже часть вашей работы. - Не без этого. Морис тут же пожалел о своих словах. Его охватила неловкость, боязнь, что доктор обидится. Он взглянул на него, но по лицу его собеседника не скользнуло ни тени. Меатрекер доктора дал сигнал. - Ужин привезли, - сообщил тот и отправился вниз встречать разносчика. Морис не мог вспомнить, чтобы он связывался с меморестораном. Доктор вернулся скоро и поставил на стол большой поднос с едой: здесь был суп, жаркое в глиняных горшочках, сыр и несколько палочек хрустящих хлебцев. Довершал всё горячий шоколад. - Вы просто волшебник, - Пошутил Морис. Ароматы еды и исходящее от неё тепло заставили его широко улыбнуться. - Сколько я вам должен? - Забудьте, - доктор уселся в кресло напротив Мориса. Портрет "родственника" оказался при этом прямо у него за спиной. - Вы мой гость, я сам вас пригласил, к тому же я нисколько не испытываю недостатка в средствах, уж поверьте. Угощайтесь. Морис попытался было возразить, но хозяин решительно пресёк эти попытки, и они принялись за еду. Доктор ел с таким наслаждением, чувственно смакуя вкус, что Морис впервые за долгое время ощутил настоящий аппетит. Доктор оказался отличным сотрапезником: разговор, который они вели за едой, был непринуждённым, приятным и интересным Морису, и только глубоко после того, как ужин плавно перетёк в неторопливую беседу у камина, Морис обратил внимание на то, что единственной темой этого разговора является он сам. Он никогда не относился к болтунам и тем более не любил изливать душу. А уж незнакомым людям - вдвойне. До этого вечера он никогда бы не подумал, что способен вот так невзначай рассказать первому встречному всю свою историю. ...Ему было десять лет, когда доктор Уаилдбон, в тот день ещё мало кому известный учёный, стоял на кафедре почёта, принимая из рук Третьего Императора Премию Мира за вклад в развитие человечества. В том же году книги о материализации мыслей, ментальной энергии, тонких телах и сверхматериальной реальности окончательно перекочевали из отделов эзотерики и околонаучных мифов в отделы научной литературы; на учебниках и монографиях, базирующихся на парадигме материализма, появился гриф "устар.". Когда Морису было пятнадцать, были разработаны первые меатрекеры - устройства, открывающие доступ к информационным базам данных напрямую через сознание человека; министерство здравоохранения официально взяло курс на овладение методами информационной медицины; были открыты первые центры илипинга; имя Уаилдбона было на устах у всей Империи, им называли звёзды, города и модели информационных устройств, сменяющие друг друга с такой быстротой, что рынок не успевал уследить за ними. Ещё год спустя все каналы СМИ транслировали обращение к стране Императора, прошедшего курс инфокоррекции ДНК. В тот год Император праздновал свой сто четвёртый день рождения, устроив в честь праздника масштабные спортивные состязания, в которых сам принимал участие наравне с двадцатилетними кандидатами. В семнадцать лет Морис закончил школу вместе с теми, кому было пятнадцать - новые технологии обмена информацией позволяли усваивать знания быстрее. Курс меафизики был введён в образовательную программу имперских школ, к счастью Мориса, на последнем году его обучения, так что он был освобождён от экзамена по этому непонятному предмету. В восемнадцать лет Морис однажды утром проснулся гражданином другой цивилизации: человечество, незадолго до этого удостоенное контакта с представителями иных видов, было признано и получило статус цивилизации Трансцендентного Интеллекта, Империя вошла в Содружество Развитых рас. Когда Морису исполнилось двадцать пять, его мать, пройдя курс коррекции ДНК в клинике информационной медицины, стала выглядеть моложе него. А несколькими годами спустя Морис перестал и вовсе узнавать её. Морис был из тех, кто вечно не успевает, да и не хочет гнаться за безумными веяниями прогресса. Окончив школу, он спрятался от сумасшедшей современности в тишине филологического факультета Академии: здесь, среди старцев, днями напролёт дискутирующих об особенностях употребления какого-нибудь глагола среднеэллаинского языка, было спокойно, надёжно, ясно... Морис почти не заметил, как пролетели годы студенчества. Защитив диссертацию, он обнаружил себя в совершенно незнакомом мире. Книги, излагающие постулаты фундаментальной науки, по которым некогда учился Морис, не просто исчезли из научных отделов. Они исчезли вообще, потому что в Империи больше не было типографий и издательств печатной продукции. Использование и производство бумаги прекратилось. Книготорговые сети по всей стране стали закрываться первыми. За ними настал черёд продуктовых магазинов: меморестораны и продбазы с системой мемозаказов были созданы чуть позже, чем мемобиблиотеки. Последними с улиц городов исчезли магазины хозяйственных принадлежностей, промтоваров и типовой одежды - всё это теперь можно было заказать, синхронизировавшись с виртуальным торговым каталогом. Канули в прошлое многие технологии - почти всё, что раньше достигалось с помощью сложных технических операций, теперь было доступно одним усилием мысли. Были упразднены десятки специальностей и видов деятельности - в них пропала надобность. Большая часть знаний и навыков Мориса оказались невостребованными. Зато кругом требовались другие знания и навыки, о которых он имел только смутное представление. В новом мире с потрясающей скоростью обесценивалось образование: это раньше необходимо было проучиться десять-пятнадцать лет, чтобы достичь уровня знаний, положенного современному человеку. Следовало зубрить, запоминать и повторять затем, чтобы потом на каком-нибудь званом вечере прослыть интеллектуалом, процитировав высказывание философа, почившего с тысячу лет назад, на мёртвом языке давно погибшей страны. В новом мире было достаточно синхронизироваться - и ты будешь знать всё, что знает об интересующем тебя философе ТРИП, Трансрегиональное Информационное Поле. Иными словами - всё, что знали и знают об этом философе множество поколений, множество людей, терпеливо накапливавших знания в течение веков, - всё это будет в твоей голове, только запроси. Был пересмотрен подход к образованию. Младшему брату, Тэйсе, в школе уже не преподавали ни математику, ни физику, ни естествознание, ни право, ни историю с географией - но его и его однокашников учили, как пользоваться ТРИПом, чтобы получать все необходимые в жизни сведения с помощью синхронизации. В новом мире оказались не нужны специалисты по мёртвым языкам. Зато требовались аналитики, систематизаторы, модераторы, синхронизаторы, ТРИП-навигаторы, оптимизаторы поисковых систем, мемопрограммисты, илипмейкеры. Морис остался за бортом жизни. Пока он корпел над трудами давно умерших мыслителей и переводил с мёртвых языков стихи поэтов минувших эпох, новое знание ломало, сминало и рушило вековое, такое привычное и, казалось, незыблемое здание его представлений о мире. Сначала он попробовал преподавать, одновременно лелея робкую надежду начать научную деятельность на кафедре. Но нововведения, связанные с переходом на новую научную парадигму, вкупе с закулисными интригами в кандидатских кругах Академии скоро привели его к нервному срыву. Тогда он попробовал искать работу по специальности, затем - хоть как-то связанную с его специальностью, а после - хоть какую-нибудь. Уверившись, что филологи с кандидатской степенью в современном мире никому и нигде не нужны, он, непосредственно оказавшись перед перспективой голода и долгов, устроился в офис торговой базы товаров широкого потребления. Работа, которую ему поручили, была предельно проста. - Да, вы не поверите. Карточки с характеристиками щёток для чистки обуви и тому подобной ерунды... Простой наборщик информации... Вот оно - единственное применение высшему академическому образованию, диплому, кандидатской степени. Двадцать лет учёбы. Чтобы заполнять карточки. Морис удивился тому, что только сейчас обнаружил - или позволил себе обнаружить? - что работа ассоциируется у него раздражением, которое, впрочем, давно уже, после длительных раздумий об увольнении, колебаний и выстраданного решения ничего не менять (исходя из соображения, что "куда ни пойди - везде будет то же самое"), сменилось тупым отвращением к жизни, а затем - апатией. И только сейчас он осознал, что ненавистный офис был единственным местом, ради которого он выходил из дома. - Это не жизнь, доктор. - Заключил Морис. - Вы можете спорить со мной, но это - не жизнь. Доктор не спорил. - Почему же вы не займётесь чем-нибудь другим? - А чем, скажите на милость?! Все остальные специальности сейчас требуют знаний чёртовой меафизики и навыков работы с чёртовым ТРИПом. - Знания можно получить. - И вы представляете, как я буду выглядеть на курсах? Нет уж, спасибо. Да и вряд ли я смогу усвоить всё это. Мне тридцать шесть, и я уже не молод... - Вы ведь когда-то хотели писать, не так ли? Морис почувствовал, как к горлу подступает горечь. Морис вырос среди книг, "книжный ребёнок", влюблённый в словесность. Ещё в детстве мечтал сам стать писателем и когда-нибудь поставить свой собственный томик на полку. Но печатные книги ушли в прошлое вместе со всеми остальными вещами, когда-то такими привычными и знакомыми, - полными толчеи рынками и супермаркетами, бумажными деньгами, почтовыми открытками, школьными учебниками... Всё это навсегда осталось в недосягаемой стране его детства - там, где всё ещё было как надо, там, где он был счастлив. Там, где он всё ещё любил свою мать. - Писать? Вы шутите. Литература умерла. В юности, в годы студенчества, он писал стихи, участвовал в литературных кружках и даже подумывал взяться за роман. Однако сейчас Морис уже давно ничего не сочинял. Зачем?.. - Литература умерла, - повторил Морис. - Осталась мемобиблиотека произведений так называемых современных литераторов. - Но среди них, возможно, есть и настоящие литераторы? - спросил доктор. - Не может же быть так, чтобы все без исключения писали плохо, посредственно и бездарно. - Во-первых, - пожал плечами Морис, - дражайший ТРИП напрочь убил возможность хоть как-то отделять хороших писателей от плохих. Раньше качество литературного произведения оценивали специалисты издательств. Если вы пишете плохо - вас не опубликуют. ТРИП даёт возможность публиковаться всем кому не лень. А оценивает толпа. Глупая, вульгарная толпа, не имеющая никакого представления об искусстве. Лет десять назад Морис пробовал публиковаться на одном из литературных порталов. О том позорном опыте он никому не рассказывал. Рассказ, который он тогда написал, представлялся ему маленьким шедевром, сравнимым если не с произведениями тех гениев, на которых равнялся Морис и которые уже многие антавы ничего не могли сотворить, но неминуемо должен был превзойти произведения писателей-самоучек: всех этих домохозяек и бывших полицейских, решивших после сокращения штатов применить знания психологии в мирном русле и взяться за перо. Его ждало самое ужасное, что могло произойти. Его просто не заметили. Рассказ не получил ни одной отметки "понравилось", ни одной оценки, ни одного комментария. Тогда он, разъярённый, решил обратить на себя внимание. Он зло, жёстко и профессионально раскритиковал почти все работы форума, попавшие в поле его внимания. Особенных результатов это не принесло. Конечно, нашлась пара-тройка единомышленников, согласных с его возмущением относительно упадка современной литературы и обесценивания художественного мастерства, которые прочли его рассказ. Впрочем, в комментариях доминировала тема порицания окружающей бездарности с лёгкой толикой комплиментарного восхищения "настоящими литераторами, которым, увы, суждено остаться непризнанными в современном царстве посредственности и пиара", обсуждению же самого рассказа толком не нашлось места. С тех пор Морис никогда больше не пробовал публиковать своё творчество. Правда, периодически, после особенно несправедливых нападок начальства, полных взаимных упрёков разговоров с матерью или других случаев, заставлявших его ощутить себя ничтожеством, в Морисе просыпался филолог. Он вспоминал о своём великолепном образовании, высоком уровне культуры и даже о запрятанном на самое дно сознания честолюбии. Тогда он заходил на какой-нибудь литературный портал и разносил в пух и прах творения молодых авторов, вкладывая в разгромные критические комментарии все свои знания и навыки владения словом... Порой получались весьма интересные дебаты, и тогда Мориса посещало редкое чувство удовлетворённости жизнью. Но потом всё кончилось. Имперские государственные программы, направленные на гармонизацию информационных полей, взяли под контроль взаимоотношения в открытом виртуальном общении. Троллинг был запрещён... Так у Мориса был отнят последний шанс почувствовать себя филологом. - А во-вторых, - Морис передёрнул плечами, сбросив плед, потому что ему стало слишком жарко, - во-вторых, искусство и в самом деле деградировало. Где новые литературные шедевры? Где гениальные сочинения современных композиторов - такие, что заслушаешься? Где картины, которые поражали бы воображение, вводили бы в трепет, как творения великих мастеров прошлого? - На мой взгляд, всё зависит от вашего воображения, и только. Это оно решает, что способно его поразить, а что нет. - Моё воображение, - вздохнул Морис, - уже ничто поразить неспособно. - Вы уверены? - улыбнулся доктор. - Вы не думали о том, что жизнь может быть совсем другой?.. - "Достаточно изменить свой образ мыслей", - закончил Морис, цитируя рекламный проспект центра илипинга. - Спасибо. Можно, конечно, широко улыбаться, восемьдесят восемь раз в день повторять аффирмацию: "я счастлив"… Надеяться, что это поможет… Но я не такой оптимист. Я предпочитаю быть… умным человеком. - Разумеется. Чтобы показаться умным человеком в обществе, проще всего говорить то, с чем в этом обществе принято соглашаться. В эпоху, когда умами народа властвовала церковь, очень умно было быть ортодоксально верующим. В эпоху второй антавы, когда научные достижения разгромили церковную догму, - было умно быть атеистическим материалистом. Но пессимистом умно быть в любую эпоху: всегда и везде люди охотнее поддержат вашу мысль о несовершенстве мира, чтобы пожаловаться на собственные проблемы, чем разделят вашу радость. Тут вы не оригинальны. - Я не стремлюсь быть оригинальным. Я просто говорю то, что есть... - И что же есть, по-вашему? Морис устало отвернулся от огня, потрескивающего в камине. За окном всё валил снег. - Ничего хорошего. Невозможно быть счастливым, когда жизнь печальная. - От чего же она печальная? - А разве это не очевидно? Всё кругом переживает упадок. Вся человеческая культура. Человечество само привело свой путь к логическому завершению. - Эсхатологические фантазии свойственны человеку, сколько стоит мир, - вздохнул доктор. - Эта основана на реальности. Вы просто посмотрите кругом. - Ну… - Доктор оглянулся, словно восприняв фразу Мориса буквально, - ничего особенного не вижу. По сравнению с временами рабства, Инквизиции и мировой войны - вроде так даже неплохо. - Порой мне кажется, что даже войны были лучше, чем то, что творится сейчас. Тогда хоть люди были на людей похожи… Во что-то верили. К чему-то стремились. Мы же теперь на каждом шагу кричим, что сами творим свою реальность - и мы растоптали всё, что было свято для наших предков: религию, философию, искусство, науку... Мы превращаем наших матерей в юных девушек, а девушек - в юношей, мы занимаемся сексом отнюдь не с целью продления рода и пресекаем возможность беременности на уровне информационного слепка организма. И повсюду ТРИП. Мы живём в ТРИПе. Там, а не в реальной жизни, происходят все волнующие нас события. Всё виртуально, неестественно, суррогатно... На самом деле, мне бы хотелось посмотреть, как этой цивилизации придёт конец. - Хотите, чтобы наступил конец света? - Участливо спросил доктор, таким тоном, каким спрашивают: "хотите ещё печенья?" - Я не знаю, чего я хочу, - покачал головой Морис. - Я смертельно устал. - Это просто зима, - сказал доктор, поглядев в окно. - Время, когда вся жизнь замирает, а мы получаем возможность задуматься над тем, кто мы такие. Время зимы - это, сударь, время испытания. Время зверя. - Какого зверя? - Морис, увлечённый предыдущей темой, был сбит с толку странными словами. Вместо ответа доктор кивком головы указал на окно. Морис поглядел: снег перестал падать, и в разрыве облаков ярко сияли огромные звёзды ближней метасистемы. Созвездие Йат. Пятнадцать ослепительных точек, складывающихся в фигуру косматого чудовища. - Ах, вы про звёзды... - Про них тоже. - Вы, случайно, в Бога и Владычицу не верите? - Почему бы и нет? Морис вгляделся в спокойную улыбку доктора. Вспомнил приверженцев Канонической церкви. Ничего общего. - И как же вера в высшие силы сочетается с илипингом? - Морис не удержался от сарказма. - Не вижу причин, почему они могли бы конфликтовать, - пожал плечами доктор. - Религия считает божественный промысел единственной волей, которой дано творить реальность, - заметил Морис. - Но религия не отвечает на вопрос: что если божественный промысел был в том, чтобы наделить человека волей преображать реальность, выступая соавтором Бога, - сказал доктор. - Вы утверждаете, что знаете ответ на этот вопрос? - усмехнулся Морис. - В Меа хранятся несколько тысяч вариантов ответа на него. - Если начистоту: я не люблю разговоры о Меа. - Не любите? Или не хотите о нём знать? - А что я могу о нём знать? - Морис покачал головой. - Когда-то Истиной общепринято было считать Бога, а наука считалась ересью. Потом религия и наука поменялись местами: наука заявила, что Бог - выдумка церковников, и даже объяснила причины возникновения, социальные задачи и механизмы действия этой выдумки. Затем заговорили о том, что парадигма науки может объяснить далеко не всё, тогда подняли голову всевозможные эзотерические учения и околонаучные теории, которые наперебой доказывали несостоятельность и ущербность материализма. А потом открыли Меа. Поле. Это знание смело ко всем чертям и религию, и науку, и эзотерику, и психологию, скомкало, скатало вместе в один шарик и стало играть этим шариком в футбол. В Бога можно было хотя бы верить или не верить. Физические законы можно было понимать или не понимать. Но Меа - не то, о чём уместно говорить "верю" или "не верю". И его, в отличие от законов физики, нельзя изучить и понять… Все говорят о нём. Но где оно, это Меа? Кто видел эти поля информации в действии? Разумеется, мы имеем илипинг и информационную медицину! Случаи исцеления, чудесного обретения семейного счастья, богатства и прочих благ якобы убеждают нас в том, что методики информационного моделирования работают. Но где доказательства того, что в этих случаях работают методики, а не самоубеждение пациентов? Откуда нам знать, что успешность илипинга обеспечивают именно объективные закономерности, а не слепая вера людей, которые идут в илипинг-центр за панацеей от всех бед? - А разве есть разница? - искренне удивился доктор. - Получается, успешность чего бы то ни было - это вопрос веры? - жёстко сказал Морис. - Ну и ну. Казалось бы, человечество уже достаточно цивилизовано для такой позиции. Вера была дискредитирована ещё в эпоху становления научной мысли. В наше же время человек мыслящий понимает, что Бог реален только исходя из того, что он имеет представление о Боге, думает о Боге - и Бог существует лишь потому, что он его придумал... И то же самое - со всеми остальными явлениями. И что это? Очередная гипотеза, морочащая головы? Где гарантия, что всё это не является таким же заблуждением, как и все предыдущие парадигмы мышления? - Гарантии нет. - Но если нет гарантии - как можно строить что-то на таком фундаменте? Получается, что Бог, Владычица, вселенский Логос, мировая справедливость, сакримы, призраки, магия, духи, Ивет, влияние звёзд на моё настроение и прочая чушь, которой люди забивают себе голову - всё это есть только вымысел, построения, которые человек создаёт сам себе для того, чтобы жить в иллюзии упорядоченности, заслониться от факта того, что от него ничего не зависит. Человеку не хочется думать, что вся его жизнь, весь мир, всё, что он знает, - всего лишь череда случайностей, хаос вещей и событий, сам по себе не имеющий никакого смысла. Поэтому человек придумывает смысл этому всему, облекая его в красивые теории. Только и всего. Вы, конечно, должно быть, не согласны со мной. - Я не вижу вашу точку зрения конструктивной, только и всего, - сказал доктор, по-прежнему ровно, так, как если бы Морис посоветовал ему приобрести вещь, которая ему не подходит. - моя приносит мне, да и не только мне, гораздо больше пользы, чем принесла бы ваша. - Пользы?! - Морис изменился в лице. - Так вот какой у вас критерий истинности? Не важно, соответствует ли представление о мире тому, как есть на самом деле - главное, чтобы оно приносило пользу?! - Разумеется, - сказал доктор. - Я думаю, что представление о мире, которое приносит пользу - то есть, такое представление о мире, которое наполняет жизнь человека смыслом и побуждает его пытаться изменить себя и мир в лучшую сторону - намного предпочтительнее такого представления о мире, которое заставляет человека считать всё бессмысленным и, следовательно, бесцельно влачить своё лишённое назначения существование. - Выбирать концепцию мировоззрения исходя из критерия выгоды - это, всё же, оригинально. - А мне это кажется разумным, - сказал доктор. - И не лишённым остроумия, не так ли? - Значит, вам в действительности абсолютно всё равно, что истинно, а что ложно? - спросил Морис. - Вам всё едино - Бог ли, Владычица ли, или языческие боги, или элементарные законы физики! Вам безразлично, является ли мир творением Высшего Разума или просто хаосом взаимодействия вещей. Вы будете верить в то, во что вам попросту удобнее верить - и даже не собираетесь отрицать этого факта? Да вы, в таком случае, куда больший циник, чем я! Он тут же замялся, ему стало неудобно от сказанной фразы. Вдруг это оскорбит доктора? Доктор не оскорбился. Наоборот, его сказанное, кажется, развеселило. - Вот циником меня ещё никто никогда не называл, - улыбнулся он немного восторженно, так, будто Морис сказал ему комплимент. - Поверьте, это действительно интересно. Вы редкий собеседник, мистер Эрванд. - Получается, вы ни во что не верите. - Это лучше, чем никого не любить. - Я не могу никого любить, - вздохнул Морис. - Почему? - Просто спросил доктор. - Не вижу кого-либо, кто бы делал то, что достойно восхищения. - Вот как? - Хозяин искренне удивился. - А я всегда думал, что любить человека - не значит восхищаться тем, что он сделал. Любить - значит видеть его ценность, не требуя большего, но вдохновляя его на большее своей верой в то, что он на это способен. Любить - не значит хотеть чего-либо от него, любить - значит хотеть для него того, что сделает его счастливым. Не желаете ли выпить кое-что горячее, мистер Эрванд? Морис, уставший от дискуссии, кивнул. Доктор удалился куда-то в смежную комнату. Морис остался сидеть в кресле у камина, его взгляд скользил по картинной галерее. Он был настолько расслаблен, что во время недолгого отсутствия доктора почти уснул в кресле. Очнулся он внезапно от ощущения взгляда. Чьи-то цепкие, колючие глаза словно пронизывали его насквозь. Морис панически огляделся: в комнате он был один. Почему-то снова его взгляд упёрся в странный портрет, и показалось, что чернявый, бледный юноша смотрит ещё мрачнее. И его глаза будто бы потемнели, из голубых став тёмно-синими... Может, что-то изменилось в освещении? Морису стало не по себе, и он был очень рад, когда доктор вдруг появился в дверях. - Что с вами, мистер Эрванд? У вас бледный вид. Он поставил на стол поднос с необычным прибором: длинный, плавных очертаний сосуд, над которым поднимался тонкий ароматный пар, и два высоких бокала были не похожи на чайную посуду и выглядели экзотично. Материал, из которого был сделан прибор, тоже был необычным - вроде фарфора, только ещё тоньше и глаже, хотя при этом прочнее и тяжелее. И сосуд, и бокалы были украшены выпуклыми узорами в виде волн и при свете свечей переливались перламутром. - Меня... Меня напугала ваша картина, - совершенно неожиданно для себя признался Морис, чувствуя себя полным дураком. - Вот эта, с портретом вашего родственника. Надо отдать должное гениальности художника, писавшего этот портрет. Я почувствовал себя так, словно он на меня смотрит, представляете? И он вымученно рассмеялся, полагая, что шутка, в контексте предыдущего разговора, получилась довольно удачной. Доктор с нежностью посмотрел на портрет и улыбнулся. - Благодарю вас за комплимент, но, право, я не считаю этот портрет удачной работой. Сколько я ни старался, но не смог вполне выразить достоинства оригинала. - Так это ваша работа?! - Восхитился Морис. - Вы не только врач и музыкант, но ещё и художник! - Каждый врач - немного художник, - усмехнулся доктор. - Вы, всё-таки, говорите странные вещи для врача... - А вы говорите странные вещи для материалиста. Подумайте: вы почувствовали себя так, словно на вас кто-то смотрит... Берегитесь, мистер Эрванд: так вы ещё допустите и то, что у человека помимо материального тела есть ещё и душа, а там недалеко и до того, чтобы поверить в Меа... Морис, конечно, смутился бы такому заявлению и даже, может быть, обиделся, если бы не добрая, полушутливая интонация, с которой всё это было сказано, а зелёные глаза доктора не искрились при этом светлой весёлостью. - Вы правы, - подхватил Морис, тоже полусерьёзно. - Так и действительно в призраков поверишь. А вы? Верите в призраков, доктор? - Разумеется. Я с ними каждый день общаюсь. - Ценю ваше чувство юмора, - сказал Морис. - Послушайте. Да, я признаю, что высказался чересчур эмоционально, быть может, задел вас, за что прошу прощения. Но, надеюсь, это всё же не повод насмехаться надо мной... Скажите, - Морис кивнул на портрет, снова украдкой посмотрев в лицо страшному юноше. - А этот мальчик, он... жив? - Живее многих прочих, - улыбнулся доктор. Протянув руку к портрету, он сделал движение ладонью - словно погладив нарисованный образ по волосам. - Хотя… Что есть жизнь и что есть смерть? Всё относительно... Зависит от того, кем являетесь вы сами и откуда смотрите. Но пора уделить внимание напитку, не так ли? Когда Морис пригубил бокал, он моментально забыл обо всём на свете - такое наслаждение вызывал вкус и аромат напитка. Это оказался вовсе не чай, а составленный из множества душистых трав настой с множеством цветочных и пряных оттенков, среди которых доминировала одна, вязко-пронзительная, нота. По всему телу разливалось тепло, а ум необыкновенно прояснился - словно небо, долго затянутое тучами, внезапно расчистилось. Морис никогда не пробовал ничего подобного. Напиток сильно расслаблял. Он не заметил, когда, в какой момент, его восприятие действительности изменилось. Тело стало будто бы легче: он почти его не чувствовал. Ощущение было такое, словно ему сейчас ничего не стоит воспарить над полом комнаты и, выйдя в окно, отправиться гулять по воздуху... Он не ощущал не только недавней боли - он не чувствовал даже материальности своей кожи. Зато ощущения обострились неимоверно - он вдруг увидел в комнате множество деталей, которых сначала не заметил. Что-то произошло со слухом: он слышал обрывки чьих-то разговоров, хотя в комнате никого не было, кроме него и молчавшего в этот момент доктора. Что-то произошло со зрением: вещи вокруг светились. Нет, не так, как светится фонарик - просто на каждом предмете лежал словно бы блик света, какое-то сияние, которое не было его собственным, но в то же время было присуще ему, как бывает присущ одежде запах её владельца. Этот эффект на разных предметах был различным. Одни вещи в комнате "сияли" еле заметно, тогда как фортепиано, например, просто купалось в "сиянии". Но больше всего поразило Мориса лимонное дерево, что росло в кадке у окна: оно оказалось окутано целым облаком света, источаемого каждым его листочком. Этот живой свет струился и колыхался, тянулся к доктору, словно стремился коснутся его, погладить. А сам доктор... Он был окутан ореолом свечения. От него исходило такое мощное сияние, что Морис просто не мог взглянуть в его лицо. Удивительно, но Морис не испытывал сильных чувств. Он был спокоен и ощущал предельную ясность восприятия: все детали, частички быта и повседневной обстановки складывались в завораживающее полотно жизненного момента, прекрасного и неповторимого в своей простой красоте. Потрескивание камина и свечей было невыразимо красивым, сочетание картин на стенах, столь разных на первый взгляд, оказалось идеально гармоничным... Ночь за окном, полная снега, была исполнена торжества и очарования. Золотистый блик от свечи на узоре бокала был так прекрасен, что на глаза наворачивались слёзы. Морис внезапно понял, что захлёбывается от удивительного чувства. Это звенящее внутри, разрывающее чувство прекрасного словами он бы выразить не смог, разве что сказал бы - "так должно быть. Так просто должно быть. Жизнь должна быть такой". Как он мог не видеть, не воспринимать всего этого раньше? Он взглянул на своего собеседника и подумал - почему он до этого момента не видел некоторых деталей его одежды? И как он мог не видеть вот эту серебряную звезду, сверкающую у него на груди? Восьмиконечная звезда мягко серебрилась в свете свечей. Сам доктор улыбался, пристально глядя на Мориса. А за его спиной, между ним и портретом на стене, стояла тень... Юноша сошёл с портрета. Его бледное лицо, так хорошо изученное Морисом, было теперь объёмным, причудливая, чужеземная одежда оставляла открытыми точёные сильные руки, увитые замысловатыми татуировками. Тёмно-голубые глаза, прищурившись, пристально глядели на Мориса - и Морис чувствовал себя так, словно с него снимают плоть, глядя прямо в душу. Бледные ладони лежали на плечах доктора. Морис закричал и пролил напиток. Горячие капли обожгли его руку, и он вскрикнул. Ошарашено уставился на хозяина кабинета. Тот сидел на прежнем месте, как и минуту назад, расслабленно закинув ногу на ногу. Портрет голубоглазого юноши висел за его спиной. Никаких рук на его плечах не было. Никакой звезды на груди - тоже. Вещи вокруг были совершенно обычными. И лимонное дерево невинно стояло у окна. Морис сжал пальцами виски. Его охватила паника. Легко отрицать возможность сверхъестественного. Пока не столкнёшься с ним в реальности. - Легко отрицать возможность сверхъестественного, пока не столкнёшься с ним в реальности, - произнёс доктор. Эта фраза никак не относилась к их текущему разговору. Зато в точности повторяла мысль Мориса. - Ещё бокальчик, мистер Эрванд? Морис ошарашено поглядел на своего собеседника. Выглядел доктор совершенно обычно, смотрел всё так же непринуждённо, ничто в его лице не намекало на то, что происходит что-то странное. - Нет... Благодарю. - "Нет, это всё бред, - думал Морис. - Наваждение. Наверное, у меня жар..." Жара у него не было. Морис прислушался к своим ощущениям и тут вдруг понял: у него же ничего не болит. Совершенно. Горло, которое весь вечер слово резало бритвой, не давало о себе знать. Насморка не было. Он чувствовал себя совершенно здоровым. - Зря вы так, - сказал доктор. - В Эрендере многие дорого бы дали, чтобы попробовать настоящий ромари. - Ромари?! - Морис изумлённо воззрился на графин. - Так это был ромари?! Ромари, "Слеза просветления", ламбитский напиток, проясняющий сознание и раскрывающий барьеры восприятия человека, был легендой. О нём многие говорили, но никто в Эрендере его не пробовал: рецепт ромари был испокон веку тайной ламбитских ведунов, его знали только посвящённые. Конечно, в некоторых эрендерских кофейнях можно было заказать "настоящий ламбитский ромари", но сбор трав, подававшийся под этим названием, по мнению ламбитов, даже близко не напоминал оригинал... - Да, ромари. Почувствовали что-нибудь необычное? - Доктор прищурил зелёные глаза. - Признаться, да. - Материалисты-учёные прошлых антав, изучавшие его свойства, называли это словом "галлюциноген". Они объясняли эффект тем, что вещество, состоящее в основе напитка, действует на нервную систему, порождая галлюцинации, при которых человек воспринимает как действительность игру своего воображения. Современными учёными доказано, что вещества, содержащиеся в соцветиях ромы, всего лишь открывают двери восприятия реальности на других - надматериальных - уровнях. Мозг человека в обычном состоянии способен воспринимать реальность лишь частично, он снабжён защитным барьером, ограждающим его от воздействия определённой информации. Рома снимает этот барьер. Человек, находящийся под воздействием ромари, может воспринимать Сэйд - это нижний из уровней Меа, первый надматериальный уровень реальности, слой тонкой материи. Иногда его ещё называют Сумеречная Зона. Он поставил на стол пустой бокал, подошёл к окну и, отворив его, уселся на широкий подоконник. За окном в темноте опять валил снег. Доктор достал из портсигара толстую сигарету, прикурил от зажигалки, с наслаждением затянулся, выдохнул дым в окно. - Не предлагаю вам, мистер Эрванд, вы ведь не курите. Ну? Как, получили ответ на свой вопрос? - На какой вопрос? - Насчёт веры. Верить и знать - разные вещи, но не взаимоисключающие. Вы можете считать, что напиток вызывает галлюцинации. А можете считать, что он даёт возможность видеть объективно существующие, но не доступные обычному сознанию вещи. Объективно то, что вы видите или субъективно? Бог существует, потому что вы его придумали, или Он есть сам по себе? Скрывается ли в моей картине что-то помимо того, что способно увидеть в ней ваше собственное воображение? Вопрос в том, верите ли вы во что-нибудь кроме существования своего собственного разума. Если вдуматься, ответ не столь уж важен. Важно то, к чему вас приводит этот ответ. Морису вдруг стало стыдно. Почему-то он отчётливо припомнил, как шёл по набережной, проклиная весь мир. Он с изумлением посмотрел на своего собеседника, этого странного человека, не похожего ни на кого из тех, кого он встречал раньше, открытого - и одновременно таинственного; мягкого - но исполненного силы. - Я никогда не знал моего биологического отца, - внезапно сказал он. - Моя мать из поколения борьбы за СЛС*. Но отчим стал мне как настоящий отец. Я называл его только "папа"... Мы познакомились, когда мне было пять лет. Он был славным человеком - таких людей мало, на самом деле… Он не должен был так рано уйти. После того, как его не стало, всё пошло не так. И я до сих пор не могу понять - почему?! Если есть это вот Меа, и если нашими судьбами вообще управляют какие-то там законы - почему?! Все любили его, а он любил нас - маму, меня, своё дело… У нас была идеальная семья, и... Морис остановился, потому что потерял мысль. Он не мог вспомнить, к чему вдруг начал говорить всё это. - Где ваш брат? - Что, простите? - Где ваш брат, мистер Эрванд? Тэйсе? Морис вздрогнул. Он вспомнил о том, что кто-то звонил ему, пока он шёл по набережной. - Я не знаю, - сказал он раздражённо. - Откуда мне знать. Я не его телохранитель, чтобы отвечать за то, где он шляется. - Это правда. Для этого нужно сначала научиться отвечать за себя. - Вы правы, - смутился Морис, вспомнив свой безумный монолог под метелью. - Даже сам не знаю, что это на меня нашло. Тут лежат люди, у которых не хватает рук или ног, или опухоль лёгких. Вот стоит попасть в такое место, как эта больница - как сразу понимаешь: есть на свете настоящие страдания, а сам-то просто дурью маешься... Мистер О-Монован глубоко затянулся. - Ну почему же сразу - дурью? Если человек страдает - у него всегда есть на то причина. Всё на свете имеет причину, абсолютно всё. - И какая же у меня причина страдать, по-вашему? Доктор какое-то время молча курил, глядя в окно. - А вы-то сами как думаете? Морис помолчал. - Я не знаю. Если разобраться, у меня всё в порядке. Но всё это - бессмысленно… Я что-то делаю каждый день, а жизнь... Она проходит мимо. Я могу притворяться, что то, что я делаю, имеет хоть какой-то смысл, но знаю, что это будет лишь притворством... Я живу на одном сплошном "надо". Надо ходить на работу, надо зарабатывать деньги, надо быть в форме... Надо тянуть брата. Надо звонить матери. Мне всё осточертело. У меня нет личной жизни. И здоровья, судя по всему, скоро тоже уже не будет. Я старею. Я не нужен своей матери. Я не нужен даже моему брату, несмотря на то, что он от меня зависит. Я, по большому счёту, по-настоящему никому не нужен. - По-моему, это никак не менее серьёзно, чем опухоль лёгких, - тихо произнёс доктор. - И что же мне теперь делать посоветуете? Разобраться в себе, написать длинный список желаний и шагов, которые нужно предпринять для их осуществления? Или написать собственный реквием, как советуют психологи? - Эпитафию, - поправил доктор. - Впрочем, реквием тоже можно попробовать. Композиторский дар порой открывается неожиданно, - он улыбнулся. - Это я знаю по себе. Прищурив глаза, он выдохнул дым в открытое окно и вытянул туда руку. Когда он протянул ладонь в сторону Мориса, на ней блестели пушистые мерцающие снежинки. - Красота, правда? И каждая грань каждого из этих кристалликов исполнена смысла. - Я не вижу никакого смысла. - Смысл есть во всём. - В чём же вы видите смысл? Я не понимаю. - Вам не нужно понимать, в чём вижу смысл я. Вам нужно понять, в чём видите его вы. - Это вряд ли возможно, - сказал Морис. - Мне кажется, что жизнь в принципе бессмысленна. - Если вы так относитесь к жизни - почему хотите, чтобы она по-другому относилась к вам? - ответил доктор. - Вы так говорите о жизни, как будто она какое-то одушевлённое существо, - усмехнулся Морис, - обладающее, к тому же, логикой и чувством справедливости. - Думаете, это не так? - Думаю, что в этом слишком много надуманного. Я вот не верю ни в то, что жизнь логична, ни в то, что она справедлива. - Многие говорят, что жизнь несправедлива. Я же нахожу, что жизнь в высшей степени справедлива, и то, что она оказывается несправедливой для тех, кто не верит в её справедливость, - является лучшим доказательством её справедливости. Если вы не цените жизнь - она рано или поздно вытрет о вас ноги. - Но многие люди её ценят, и с ними всё равно случаются несправедливые вещи, - возразил Морис. В памяти встало добродушное, весёлое лицо Эрванда-Старшего. Аккуратные стеллажи книжного магазина, между которыми он любил бегать ребёнком. И другая картина - страшная, которую он обычно предпочитал не вспоминать. Доктор покачал головой. - Разве вы можете видеть все причинно-следственные связи явлений на всех уровнях информационной структуры, чтобы судить о том, справедливо или нет случившееся? Вы даже картину своей судьбы не можете видеть целиком - так как можете рассуждать о судьбе других людей? - Вы имеете в виду - человек всегда получает то, что заслуживает? Даже когда он не подозревает, что заслужил именно это и почему? - А вы не беспокоитесь за своего брата? Ведь сейчас время позднее, а он, говорите, "шляется" невесть где. Почему бы вам не поинтересоваться, что с ним? - Это совет? - Да, вы же попросили. Я не отказываю в просьбе, когда меня просят напрямую. Позвоните брату. Прямо сейчас. Морис заколебался. Вынул из кармана жилета меатрекер. На дисплее светился пропущенный вызов. Глянул. Тэйсе. Сердце кольнуло. Брат обычно звонил ему только затем, чтобы заявить, что не придёт ночевать - всегда безопеляционным, вызывающим тоном. Морис представил этот полупьяный голос на фоне хриплого говора его дружков и взрывов смеха, бросил меатрекер обратно в карман. - Не сейчас, пожалуй. Поднял голову, почувствовав на себе взгляд. Зелёные глаза собеседника смотрели на него очень пристально. - Извините. - Мне не в чем вас извинять. Вы вольны делать что вам угодно. Морис вздохнул. Когда они прощались, ему показалось, что в ясных, нефритовых глазах его странного собеседника скользнула тень сожаления. А быть может, это была просто игра света и тени.

***

Снежная ночь кралась по улицам Анвера, залегла глубокими тенями Госпитального сада. Старинное здание госпиталя было погружено в тишину и во тьму, и лишь в одиноком окне флигеля горел свет. Вечность - она другая, чем ты себе представлял, когда она казалась тебе невозможной. Для брата Шэйллхэ Вечность имела привкус корицы - сдобные булочки с этой пряностью приносила ему в госпиталь сестра Эрмина, когда он сутками пропадал в операционной, спасая одну человеческую жизнь за другой. Вечность шепталась сотнями голосов - она стенала и плакала о язвах, опухолях, отёках, она вздыхала об утраченной юности и днях без боли, давно ушедших в прошлое, она вопила о страдании и страхе - всём том, что мучило его пациентов. Пациентов, всегда уходивших здоровыми из его чутких рук. Ещё Вечность умела молчать. Молчание настигало его тогда, когда он выходил из операционной и покидал рабочий кабинет. Когда уходили посетители, когда уезжали выписавшиеся и спокойно засыпали идущие на поправку - оно глядело из картинных рам и из окон, за которыми раскинулся город. Новый, трудно узнаваемый, изменившийся за полторы сотни лет. Когда город засыпал, когда умолкали мысли людей и притихали эмоции клокочущих эгрегоров - Вечность разверзалась перед братом Шэйллхэ, обнажённая и неизбежная. В такие минуты он выходил на улицу и шёл куда глаза глядят, и долго бродил по набережным, мостам и островам Анвера - под дождём или снегом, в метель. Ибо в такие минуты всегда бывал дождь. Или метель. Бродит ли Мёрэйн по побережью в метель, пытаясь уйти от Вечности?.. Он знает, что нет. У Мёрэйна свои способы. Возможно, он тоже делал бы так, если бы жил здесь, в Анвере, городе дождей... ...Если бы Мёрэйн жил в Анвере, им обоим не пришлось бы спасаться от Вечности. И именно это - причина того, что Мёрэйн несёт Служение в Астраане. Разумеется, не единственная причина. Когда ты - служитель Ордена, у тебя не бывает единственной причины принять решение о чём-либо. Он играл на фортепиано, прикрыв глаза, самозабвенно погрузившись в музыку. Свет канделябров лежал на его бледном лице и трепетал в опущенных ресницах, играл золотыми бликами на светлых локонах, обрамляющих лицо. Любой, кто увидел бы это лицо сейчас, в первую очередь подумал бы о священниках, монахах - или даже ангелах, прелести встречи с которыми так избегают и монахи, и священники. Но сейчас он играл не торжественную и сложную музыку служений. Лёгкая, нежная и невыразимо печальная мелодия лилась из-под тонких, чутких, уверенных пальцев, своим сложением выдающих аристократа. Бывшего аристократа. - Люблю слушать, как ты играешь. Улыбка озарила его лицо, но он не обернулся на эти слова, вспыхнувшие в его сознании после того, как угас последний аккорд. Ему не нужно было оборачиваться, чтобы видеть Мёрэйна, плавно отделившегося от собственного изображения на портрете и стоявшего теперь у него за спиной. - Рад слышать, друг мой. Он говорил вслух, так как знал, что Мёрэйну нравится звучание его голоса. - Ты сам это сочинил? На сей раз он обернулся и покачал головой, глядя в глаза призраку. - Рэйн, это глупо. Точно - это было глупо. Пытаться общаться по-человечески, когда вы оба - уже давно не люди. Более того - когда обоим известна цель этого притворства. Мёрэйн обречённо шагнул вперёд, хозяин кабинета поднялся ему навстречу. Его руки скользнули по воздуху, не встретив плоти. Но на уровне Сэйда двое крепко, по-братски обнялись. Орденский целитель чутко прислушивался, стремясь переключиться от нахлынувших переживаний на мысли друга, но Мёрэйн умолк, затих, даже сполохи его мыслеимпульсов затаились, оставив только трепетное безмолвие. Если бы Мёрэйн был во плоти, можно было бы сказать - "он боялся дышать", плотно зажмурившись, застыв - но он был не во плоти... Стоило нырнуть глубже - и стали различимы едва уловимые тени переживаний - несущиеся так быстро и хаотично, что едва ли их смог бы осознать и сам Мёрэйн. Посверкивающая слюда на потолке грота. Белый волнистый песок. Цветы кораллов, облепившие каменные громады монолитов: подводные башни и дворцы Затерянных островов, давно утратившие облик творений цивилизации. Серо-стальные волны с ледяной взвесью. Снег, падающий в море крупными хлопьями. Двинэа с рыжей хасмой. Старый друг. Радость встречи. Давно не общались. Лёгкое раздражение, связанное, почему-то, с базой Эмокабэ. Гирлянда из падуба. Синяя молния... - Я уже не ждал тебя сегодня. - Были дела. Синяя молния... Ужас прошедшей рядом смерти. Чужой ужас. - Я в курсе. Но всё это - не причина того холодного смятения, которое привело Мёрэйна сюда сегодня. Которое он не хотел бы показывать, которое таится ещё глубже - как подводная воронка, как донное течение. И заглядывать в эту глубину не хочет, похоже, и сам Мёрэйн. - Рассказывай, что стряслось. Мёрэйн отвернулся. Его ярко-синие глаза - слишком ярко-синие для человеческих - блестели в полумраке. Пальцы на уровне Сэйда провели по его запястью. Волны света, сочась из их кончиков в Мёрэйна, пробежали по его сознанию, пронзительные и сладкие. На запястье, откликаясь на прикосновение, ослепительным серебряным пламенем вспыхнула "метка бессмертья" - так они называли между собой след, оставленный меарийским побратимством. Рана, нанесённая острым лучом Орденской Звезды при обряде инициации, никогда не заживает на тонких уровнях энергоструктуры: невидимая в физическом мире, она открытой язвой лучилась в Сэйде. - Не расскажешь по доброй воле - сам знаешь, что будет, - прищурились зелёные глаза. Есть вещи, которыми лучше не делиться... Мёрэйн попытался вырваться. Он начал жалеть, что явился сюда. Нет чтобы поработать над собой и привести мысли порядок, не соприкасаясь ни с кем, пока не восстановится. Нет, нет же! Просто необходимо было увидеть брата, взять за руку, поговорить, и вот - как полный идиот, он... - Опять сеанс самобичеваний? - Прости. Мне не стоило приходить. - Тебе не стоило рождаться на свет и губить на корню жизнь… Причём прежде всего - мою... Знаю, Рэйн, слышал. А теперь давай что-нибудь новенькое. Рассказывай, что случилось. - Ты невозможен, - сказал Мёрэйн. - Я же просто заглянул пообщаться! - Угу. Ну конечно. У тебя опять начались кошмары? - Холодная ладонь слегка сжала руку Мёрэйна, и его сущность скользнула глубже, совмещаясь, совпадая с Мёрэйном на уровне Сиайна. Теперь они не только могли читать мысли друг друга, но и на четверть были друг другом. Мёрэйн смирился с неизбежным, ощущая внутри это живое мерцание. - Да. Меа волнуется. Происходят странные вещи, Шэл. Что-то надвигается. - Тебя беспокоит не это. Мёрэйн припал бесплотной щекой к плечу целителя. Придётся рассказать. Никуда он не денется. И он хорошо знал об этом, когда шёл сюда… - Нет, Шэлле, не это. Гоода… Этот старик с Эмокабэ... Он едва не разбудил во мне… Сам знаешь кого. - Ты всё ещё боишься имени? Стах перед именем - скверная привычка. - Был момент, когда я усомнился, что он отдаст мне делитер добровольно. - Мёрэйн проигнорировал пассаж про имена. - И в тот момент я понял, что если он не протянет мне хиззов импульсник, то я его заставлю. - Ясно. - Я почувствовал, что ещё немного - и сорвусь. - Ты не сорвёшься. - Мне бы твою уверенность! - Она была бы, если бы ты мог видеть себя моими глазами. Рябь. Лёгкая, едва заметная. Как от дуновения холодного ветра в полный штиль. Что это? Ему не понять. Он никогда не мог прочитать эту рябь, и это, пожалуй, единственное, что по-настоящему печалит его, целителя Ордена, легко читающего сердца. Рябь появлялась всегда, когда речь заходила на такие темы... Как эта тема, только что поднятая. Мёрэйн не выносил похвалы от него. От кого угодно другого - да. Принимал, и с радостью. Но только не от него. Что это? Память о той истории про двух братьев - ментальных близнецов, из которых один стал святым, а другой - чудовищем? Или ужас Нижних Миров? - Всё это в прошлом, Рэйн. Ты дома. - Конечно. Нет, ничто на самом деле не в порядке. В такие моменты он понимает это лучше всего. Когда вот так: "Ты дома, Рэйн. - Конечно"... - Если бы я только мог знать, что произошло с тобой Там. - Лучше не знать. - Почему? Я бы снял с тебя самое воспоминание об этом! - Порой лучше помнить о некоторых вещах. Синие глаза Мёрэйна были задумчивее, чем обычно им свойственно. И - неверный свет ли канделябров том виной? - казались темнее обыкновенного. На его груди, очень ярко в Сэйде, горела Орденская Звезда. - Тяжёлая? - Не то слово. Целитель сжал его бесплотную руку. Он знал, что для Мёрэйна тяжесть Звезды ощущается куда тяжелее, чем для любого из них - страшные раны ещё не зажили окончательно, а боль и раскаяние за содеянное в прошлом не покинет его, несмотря на пройденное искупление, ещё долго… Быть может, никогда. Рука целителя сплелась с рукой Мёрэйна, и "метка бессмертья" на запястье соприкоснулась с такой же на руке брата. Сознание прикоснулось к сознанию, поднимаясь с уровня Сэйда на уровень Ти. Их воля смешалась. Не только чувства и мысли - общими становились причины, подоплёки, неуловимые истоки идей. А потом всё исчезло: они просто перестали быть отдельными личностями, растворившись в том море, где стало единым всё, что было ими двумя. Если бы некто мог заглянуть в светящееся окно уединённого флигеля, он бы увидел лишь доктора, одиноко стоящего посреди кабинета, словно бы ведущего безмолвный разговор с самим собой. 34 Йат, форт Гира Моона, мыс Ветров, Ламбитская марка Мёрэйн глубоко вздохнул, вернувшись сознанием в своё плотное тело. Отпустило. Камень с души свалился, можно работать дальше. Холодный морской ветер играл складками ассари. Белый песок казался мягким и тёплым по сравнению с каменным полом кельи. Мёрэйн открыл глаза, уставившись в слюдяной потолок грота. Рассвет. Поздний рассвет конца месяца Йат - в другой месяц сейчас над морем уже вовсю горел бы день. Мёрэйн вскочил. На рассвете был назначен допрос убийцы. В темнице молодого ламбита не оказалось. Там не оказалось вообще никого, кроме пары караульных, стоящих на посту у лестницы в подземелье. Они почтительно вытянулись перед Мёрэйном. - Где узник? - Прошелестел голос у них в голове. От волнения Мёрэйн забыл произнести фразу вслух. - Он на допросе у Мастера Стражи, вэддан, - ответил один из постовых бесстрастным голосом, но Мёрэйн чувствовал, как по коже у того пробежали мурашки. - Мастер Гоода у себя? - Нет, вэддан, у вас. Мёрэйн поднял бровь. - Он сказал, вэддан, что особенная ментальная субстанция, которая находится в вашей келье, поможет вызвать убийцу на откровенность. Мёрэйн только коротко кивнул. Поднявшись на галерею второго яруса и пробежав мимо ряда полукруглых арок, Мёрэйн поднялся по лестнице, вьющейся в круглом теле восточной башни. Знакомая келья - маленькая и круглая, с каменными стенами, покрытыми тонким слоем голубой арудары*, с единственным узким окном-бойницей, смотрящим на море, на восход. Стены покрывает угольный узор рисунков. Посередине кельи на полу сидит несостоявшийся убийца. Он связан т’аандой по рукам и ногам. Перед ним спиной к входу - мастер Гоода. - Так ты будешь говорить или нет? Может быть, выяснить это иначе? Что если просто опробовать эту невидаль на тебе? Только не целиком. По частям. Скажем, сперва ладонь, затем - плечо... Мёрэйн, цокая языком, вошёл в келью. Старик, заметивший его слишком поздно, отпрянул от преступника, как от змеи. - Особая ментальная субстанция, которая находится в моей келье, - сказал Мёрэйн, глядя в глаза Мастеру Стражи, - должно быть, неплохо помогала вам на допросе. - Вы не учли только одно: вы уже не сможете опробовать "невидаль" на ком-либо. Вот же гнида, думал Мёрэйн. Гоода никогда не нравился ему, но чтобы вырывать показания, угрожая невиданной расправой - да ещё и лгать при этом, делая вид, будто располагает оружием, которого у него нет... Мёрэйн мысленно присвистнул. Никогда до подобного не опускались братья Неприметной Стражи... Гоода отступил и чуть не столкнулся с вошедшим мастером Ёнсэ. Мёрэйн, поймав взгляд коменданта, кивнул ему - дескать, вы вовремя. - Вы допрашиваете заключённого, вэддан? - осведомился тот. - Да, мастер Гоода помогает мне. - Итак, - он повернулся к связанному парню, - ты стрелял в Мастера Стражи. Из… одной штуки, - Мёрэйн многозначительно глянул на мастера Гооду, - Которую я нечаянно потерял вчера ночью. Теперь ты расскажешь, как она у тебя оказалась. Я думаю, ты хорошо понимаешь, что влип. Парень понимал... За жизнь в Ламби платят жизнью - обычно повинных в убийстве отправляют на каменоломни, где они обречены трудиться до конца своих дней. А в особенных, самых тяжёлых случаях, бывает и другое. Преступника приводят на суд жрецов, к вэддану из высших посвящённых. И там его ждёт иная, куда более страшная кара. О том, что происходит с этими злодеями, мало кто знает точно, но доподлинно известно - те, кто возвращался с такого суда, становились другими. Пугающе другими... - Заслуженной участи не избежать, - продолжал Мёрэйн, прикрыв глаза. - Сегодня ты получишь то, чего достоин. Парень молчал, разглядывая узоры на стенах кельи. - Я не могу изменить твой приговор - ибо приговорил себя ты сам, совершив свой поступок, - холодно, безразлично и почти напевно продолжал звонкий голос Мёрэйна. - Но кое-что я изменить могу. Твои последние часы в этом мире будут полны нестерпимой боли или же пройдут безболезненно, даже приятно - если ты расскажешь мне, зачем пытался убить мастера и откуда взял это оружие. Выбор за тобой. Говори, расскажи словами всё, что знаешь - и ты получишь вино, вкусный ужин, девушку или юношу. Всё, что нужно для того, чтобы уйти из жизни, испытав напоследок удовольствие. Будешь молчать - и обретёшь муки. Парень молчал. Мёрэйн вздохнул. Он терпеть не мог дознания. Он опустился на пол напротив парня. Распустил узел т’аанды, которой тот был связан, и кинул её мастеру Гооде. Парень потёр запястья. - Ты знаешь, кто я такой? Парень продолжал молчать. Поглядел на Мёрэйна исподлобья. С опаской, быстро глянул в глаза. Сейчас они смотрели со всей юношеской непосредственностью, какую Мёрэйн был способен изобразить - пугать обвиняемого ни к чему. Когда у Мёрэйна уже начало кончаться терпение, парень наконец выдавил: - Говорят, ты ведун на форте Неприметной Стражи. Да только не верится мне в это. Ты же младше меня минимум на пару лет, ведуны не бывают такими молодыми. Ты... Ты не человек на самом деле... Ты - Чужой. - Я молодо выгляжу, приятель, - усмехнулся Мёрэйн. Он был рад, что всё-таки вызвал парня на диалог, и теперь надо было как угодно поддержать беседу. - Видишь ли, в увольнительных я крепко пью, а ничто так не способствует сохранению, как спирт. Самый лучший рецепт вечной молодости, всем рекомендую. А ты, верно, Чужих никогда не видел. Я что, похож на каладэ? Или на морона? Разуй глаза. Я - меари. Парень, будто вняв, широко раскрыл глаза и уставился на него. Безразличие и замкнутость с него слетели сразу, и на миг вместо мрачного, закрывшегося от всех преступника оказался обычный изумлённый пацан. Но всего лишь на миг. В следующее мгновение он снова насупился и недоверчиво посмотрел на Мёрэйна. - Не может быть. Мёрэйн вздохнул. - Ещё как может, - услышал задержанный внутри своей головы. Парень дёрнулся и уставился на Мёрэйна, теперь уже ошалело. Впечатлили его даже не слова, которые Мёрэйн произнёс не разжимая губ. Нет. Восьмиконечная серебряная звезда, каким-то образом оказавшаяся на груди необычного следователя. Всё это время заключённый, будучи не в силах выносить пронзительный взгляд его голубых глаз, смотрел ниже, как раз примерно на ключицы своего собеседника, в схваченный лентами разрез лазурного ассари - но мгновение назад никакой Звезды он там не видел. И когда и как она появилась - сказать бы не смог. - Её зовут Белая Лилия, - пояснил голос в его голове. - Хотя среди людей в последние две тысячи лет эта Меарийская Звезда больше известна под именем Жемчужина Слёз. Глаза, вперенные в артефакт на груди Мёрэйна, расширились так, что стали готовы вылезти из орбит. - Звезда Ллхаймэ… - Прошептал ламбит. - Так это правда… - Теперь ты понимаешь, что тебе лучше признаться во всём добровольно. Мёрэйн прикрыл глаза, прислушиваясь к стремительно несущимся мыслям преступника. - Как... Как вы можете служить Неприметным?! - выдавил юноша, наконец подняв глаза и с ненавистью взглянув в лицо Мёрэйна. - Я не служу никому, кроме Владычицы, - произнёс Мёрэйн. - Не Орден работает на Неприметную Стражу - это Стража работает на... - Он замялся, почувствовав напряжение мастера Гооды. - Над тем, в чём заинтересован Орден... Скажем так. Слёзы, внезапно сжавшие горло задержанного ламбита, оказались неожиданностью даже для Мёрэйна. - Я не верю! - Выкрикнул он. - Не верю, что если Орден действительно существует, он может одобрять это! - Одобрять что? - Холодно спросил Мёрэйн. Где-то рядом было нечто, что задевает несостоявшегося убийцу за живое. Главное - подвести к этому плавно, так, чтобы человек начал говорить и не смог остановиться. - Ты хочешь сказать, что служба Неприметной Стражи Ламби дурна? Что она порочна или несовершенна - служба, призванная охранять эти земли от скверны человеческой жадности, нерадивости, себялюбия и жестокости? Служба, состоящая из тщательно отобранных по личностным качествам людей, получивших не только великолепную боевую подготовку, но и глубокое духовное образование, что делает их прежде всего этичными, непредвзятыми и неподкупными, безупречными судьями, и только после этого - непобедимыми бойцами? - С этими словами Мёрэйн бросил пристальный взгляд на мастера Гооду. Заключённый проследил глазами этот взгляд, и его лицо исказилось ненавистью. Удар попал в цель. - Он просто подлый убийца, - прошипел парень. - Никакой он не безупречный судья, а убийца! - Что ты имеешь в виду? - Ровно спросил Мёрэйн. Обвиняемый не сводил глаз с Мастера Стражи, и его губы дрогнули... Но тут вмешался Гоода. - Да, расскажи вэддану о мастере Гооде, - презрительно бросил старик. - Вне всякого сомнения, мальчик из семьи преступников, из неблагонадёжной общины должен знать о нём куда больше, чем вэддан, просветлённый мудростью Сияющей в Серебре, Астэа Эллаидэ Мэе. - Он иронично улыбнулся, видя, как парень сник и, сжав губы, уставился в пол. Мёрэйн невольно вздрогнул от отвращения, когда эти высокомерные губы произнесли высокое Имя Владычицы, но ещё сильнее его взбесило другое - взгляд парня снова стал безразлично-угрюмым, таким же, как был до начала их разговора. Мёрэйн разъярённо посмотрел на старика. Усмешка мастера Гооды истаяла, потому что синие глаза постепенно начали наливаться чернотой. Мастер Стражи понял, что перегнул палку, и почувствовал, как где-то в районе солнечного сплетения сжался комок холода. Ему хотелось раскрыть рот, сказать какую-нибудь общую фразу и покинуть келью вэддана, но он обнаружил, что не может ни двинуться с места, ни смотреть ещё куда-нибудь кроме как на Мёрэйна. Почему-то взгляд оказался прикован к рукам меари - и старик издал бы вопль ужаса, если бы мог: татуировки Мёрэйна ожили. По крепким, точёным рукам юноши извивались змеи. И хотя Мёрэйн не двинулся с места, мастер Гоода ощутил, как что-то скользкое проползло по его груди под ассари и поднялось к горлу. А внутри его разума раздалось шипение. Это было шипение змеи, но каким-то образом одновременно оно имело словесное значение, и непонятным для себя образом мастер Гоода понял его: "Вон!" Тут его отпустило. Он ошарашено посмотрел на духовника форта: Мёрэйн сидел на полу напротив заключённого, его взгляд светился сапфирной синевой, а татуировки были, как прежде, замысловатым, но совершенно обычным узором, покрывающим руки. Мастер Стражи, не говоря ни слова, вышел вон из кельи. Комендант Ёнсэ поглядел ему вослед изумлённо: он не понял, что заставило старика покинуть допрос. - Мастер Ёнсе, - сказал Мёрэйн, - мне бы хотелось допросить виновного наедине. - Конечно, вэддан, - комендант коротко кивнул и следом за Гоодой покинул келью. Никого другого он не оставил бы наедине с убийцей, но он хорошо знал, что ни один человек не может представлять угрозу для меари. - Мне иногда тоже хочется его прибить, - доверительно сообщил Мёрэйн. - А вместо этого приходится спасать жизнь старому засранцу. Так ты расскажешь мне, что он натворил? Но какую стилистику и тон ни выбирай, момент безнадёжно упущен: теперь парень не раскроется. Придётся его ломать. Мёрэйн ненавидел это делать. Он вздохнул и поймал взгляд человека, который тот отчаянно отводил. - Тогда мне придётся сделать то, что я должен сделать, - сказал он ему мысленно. - Но и это может произойти по-разному. Не заставляй меня применять силу. Если ты доверишься мне и впустишь - избавишь от боли и себя и меня. Мёрэйн стянул один из силовых браслетов, стягивающих его запястья. В ладонях забилась пульсация тока открывающихся энергетических каналов. - Дай мне руку, - обратился он к преступнику. Парень хмуро молчал. - Ты знаешь что-нибудь о меари? - Спросил Мёрэйн устало. Ответа не последовало, но Мёрэйн услышал - парень знал. - Тогда тебе должно быть известно, - продолжил Мёрэйн, - по твоей доброй воле или против неё, но я всё равно тебя прочитаю. Однако я хочу, чтобы ты не сопротивлялся и открылся мне добровольно. Дай мне свою руку. - Почему я должен тебе верить? - Буркнул парень, глядя затравленно. - Верить мне необязательно, - устало сказал Мёрэйн. Сколько таких допросов было... Каждый раз - одно и то же. Человеческое мышление очень стереотипно. Редко встречаются уникумы, которые могут мыслить не по стандартной схеме. - Но лучше для тебя. Потому что если доверишься - будет даже приятно. Слыхал о сладости меарийского прикосновения? Знаешь, откуда пошли эти присказки? От тех, кто смог пережить контакт. Потому что если будешь противиться - я войду и без твоего разрешения. Но это - адская боль. Впечатление будет таким, будто тебя рвут на части живьём. Чем сильнее будешь сопротивляться, тем... Ну, ты понял. Выживают и остаются в рассудке не все. Дай мне руку. - Почём мне знать, что ты не врёшь? - Я мог бы сказать: потому, что меари не могут врать... Но если ты мне не веришь - стало быть, и это воспримешь как враньё, не так ли? - С какой стати тебе обо мне заботиться? С какой стати думать, будет мне больно или нет? Мёрэйн глубоко вздохнул. Вот он, вечный вопрос: как рассказать о розе тому, кто не хочет слышать о розе? - Парень, в твоей дэгжане что, были проблемы с ведуном? Неужели твой духовный учитель не рассказывал тебе о Меа, Зеркале Двуликой? Парень поджал губы. - Я знаю эту легенду, ведун. - Конечно, знаешь. Но ясен ли смысл? Если спрашиваешь, почему кому-то должно быть дело до чужой боли - стало быть, смысл не ясен. Парень смотрел угрюмо. - Я не верю в богов, - сообщил он. - Всё это обман. Если Владычица есть - почему она допускает зло? Почему не карает негодяев? Мёрэйн снова вздохнул. - Я бы мог объяснить тебе, что такое Меа, вовсе не прибегая к категориям религии. Но тогда ты бы понял ещё меньше - и не больше поверил бы. Видишь ли, существуют явления и существуют понятия. Понятия изобретают люди, чтобы выразить через них знание о явлениях. Одно и то же явление может быть выражено разными понятиями. Обычно когда нужно объяснить человеку суть того или иного явления, для этого используют систему понятий, которая наиболее подходит уровню культуры, мировоззрению, картине мира этого, конкретного человека или общества. Религия как система понятий наилучшим образом подходит для объяснения явлений в случае с некоторыми людьми и некоторыми обществами... Именно поэтому ведуны в сёлах используют её. Именно поэтому я говорил с тобою её языком. Но ты, как оказалось, "умный". Религия для тебя не годится, да? Что ж, придётся тогда тебе послушать о глобальной мировой системе энергоинформационных полей, о законе сохранения энергии и перехода энергии из состояния информации в состояние материи, об уровнях организации информации, о принципах взаимодействия мемов, о гравитации информационных полей, о законе информационной энтропии... Что ты на меня так смотришь? Ты же, вроде, только что заявлял, что не дурак. А коли не дурак - так изволь, получи учёную беседу без ведунского "засирания мозгов" и сказок о богах. Отвечать за свои слова старшие тебя не учили, мальчик из горной деревни? Ламбит молчал по-прежнему, но явно был уже не рад тому, что сказал. Он сжал губы и старался смотреть в сторону. - Зеркало Двуликой - это понятие, мальчик, - с усмешкой продолжал Мёрэйн. - А Меа - это явление, оно было, есть и пребудет вечно - вне зависимости от того, молишься ли ты богам или считаешь, что твоя планета - лишь бездушный комок породы. Но веришь ты в богов или нет - в мире не существует такой силы, которая могла бы не допустить - или допустить, чтобы человек сделал или не сделал поступок, который он замыслил. - Я всегда знал, что богам на нас наплевать, - насупился парень. - Всем наплевать на всех. А ты вдруг уверяешь, что тебе не наплевать на другого. Это выглядит брехнёй. - Потому что ты не вникал, что такое Меа, - сказал Мёрэйн. - Если бы ты понимал - не сделал бы того, что сделал. Почему мне не наплевать на чужую боль? Да хотя бы потому, что когда кто-то испытывает боль - мне тоже плохо. Можешь считать, что именно поэтому я не хочу, чтобы ты испытывал боль. Дай мне руку уже, и покончим с этим. Так всегда. Обыватель поймёт тебя и поверит тебе, только если будет думать, что твои действия продиктованы стремлением извлечь собственную выгоду или страхом за свою шкуру. Мёрэйн чувствовал тошноту отвращения. Этого лишить жизни будет проще, чем других. Этот сумел показать всю уродливость человеческой натуры. Парень снова зыркнул на него. - Если ты и впрямь меари - почему просто не подчинишь мои мозги своей воле и не прикажешь мне, чтобы я дал тебе руку? Тут-то он и понял, что сморозил что-то не то: на Мёрэйна он смотреть больше не мог, таким стал взгляд синих глаз. Мёрэйн усилием овладел собой и попытался сделать голос ровным. - Ты даже не представляешь, что несёшь, человек. Парень поднял глаза, но теперь в них был страх и замешательство. - Прости, вэддан. И протянул руку. *** - Почему ты не рассказал мне сам, сразу? Мёрэйн отряхнул руки в окно. Парень-ламбит, свободный от пут, лежал на полу, свернувшись клубком и мелко всхлипывал. Он всё же закрылся в самый последний момент - нечаянно, инстинктивно. Когда кто-то извне лезет в сознание, человек испытывает необоримый ужас. И начинает сопротивляться... Но меари сопротивляться бесполезно. Мёрэйну было очень мерзко, как и всегда в такие минуты. Но он знал - парню было хуже. Вот брат Шэйллхэ всё сделал бы не так. Он только бы улыбнулся - и... При воспоминании об орденском целителе надрывная тоска сдавила горло Мёрэйна. За окном над морем крупными белыми хлопьями повалил снег. Мёрэйн прижал руку к груди. Грани серебряной звезды больно царапнули ладонь. Восемь лучей. Она очень тяжёлая, Орденская Звезда. Если бы кто знал - насколько. - Было бы лучше, если бы ты мне сам всё рассказал, - повторил Мёрэйн. - Ты бы мне не поверил... - Человек сел на полу, свесив голову. - Я - поверил бы. В дэгжане, в которой вырос этот парень, действительно было плохо с вэдданом - или ведуном, как говорят в простонародье. Точнее, его там не было уже с десяток лет. Старый умер, а новым община не обзавелась. Да и дэгжана-то была небольшая, в глухомани, в верховьях Чуи - у самых отрогов гор. Молодёжь поучал общинный староста. Поучал неважно, больше мудрости житейской, бытовой, но не учил тому, чему учат в ламбитских общинах ведуны испокон веку - Закону Владычицы. Так что всё больше подавались ребята кто в браконьеры, кто в торгаши, и не гнушались ничем, если можно было обойти закон. А человеческий закон обойти можно, если постараться, даже в солнечной Ламби. Особенно - в глухих приграничных районах, подальше от крупных городов, дорог и патрулей... Многие гнались за лёгким золотом, многие стали хотеть большего, чем прозябать в далёкой деревушке на границе Пустоши. Одни стремились в столицу, в Сильвеарену, другие - в легендарный Фёроэн, где сапфиров - как синих горных цветов, а алмазов - как росы на их лепестках. Младший брат этого парня тоже мечтал о Фёроэне. О том, как будет учиться у горных двинэа гранить камни, а потом станет ювелиром если не в столице, то, на худой конец, в Наиноэн-Но. Только для этого нужно было золото, чтобы заплатить за дилижанс и чтобы заплатить купцу, который бы поручился за мальчишку на двинэйской границе, и чтобы купить масла и шёлка, которые двинэа берут взамен своего гостеприимства - золота не признаёт народ, у которого золотым песком устланы дороги и штреки шахт. Весьма недёшево стоит путешествие в Долину Самоцветов. Но уж очень хотелось. Поэтому, когда "один человек" предложил мальчишке "подзаработать", тот недолго думал и ушёл в леса вверх по Чуе с ватагой ушлых ребят... Ту шайку взяли несколько лет назад. Таможеннику Тау-Но, города, что стоит в конце озера Чуут, там где Чуя снова становится рекой, показалось странным, что уж очень много плотов в ту весну гонят по реке торговцы, и у каждого - документ купли-продажи, заверенный печатью, означающей, что товар был добыт с одобрения и под надзором Промыслового ведомства Ламбитской марки. Это-то и было чудно: обычно нет-нет, кого-нибудь ловили без документов. Таких, кто пытался проскользнуть мимо постов незамеченными, в ночи, по большой воде, огней не зажигая... Но никогда не бывало столько легально сплавляемой древесины! Промысловое ведомство строго ограничивает вырубку деревьев, следя за тем, чтобы таковая производилась не в ущерб лесу... Бдительный служитель таможни счёл нужным донести свои соображения до властей Тау-Но, те дали запрос в Промысловое ведомство... В леса предгорий в верховьях Чуи отправился кое-кто из Неприметных - а именно, мастер Гоода. Он-то и разоблачил шайку, незаконно вырубавшую деревья и продававшую плоты в сопровождении документов с искусно подделанной печатью. Браконьерам в Ламбитской марке одна дорога. Это был громкий суд, и Мёрэйн его помнил: он, конечно же, ездил туда (как и всегда на подобные процессы) для подтверждения виновности обвиняемых - ведь, не дай Владычица, кто-нибудь угодил в их ряды случайно и на него навели напраслину... И, несмотря на то, что при иных обстоятельствах он никогда не упускал случая побывать на берегах Чуут, одного из самых красивых озёр мира, тот вояж оставил отвратительные воспоминания. Страшные проплешины вырубок, как раны, зияющие в теле древнего леса, и готовый "товар", который не успели сбыть... Не такие заготовки, какие делают егеря Промыслового ведомства на специально выбранных участках - тех, которым прореживание и обновление не повредит... Нет - целые поляны-просеки с уродливыми пнями, мертвые тела могучих, сильных красавцев, лучших детей леса, и объятые ужасом оставшиеся в живых - древние исполины, замершие на краю внезапно открывшейся проплешины, беззащитные, как старики, сыновья которых пали, и некому встать рядом... Мёрэйну пришлось долго их успокаивать, убеждать, что пережитый ужас больше не повторится. Еще Мёрэйн помнил людей - хмурых, с тёмными, затравленными взглядами. Словно это не они убивали, а сами оказались жертвой. Почему-то с преступниками всегда так. Мальчишку, который плакал и уверял, что его обманули, что ни сном ни духом не подозревал, на что идёт, а когда узнал, было поздно: угрозами заставили быть в деле - этого мальчишку Мёрэйн не помнил. У него было много таких. Очень много. И все они на одно лицо: такое страдальческое, испуганное лицо, отказывающееся верить: "не может быть, чтобы вот так всё закончилось! Чтобы меня действительно наказали! Чтобы вот это случилось со мной!!" И каждый раз один и тот же вопль в глазах этого лица. "Милосердия!" Только вот заслуживаете ли вы этого милосердия, граждане? Вы, которые рубите деревья и ловите мальков? Вы, которые жжёте, режете, рвёте - лишь бы набить карман? Вы, которые лжёте, предаёте, клевещите? Вы, которые плюёте на чужую боль, проходите мимо? Вы, которые уродуете, ломаете, насилуете, убиваете? Вы все - считающие, что жизнь животного или дерева ничего не стоит по сравнению с жизнью человека? А жизнь другого человека ничего не стоит по сравнению с вашей собственной? И вообще ничто в мире не стоит дороже вашего личного комфорта, безопасности, сытости и довольства?! Заслуживаете ли вы милосердия - что бы вы ответили тому, кто видит всё?! Такая речь не раз готова была сорваться с губ Мёрэйна, когда его умоляли о милосердии. Но он молчал. Признать за собой право судить - опасный выбор. Мастер Гоода, главный свидетель, не произносил громких речей. Рыдающей матери в ответ на её вопль: "Умоляю, скажи, что моего сына совратили обманом! Сжалься! Что тебе дороже - жизнь ребёнка или жизнь дерева?!" он ответил просто: "Хорошее дерево, разумеется, дороже плохого ребёнка. Не я виноват в том, что твой сын оказался дерьмом". Мать с горя упала, да так и не встала - полгода пролежала, прикованная к постели, а после умерла. Малолетка-браконьер отправился в шахты. Да только не в самоцветные, о которых мечтал, - в белокаменные каменоломни Чисавео, которые должны были стать его домом на весь остаток жизни. А его брат понял, что не сможет жить спокойно под небом, под которым благоденствует мастер Гоода. И решил парень... Он продал небогатое хозяйство, срыл до земли пэлу и перебрался жить в Сильвеарену, нанявшись на самую тяжёлую работу в порт. Как всякий человек, одержимый манией, он жил идеей убийства, бредил ею, лелеял её. План был прост: найти в городе кого-нибудь из Неприметных и, рассказав свою историю, попроситься в ученики. Это было бы обычным делом: многие родственники преступников шли в Стражу - "отслуживать" проступок близкого человека. Привилегий осуждённому это не давало никаких, но помогало смыть с дэгжаны пятно позора. Всё упиралось в оружие. Обычное холодное или тем паче огнестрельное на форт не пронесёшь... А голыми руками бойца Неприметных не уложишь никогда, даже если он очень стар... Особенно если он очень стар... Надо сказать, бойца Неприметных и с помощью оружия - холодного или там огнестрельного - обычный человек уложить не в состоянии, но парень об этом не думал... Он облазил все лавчонки торговцев, сбывающих такие вещицы... Не нашёл ничего путного. Ничего такого, что можно протащить на церемонию, на которой нужно присутствовать голышом. И вот тут, словно по волшебству, случай свёл его с одним человеком. Незнакомец подошёл на улице, в толпе, пробормотал на ухо: "у меня есть то, что тебе нужно", назначил встречу в какой-то подворотне... Парень не удивился бы, если бы там в подворотне его и прикончили бы - но всё равно пошёл: это был тот случай, когда жажда мести становится стимулом жить. Однако в подворотне по голове он не получил, а получил странную полупрозрачную трубку из непонятного материала. "Что это за оружие?" - насупился парень. "Хорошее оружие, - ответил ему торговец. - Получше любого другого. Погляди: прижимаешь эту палку к коже по всей длине - она и невидима. Очень полезно, правда? Этим ты одолеешь любого врага, уж поверь". "Но как её применять?" "А просто. Наводишь точно на человека и в голове представляешь, что палка стреляет". "Как это - представляю в голове? А жать на что?" "А жать-то, браток, ни на что не надо... Представить просто. Вообразить. Вот так". Он берёт полупрозрачную палку - та часть, где материал касается пальцев, не видна, сквозь остальную просвечивает снег и тени забытого богами внутреннего дворика - бросает на снег рукавицу и направляет на неё штуковину... Рукавица исчезает. "Откуда такое диво?!" - изумляется парень. "А много знать - оно вредно, браток"... Он заплатил за "палку" целое состояние для такого как он, грузчика из порта, - но ничтожно мало за "диво", не виданное в человеческих землях... Об оружии, которое он выменял и с тех пор прятал под ассари, у сердца, он не знал ничего кроме одного - оно даст ему шанс отплатить врагу. Теперь дел обстояло за немногим - выяснить, кем был человек, так удачно встреченный одержимым местью пареньком. Сразу же после допроса Мёрэйн в сопровождении мастера Гооды, мастера Оррэ Таита и коменданта отправился на, как он это называл, вычитку мозгов. Витая лестница в теле башни вела вглубь форта - в самые потаённые помещения базы Неприметной Стражи. Мёрэйн всегда недоумевал, зачем хранить меаграф в подземелье, но находил в этом толику символизма: узкий каменный каземат, в котором ему приходилось отдавать своё сознание этому безжалостному изобретению, невольно вызывал ассоциации с подвалами Святейшей Инквизиции - такой неприятной церковной организации тех времён, когда последователям Ордена было не так просто жить в обществе людей, как ныне. Меаграф представлял собою вполне безобидную с виду конструкцию из сенсорных панелей, металлических плат с множеством деталей и различных цилиндров, но один вид этого всего уже вызывал у Мерэйна боль. Возле агрегата, занимавшего площадь примерно с три кельи Мёрэйна, возились несколько Неприметных: один вводил меатрекер в состояние синхронизации с меаграфом, другой работал с настройками, водя пальцами по панели, третий следил за символами на огромном проекционном экране. Люди с опаской прикасались к устройству: эта забава стоит примерно столько же, сколько составляет десятилетний бюджет всей Марки. Новшество, завезённое в Ламби из Эрендера, таких на всём континенте только две штуки - здесь, на центральной базе и на базе Эмокабэ. Наконец, когда всё было готово, Мёрэйн взял из рук коменданта Ёнсэ меатрекер и крепко сжал его в ладони. Импульсы электронного интеллекта заскользили в мозгу - прибор входил в синхронизацию с сознанием. Мёрэйн закусил губу: в такие минуты он как никогда понимал, что чувствует человек, когда к нему в голову без приглашения вторгается меари. Только меари обычно стараются действовать бережно, а вот машине деликатность неведома. Мёрэйна выворачивало наизнанку. Подобное испытывал бы тот, кому в рот с силой забиралось бы нечто большое, скользкое, извивающееся - и действовало бы при этом крайне грубо, разрывая плоть. Неприметные во главе с комендантом склонились над сенсорными панелями - Мёрэйн ощущал себя так, словно в нём кто-то роется, что-то отчаянно ища, и в спешке разбрасывает его внутренности в разные стороны. Мастер Гоода не отрывал взгляд от проекционного экрана. Мастер Оррэ Таита нервно сжал пальцы лап на узле т’аанды. Его солнечно-золотистая хасма словно выцвела - так под ней побледнела его кожа. - Есть! - Это одновременно выкрикнули Мастер Стражи и комендант. Мёрэйн выпустил из рук сенсор и прислонился спиной к холодной, влажной стене подземелья. Неприметные во главе с мастером Гоодой взирали на экран. Там застыло изображение белобрысого, долговязого человека с татуировкой иероглифа Дэйн на щеке. Он протягивал свёрток зрителю. На самом деле, конечно, не зрителю - а обладателю памяти, из которой был извлечён этот момент. Юноше-ламбиту. - Вот он. Неприкасаемый*, - усмехнулся один из Неприметных. - Ого! Оскорбил герцога или даже самого Императора. Нечасто такой знак встретишь! Легко найдём. Визуально изображение было похоже на остановленный кадр из фильма. Но кинолента не фиксирует данные о биокоде, настроении и эмоциональном состоянии человека, о температуре его тела, о запахе его одежды. А человеческая память - фиксирует. Меаграф же фиксирует всё, что фиксирует человеческая память. - Сверить с архивом данных ТРИПа! - распорядился мастер Гоода. - Передать изображение и данные биокода всем базам. Выяснить, кто такой, немедленно. - Слушаюсь, Мастер Стражи. - На гладкой каменной кладке каземата появилась объёмная лазерная проекция: комендант Ёнсэ вывел на стену экран меатрекера. Изображение мигало бегущими линиями: шёл обмен данными. Мёрэйн, всё ещё переживая общение с меаграфом, отрешённо наблюдал за этими действиями. Рядом с ним оказался д’анаари, мягкая золотистая лапа сжала его руку - обнаженную руку, без силового браслета - и мастер Оррэ Таита сложился пополам от боли. Мёрэйн вырвал ладонь. - Лики Владычицы!!! Оррэ, что ты творишь! - Он поспешно надел браслеты на запястья и уже затягивал второй, когда заметил недоумение мастера Ёнсэ. - Данные об этом человеке отсутствуют в архиве, - обескуражено сказал комендант. Неприметные во главе с мастером Гоодой уставились на проекцию экрана, где лазерным начертанием на всеобщем имперском светились слова: "идентификация невозможна". - Этого не может быть, - отрезал Мастер Стражи после затянувшегося молчания. - Устройство дало сбой, мастер, - предположил мастер Ёнсэ. - Возможно. Попробуем ещё раз. Мёрэйн взвыл... 34 Йат, Анвер Город Анвер, раскинувшийся на обоих берегах и многочисленных островах в устье Тайна, был основан на заре становления эрранской цивилизации, на небольшом острове, расположенном посредине реки. Позднее поселения стали появляться и на соседних островах, а древний центр затерялся среди огромного города, чья шумная и кипучая жизнь со временем, казалось, начала обходить его стороной, обнимая остров, словно водами реки, обтекая и минуя его, - как это делают волны. Теперь остров святого Сэйраса - самое тихое и спокойное место во всей столице - и самое загадочное. Здесь Анвер царит сжато, концентрированно, сокровенно. Здесь лежит его сердце, пульсирующее сетью разбегающихся мостов и улиц-артерий. Изогнутые, виляющие вверх-вниз мощёные улочки сплошь застроены старинными каменными домами, и кажется, будто их островерхие крыши ютятся, норовя вытолкнуть друг друга. Крохотные садики за витыми чугунными решётками, опрятные старушки в полукруглых, задрапированных кружевными гардинами окнах, бронзовые фонари у дверей - всё миниатюрное, самобытное и уютное, и почти не меняется на протяжении столетий. Даже в людный день на улицах как-то по-культурному тихо - так, как бывает в музее или в театре. Надо всем царит собор. Массивный, мрачноватый, из тёмно-красного камня, он возносит свой тонкий шпиль над островом. С колокольни льётся благовест: где-то за ширью Тайна, за пеленой облаков должно восходить позднее зимнее солнце. Юноша с зачехлённой гитарой за спиной медленно шёл узкой улицей, выгнувшейся, будто потягивающаяся кошка. Древняя брусчатка раздалась на крутом подъёме, но держалась крепко, обещая прослужить ещё как минимум тысячу лет. Лёг туман. В его мягких волнах где-то дальше и выше реяла громада собора. С мокрых карнизов и чугунных завитушек оград тяжело падали крупные капли. Юноша миновал подъём и свернул в крохотный проулок, через два дома заканчивающийся тупиком. В тупике, прижавшийся к стене древнего монастыря, ютился маленький одноэтажный дом с мансардой, перед домом - крохотный садик. Юноша отворил мокрую калитку и прошёл по нетронутому осевшему снегу. Старинным медным молоточком ударил в дверь и стал ждать. Вскоре дверь отворилась. На пороге показался пожилой человек в свитере, простеньком сером костюме и мягкой фетровой шляпе, из-под которой выбивались седые волосы. Шляпа явно знавала лучшие времена. - Здравствуй, Раэлин. Я не ждал тебя сегодня. - Здравствуйте, мистер Остин. Я.. - Паренёк замялся. - Проходил мимо и решил зайти. То, что сморозил чушь, юноша понял, едва произнёс фразу: он при всём желании не смог бы придумать, куда нужно было бы направляться, чтобы очутиться на острове святого Сэйраса и проходить мимо дома репетитора. В собор разве только... - Правда? - Мистер Остин улыбнулся, и его лучистые серые глаза засмеялись, как часто бывало. - Ну, заходи, не стоять же на ветру. Гостиная, которая была одновременно музыкальной студией, кабинетом и столовой, занимала большую часть дома, и её окно - широкое, светлое - выходило в садик, отделяющий дом от улицы. На подоконнике благоухали цветущие в небольших кашпо розы. Дом репетитора был прост, проста была его обстановка, но именно здесь Раэлин чувствовал себя лучше, чем где бы то ни было. "Видать, не от хорошей жизни занимается частными уроками, - говаривала мать Раэлина. - В его возрасте музыканты высокого класса имеют каждый по вилле в Южном пределе". Как-то раз Раэлин, устроившийся на подработку и подкопивший личных денег, предложил мистеру Остину удвоить плату за уроки, но старый учитель музыки отказался. - Чаю хочешь? - Да, сэр. Спасибо. Раэлин привычно уселся в глубокое скрипучее кресло, пока хозяин дома возился с чайником. Чайник был старинный и кипятился на огне небольшого очага, устроенного на террасе. К чаю было печенье. - Шёл в храм? - Спросил мистер Остин, разлив чай по чашкам из старенького сервиза и усаживаясь. Раэлин опустил глаза. Ему было неудобно лгать. - Если честно, нет, мастер. Мне было... - Раэлин поднял взгляд. С мистером Остином он чувствовал себя так, словно можно сказать совершенно что угодно - такое, что люди обычно не говорят - без риска быть непонятым. - Мне было грустно, и хотелось поговорить. - Да? И о чём же? Раэлин пожал плечами, пригубив чай. Вчерашний разговор с Тэйсе не шёл из головы. Друг не звонил, и Раэлин никак не мог уговорить себя позвонить ему первым. Спросить, как дела. Он ничего не рассказал родным - ни отцу, ни маме, которая вся извелась, спрашивая сегодня утром, не заболел ли он. Да и как расскажешь? Кому объяснишь про Землю, про Тони Виспера, про "Москву" в разрушенной башне и рефлектор? С кем можно поговорить обо всём этом - так, чтобы только обошлось без причитаний, вскриков "не водись больше с этими ребятами" и "тебя там не было - и слава Богу"?.. - Мистер Остин, правда, что это глупая затея - становиться музыкантом? - Брякнул он почему-то вместо того, чтобы рассказать, как уж, было, решился, о вчерашнем разговоре с Тэйсе. - Как вы считаете - я действительно занимаюсь музыкой просто потому, что хочу быть похожим на Энжи Ти Фэррета и тем самым скрыть свои комплексы? Он понятия не имел, почему он это спросил. Только произнеся фразу, он осознал, что замечание друга ранило его куда глубже, чем ему казалось. Он думал, что и забыл об этих словах после трагического известия. Зачем он вспомнил о них сейчас? Разумеется, учитель скажет: "Кто тебе такое наговорил? Нет у тебя никаких комплексов... Я чувствую в тебе призвание"... А он растает, воскликнет: "Вы и вправду так считаете?"... Тьфу. Но мистер Остин не сказал ничего такого. Подлив ещё чаю, он произнёс: - Да, ты знаешь, Раэлин, в самом деле очень многие молодые люди так поступают. Ведь в юности мы так неуверенны в себе. Знаменитый, талантливый рок-музыкант кажется нам идеалом того, чего можно достичь, на этом фоне мы сами кажемся себе слабыми, никчёмными - особенно, если ещё и наши близкие люди нас иногда называют такими. Поэтому юноши часто стремятся копировать своих кумиров и подражать им. И ради этого они берутся не за своё дело, тратят время на занятия, к которым на самом деле не имеют ни таланта, ни природной склонности... Это очень распространённый случай. Не исключено, что это и про тебя. Ты хочешь отказаться от наших уроков? - Я этого не говорил... - Опешил Раэлин. Он представил себе, как жмёт, прощаясь, руку мистеру Остину - с тем, чтобы никогда больше не прийти в этот дом и не слушать его, подхватывая его импровизации; как продает гитару; как даёт объявление о поиске работы... - Чем в таком случае ты думаешь заниматься? - Спросил учитель, в тему его последней мысли. - Я... - Раэлин совсем растерялся. Он не ожидал такого поворота беседы. - Я не знаю. - Неужели нет никаких занятий, к которым бы тебя влекло, кроме музыки? - Мистер Остин пил чай, глядя в окно, наполовину утопающее в розах. Раэлин задумался. А и правда? Он принялся вспоминать, откуда взялось его желание заниматься музыкой - и не смог вспомнить. Ему всегда нравилась музыка. Всегда влекло к музыкальным инструментам... Ему нравилось напевать или проигрывать в голове мелодии и придумывать вариации на них - или представлять их в необычных аранжировках. Когда он стал старше, он выпросил у родителей в подарок гитару. Целые дни он проводил, подбирая мелодии любимых групп. И, в тайне от всех, сочинял свои собственные... Этими вещами он мог заниматься часами, днями. Но детство кончилось, и он узнал, что музыкант - это несерьёзное дело. Добиваются чего-то на этом поприще единицы. В большинстве случаев музыка превращается в хобби, в которое приходится лишь вкладывать деньги. Или в неблагодарную, низкооплачиваемую работу. "В лучшем случае станешь, как твой мистер Остин, - увещевала мама, пытаясь отговорить Раэлина от фантазии поступать в консерваторию. - Будешь давать уроки за гроши всяким творческим юнцам, которые, от нечего делать, сегодня - музыканты, завтра - художники, а послезавтра - кто-нибудь ещё". - Ну, я мог бы стать поваром. - В самом деле? - Мистер Остин удивлённо посмотрел на Раэлина. - Тебе нравится готовить? - Да не то что бы... - Парень вздохнул. - Просто мой отец - повар. Сейчас это чуть ли не самая востребованная профессия в Империи. Отец говорит, что в будущем станет ещё престижнее. Теперь дома уже почти никто не готовит, и поваров требуется всё больше. Без работы точно не останешься, и всегда можно найти, где лучше условия. К тому же, отец мог бы многому меня научить, а после - и на работу пристроить. Хоть какой-то старт... - Хорошо, - улыбнулся мистер Остин. - Тогда давай договоримся так. Мы с тобой отменим занятия. И ты займёшься обучением кулинарии. - Мистер Остин... Вы что, прогоняете меня?! - Вовсе нет, - репетитор улыбнулся. - Ты сможешь вернуться к урокам, если захочешь. Но, пожалуйста, пообещай мне, что ты до начала месяца Церро не придёшь ко мне и не прикоснёшься к гитаре. 34 Йат, форт Гира Моона, мыс Ветров, Ламбитская марка - Мастер Оррэ Таита, могу я войти в круг твоей гармонии? - Мёрэйн Ллхаймэ может сделать всё, что Мёрэйн Ллхаймэ может делать, - так же, как Мёрэйн, не разжимая губ, ответил д’анаари. Взгляд его флуоресцентных глаз, глядящих на темнеющее небо, не изменил выражения, но Мёрэйн знал, чего стоит каладскому юноше, потревоженному его лёгким прикосновением к сознанию, перестроить свои мысли для диалога с ним. Он сидел под раскидистым бессмертником, что рос посреди фортового внутреннего двора для тренировок. Изогнутые ветви дерева были покрыты инеем и сверкали в вечернем небе, расчистившемся после шторма. Мысли представителя расы каладэ, невыразимые в информационном поле человеческого мышления, витали рядом. - Ты упорно используешь имя, которое принадлежит не мне. - Оррэ Таита использует имя, которое принадлежит одному из отрезков Пути Мёрэйна. - Я не отвлекаю тебя от медитации, дружище? Мне нужно поговорить с тобой... - Мёрэйн Ллхаймэ не может отвлечь того, кого он называет "дружище", от способа действовать либо бездействовать, который Мёрэйн Ллхаймэ в данную минуту описывает, применяя понятие "медитация", далёкое от того, чтобы выразить смысл явления, о котором идёт речь, в том случае, если ассоциация Оррэ Таита со словом "медитация" входит в допустимый диапазон значений, принятый у расы людей для этого слова. Мёрэйн буквально чувствовал, как напрягается ментальное поле друга, пытаясь выразить мысли д’анаари в логической системе человеческого рацио. С человеческим у мастера Оррэ Таита проблемы. И именно это было официальной причиной, почему Мёрэйна пригласили служить на форт: помимо обязанностей жреца он выполнял ещё и работу переводчика. - Мёрэйн Ллхаймэ испытывает ощущение, - продолжал д’анаари, - близкое к тому, которое люди обозначают словом "страдание", если ассоциация Оррэ Таита... - Входит, входит, - улыбнулся Мёрэйн. - Ученику Мёрэйну надо говорить с вэдданом Мёрэйном, - продолжил его собеседник. - Оррэ Таита - не Мёрэйн Ллхаймэ, но Мёрэйн Ллхаймэ будет говорить, если хочет говорить. Мёрэйн опустился на снег рядом с д’анаари. Мелкая снежная пыль подтаивала на золотистой хасме мастера Оррэ Таита и серебрилась на бледных руках Мёрэйна, увитых змеиной татуировкой. - Я размышлял, друг мой, о Восьмом сакриме, Непогрешимом Тиэррэ. Мастер Оррэ Таита молча смотрел на платиновые разрывы уходящих туч над башнями форта. - Восьмой сакрим, - вздохнул Мёрэйн, - что может быть гармоничнее Восьмого сакрима? Справедливость. Воздаяние, в точности соответствующее поступку. Такое развитие событий, которое адекватнее всего отвечает на сигнал, посланный человеческим сознанием в Меа. Рыцарь с четырьмя руками, одна из которых держит меч для казни, другая - чашу, полную милостей, третья - весы для взвешивания людских дел. Одежды его исполнены отверстыми глазами, и по восемь зрачков в каждом из них, половина их смотрит на внешний мир, половина - вовнутрь. Взор его видит всё, от него не утаишь ни малого дела, ни мимолётной мысли, ни слабого побуждения… Таков он, великий Тиэррэ, один из богов моей древней земли, скрывшейся под морем. Народная мудрость многих миров выражает знание о нём пословицей "Что посеешь - то пожнёшь". - Люди обозначают простые законы с помощью сложных систем понятий и образов, - прокомментировал Оррэ Таита. - Д’анаари не могут видеть смысл в этом. - Да, дружище, вам точно не нужны боги для того, чтобы видеть Путь, - улыбнулся Мёрэйн. - А вот мы зачастую беседуем с ними, и никак не можем понять их голоса. Например, почему случается, что справедливое порождает зло? Справедливо сказанное слово может принести боль другому человеку, а его боль толкнёт его на зло, и это зло - на новое зло - и, вот, зло пошло гулять по Меа как круги по воде. Меа болеет, Меа страдает и затемняется через справедливость. Выходит, справедливость есть зло? Каладэ всегда отмалчиваются, когда я заговариваю с ними об этом. Сегодня я пришёл спросить тебя, как друга, что, всё-таки, говорит об этом учение д’анаарийской школы? Оррэ Таита оторвал взгляд от неба и мерцающе посмотрел на Мёрэйна. - Учение д’анаарийской школы не говорит о вещах, которые назвал Мёрэйн Ллхаймэ, что они есть зло. - Так что же это как не зло? - Мёрэйн Ллхаймэ знает. Это Путь. - Про Путь я, и впрямь, знаю. У вас, каладэ, всё - Путь... Если я кому-нибудь голову оторву - тоже будет Путь... - Именно так, как сказал Мёрэйн Ллхаймэ. - Что - так, мастер Оррэ Таита? - Если Мёрэйн Ллхаймэ оторвёт кому-нибудь голову, значит, таков Путь Мёрэйна Ллхаймэ. - Ну, а если не оторву? - Если Мёрэйн Ллхаймэ не оторвёт никому голову - значит, таков Путь Мёрэйна Ллхаймэ. - Если я оторву кому-нибудь голову - это будет зло. - Если Мёрэйн Ллхаймэ оторвёт кому-нибудь голову - это будет действие, которое даст определённое направление Пути. В интонации мысли мастера Оррэ Таита так и сквозило "только и всего". - Ага. Человек умрёт, его родные будут страдать и озлобятся, начнут убивать в ответ… В общем, в Меа выплеснется уйма негативной, тяжёлой информации. - Юный Оррэ Таита хотел сказать, что картина, о которой сказал вэддан Мёрэйн Ллхаймэ, будет являться частью Пути Мёрэйна Ллхаймэ, того человека и мира в целом. - Но это же значит, что Путь поведёт мир по худшему сценарию, чем могло бы быть. Д’анаари затворил мысли. Импульс, который уловил Мёрэйн, мог бы означать пожатие плечами, если переводить на язык телодвижений, свойственный расе людей. - Люди много думают о "добре" и "зле" и мало думают о Пути. Каладэ не стремятся делать то, что люди называют "добро". Каладэ не стремятся делать то, что люди называют "зло". Каладэ выбрали оптимальный для установления гармонии вариант Пути. "И вышли на Пятую Ступень, - добавил Мёрэйн только для себя. - Даже двинэа у вас живут по такой модели общества, о которой человеческие идеалисты только осмеливаются мечтать и которая в обществе людей до сих пор считается утопией. И это - "неприкасаемые", если переводить на человеческие понятия! Я уже молчу про модель общества д’анаари - "учеников" и самих каладэ - "совершенных"... Отношения между собой, а также к другим и к окружающему миру - образец такта и уважения. Общество, чуждое ментальной скверны. Философия, которая, отразившись во множестве миров, дала начало мудрейшим из человеческих учений… Как жаль, что для человеческого общества в целом такая модель мышления не свойственна". - Видишь ли, чтобы научить людей думать о Пути - необходимо учить их. Проповедовать. Создать религию. Иным словом - навязывать и насаждать. А что это как не зло? - Разве Орден служителей Двуликой Богини, к которому принадлежит Мёрэйн Ллхаймэ, не знает ответ на этот вопрос? - Мастер Оррэ Таита шевельнул ушами, что у представителей расы каладэ обычно выражало эмоцию, соответствующую человеческому удивлению. - Многие учения о развитии сознания утверждают, что поднявшись в своём понимании мировых закономерностей до определённого уровня, личность выходит за рамки понятий о Добре и Зле. Для существа, освободившегося как от социальных норм, так и от своих собственных ограничений, для того, кто вошёл в полную гармонию с собой и мирозданием, Добра и Зла не существует. - Мёрэйн провёл пальцами по рисунку на запястье, замыкающему сакримическую татуировку в браслет. Взгляд его был задумчивым, а цвет глаз в эту минуту - светлый, как серебро. - Но дело Ордена стоит за гранью желания личного совершенства. Если бы каждый из нас стремился только к тому, чтобы стать равным Богу, вырваться из тенет Добра и Зла, постичь Себя! - Что же в этом такого, что интонации мысли Мёрэйна выражают оценочное суждение, которое люди обозначают понятием "плохо"? - Это не плохо, мастер Оррэ Таита. Но таким нет места в нашем Ордене. Мы выросли из игры в богоравных. Выросли из радости вырваться за грани Добра и Зла. Выросли из Свободы. В этом - отличие человека от каладэ. Каладэ могут довольствоваться тем, что достигли совершенства в имеющейся модели мира. Но мы видели Высшие миры, исполненные Света… Мы не можем мириться с тем, что Мать наша в печали, что в своём Зеркале Она видит страдание Её детей - если знаем, что Она может взойти по Великой Лестнице и облечься в новые, роскошные одежды радости. - Каладэ говорят, что те из людей, которые достигли Совершенства, могут сделать то, что Мёрэйн называет словами "взойти по Великой Лестнице". - Верно. "Совершенные" люди, как ты говоришь, получают возможность перестать воплощаться в нашем мире и перейти в один из Высших. Знаешь, некоторые так и делают - они уходят, и имён их мы не знаем… Они постигли такую мудрость, пред которой все наши потуги были бы тьмой и невежеством. Но мудрость эту не может вместить Чаша Владычицы. Их Свету просто нет места в Меа этого мира. - Тех, кого люди называют "меари", каладэ называют "Вернувшимися", - вспомнил мастер Оррэ Таита. - Да. - Мёрэйн уставился на татуировку браслета на своём запястье. - Мы все - те, кто не смогли бросить свою Мать. Владычица звала нас, своих детей, мы не могли облечься в радость, оставив Её в печали. - Каладэ не понимают этого, - признался мастер Оррэ Таита. - Я знаю, Оррэ. Представь себе, люди этого не понимают тоже. Вы, каладэ, избавлены от понятий Добра и Зла, люди мечтают об этом. Мы же из века в век бродим по лику Матери, чужие для всех, служа только Ей… Мы страдаем Её болью - а Она болеет, когда кто-нибудь из Её детей испытывает боль. Мы плачем Её слезами - а Она рыдает, когда Её дети мучают друг друга. Мы гневаемся Её гневом - а Она гневается, когда слишком много гнева в сердцах Её детей. Но гнев порождает гнев, а боль множит боль. Как преодолеть это? Как разорвать порочный круг, Оррэ? Нет для нас Пути, на котором всё равно - больше будет боли в мире или меньше, мастер Оррэ Таита. Но спасибо тебе за беседу. Ты прав - Звезда так тяжела для меня потому, что я ещё слишком молод. В этом своём Истинном рождении. - А ещё потому, что Мёрэйн не хочет принять Ллхаймэ как часть своего Пути, - равнодушно вставил мастер Оррэ Таита. - Это верно, - Мёрэйн опустил глаза. - Когда крупно облажаешься в прежней жизни - проще забыть того себя, кем ты тогда был. Преступление Ллхаймэ тянет мою Звезду вниз. Любое уродство будит во мне гнев этого демона, которым я был когда-то - и чем мерзостней уродство - тем более жуткие бездны я открываю в себе. И тем сильнее я хочу улыбки моей Владычицы… Хочу, чтобы наш мир достиг совершенства, о котором я знаю. - Каладэ говорят - ни одно из Отражений Проявленного не может выразить в себе полноту Абсолюта. Мёрэйн вздохнул. - Знаю. Но... Эх, дружище! Это так хреново... Мастер Оррэ Таита снова уставился на закат немигающими глазами. - Это - Путь. Всё кончилось пару часов назад. Четверо Неприметных отвели убийцу* на верхнюю площадку восточной башни. Он не сопротивлялся, не сыпал проклятиями, не плакал. Мёрэйн, облачённый не в лазурное ассари, а в чёрно-белое одеяние Ордена*, стоял перед ним, наблюдая его хмурое лицо - ещё юношеское, но обещающее в зрелости стать твёрдым и немного суховатым; его жёсткие волосы - не крашеные, как у многих ламбитов, но от природы красивого бронзового цвета; его манеру держаться - прямо, но несколько потеряно; его руки - большие, хорошие руки труженика; его татуировку - незамысловатую, изображающую листья падуба из родной долины, а на предплечье - изображение золотой ящерицы: знак богини Ашнэ, которую в момент инициации парень избрал своей покровительницей. Мёрэйн отчётливо видел, как набухли жилы на запястьях. Слышал его дыхание. Видел всю его жизнь - от корабликов из шкурок, которые тот делал для брата по весне, до последней бессонной ночи, полной воспоминаний. Перед тем, чтобы отвести его на башню, к нему в каземат зашёл комендант форта, мастер Ёнсе. "Ты знаешь, что такое вэдданский суд, мальчик?" - Спросил его воин. Он помотал головой. Любой в Ламби знает, что такое суд старейшин - когда проступок разбирают главы общины. Такой суд заканчивается позорной татуировкой или отвержением в неприкасаемые - смотря насколько велика скверна и насколько много накопилось её на человеке. Бывает ещё верховный суд - когда преступление настолько тяжко или история так запутана либо спорна, что разбирает её собрание старейшин кланов под руководством самого губернатора. Такое обычно заканчивалось каторгой или ссылкой за пределы Ламби. Вэдданский же суд применялся к тем, кто совершил нечто из ряда вон выходящее, что было за рамками обычного ламбитского правосудия. Вэдданский суд был из тех вещей, о которых люди говорят только шёпотом. "Те, кто ходит через Отражения Зеркала Владычицы, могут поместить в твой мозг любые картины. Могут внушить сны наяву... Могут подменить одну явь на другую. Они могут заставить тебя пережить то, что пережил другой человек, - спокойно рассказал комендант. - Ты получишь то, что хотел причинить другому. Вот что случится с тобой на суде вэддана. Будь готов к тому, что тебя ждёт. Подумай - и раскайся. Владычица милостива, и бесконечно Её Милосердие для тех, кто узрит Её светлый лик. Если ты искренне раскаешься в своём замысле и отвратишь от зла твоё сердце - Она обернётся к тебе своим светлым ликом. Тогда вэддан не причинит тебе никакого зла - потому что Владычица улыбнётся тебе. Тогда он отпустит тебя с миром. Но горе тебе, если твои помыслы и чувства будут такими, что Она взглянет на тебя мрачно". Мёрэйн ждал. Ждал того, что юноша поднимет взгляд и встретиться с его глазами. И во взгляде будет понимание и просьба. Не отчаянная мольба - но понимание того, что заслужил и просьба дать шанс. И он был готов взмахнуть рукой, подавая знак коменданту... Парень поднял взгляд и встретился с глазами Мёрэйна. Да, в его взгляде было понимание. В его взгляде было осознание своей вины и спокойное принятие заслуженной участи. В нём не было просьбы: Милосердия! Тогда Мёрэйн переместился в сумеречный Сэйд, затем - в сияющий Сиайн, потом - в ослепительный Ти... Через него в обратном порядке пронеслась вся жизнь стоящего перед ним юноши. Каждое из бесчисленных его отражений в каждое из мгновений времени стало Мёрэйном. Каждая мысль его стала мыслью Мёрэйна. Каждая пережитая эмоция - эмоцией Мёрэйна. Каждое воспоминание - воспоминанием Мёрэйна. Его боль была болью Мёрэйна, его страсть была страстью Мёрэйна, то, что было ему дорого, стало для Мёрэйна родным. Он был Мёрэйном. Мёрэйн был им. А потом Мёрэйн сказал слово. И слово это было - тебя нет. И его не стало. Не стало этих больших, трудолюбивых рук, этого лица, которое обещало стать суховатым к старости. Не стало больше этого узора листьев падуба - именно этого, неповторимого узора. Не стало. Никогда не было. Мёрэйн стоял один на башне, высоко над морем. Неистовый ветер рвал орденское одеяние, и чёрное мешалось с белым. И свинцовые тучи разверзлись. Шторм наотмашь бичевал отмели Затерянных Островов. Бушующие волны рыдали. Ледяной дождь вперемешку со снегом хлестал по лицу, обжигая щёки. 34 Йат, Анвер Тэйсе возвращался из забытья долго и трудно. Так отвратительно он не чувствовал себя ещё ни разу в жизни. Когда он через силу огляделся, то обнаружил, что лежит на диване в незнакомой квартире. У него пересохло во рту, болит голова, а ещё... Кажется, он вчера убил человека. Нет. Не может быть... Наверное, это был дурной сон... Вон, как его мутит. - А, очухался, герой? - Дэн зашёл в комнату, дымя сигаретой. - На, курни. Помогает. Тэйсе не без труда приподнялся на диване. - Дэн, что было? Реконструктор усмехнулся. - Что было-то? Нарезался ты вчера до потери пульса, вот что было. Ничего. Нормально. Это пройдёт. Есть хочешь? Нет... Наверное, никакой разборки у Старого моста не было. Не было никакого парня с крашеными белобрысыми волосами. Иначе разве Дэн мог бы так спокойно, буднично спрашивать о какой-то еде... Дэн развалился в кресле, достал ещё одну сигарету. Судя по всему, Тэйсе был у него дома: на стенах было развешано старинное оружие, такое, которое раньше Тэйсе видел только на картинках в книгах по истории. По комнате разбросано снаряжение - армейский котелок, старинная военная униформа: Дэн собирался на большой слёт реконструкторского клуба в этот выходной, когда получил известие о гибели племянника. Любой из "московских" ребят отдал бы что угодно за то, чтобы оказаться здесь, да и сам Тэйсе тоже - совсем недавно... Но сейчас эта мысль показалась странной и какой-то неуместной. - Дэн, тот крашеный... Мы его вправду... Убили? - Даже фраза показалась какой-то чужой, нелогичной. - Ты убил, - поправил Дэн. Перед глазами Тэйсе поплыло красное и серое. - Мне надо... В туалет, - пробормотал он, отчаянно сглатывая. - Дэн, что теперь делать? Что?! - Снимать штаны и бегать. Давай без истерик, а? Тэйсе опустился на стул и опустил голову. Что на него вчера нашло? Он не понимал, что делает. Он знал только одно - так нужно сделать, потому что так всегда делают в подобных случаях, потому что от него этого ждут... Кто делает? Кто ждёт?.. Теперь, при свете дня, в обычной городской квартире, глядя Дэну в лицо, он понимал, что никто не планировал вот так убивать того белобрысого парня. Они были в ярости, они хотели отомстить... измордовать, отделать, порвать... Но не пристрелить, казнить, лишить жизни. Он не помнил, как в его руке оказалось оружие, не помнил, как получилось так, что дуло оказалось у затылка другого человека. Он понятия не имел, откуда взялись боевые патроны. Там должен был быть силикон… Лёха говорил, что там силикон… Или не говорил? Или там просто должен был быть силикон - потому что огнестрельное оружие запрещено законом?.. Лёха знал, какие там патроны? Лёха… Они вместе делали игру. Они вместе даже придумывали название! Совсем недавно. - Нужно название, которое будет отсылать к эгрегору Земли, но не прямо. Вспомни понятие какое-нибудь из тамошней, земной мифологии. - Ядерная война. - Сам ты ядерная война. - Ну, ты сказал - вспомни понятие, я и вспомнил… Что там было ещё... Коммунизм, социализм, марксизм... - Прикалываешься? Люди будут покупать эту игру, вообще-то! Нужен бренд. Что-нибудь яркое, запоминающееся, символичное... Словечко какое-нибудь красивое. Мифологичное и стильное. - Хм… Что у землян там с мифологией? Ангелы, демоны, вампиры, апокалипсис, ад... - Стоп. Ад - это что за хрень? - Это что-то вроде Шмаары, только если бы Шмаара была местом в реальном мире, под землёй и была бы для всех одна. - Прикольно. То, что надо, только слово некрасивое. - Есть синоним. Инферно. Виспер упоминал какую-то их знаменитую книжку с таким названием. - О! А ты знаешь, неплохо. Звучит. ""Инферно": войдя один раз, ты уже не вернёшься!" Как тебе слоган? Тэйсе сжал зубы - перед глазами так и стояло воодушевлённое лицо друга. ""Инферно": войдя один раз, ты уже не вернёшься!" Он не вернётся… Уже. И тот, кто его убил - тоже… Он получил по заслугам… Всё произошло как-то естественно. Как в книгах про Землю. Как в игрушке. Потом они сидели на кухне у Дэна и пили пиво. Пиво было монадерским - то есть крепким и горьким, пить его было тяжело, но Тэйсе не хотелось в этом признаваться, и он тянул глоток за глотком, пытаясь переварить случившееся. Только спустя время до него начало доходить, что он натворил. В мире Земли, в котором он жил всеми мыслями, убийство, конечно, считалось преступлением, но такие вещи случались, и довольно часто. В реальном мире - нет... Он убил человека. Убил. Лишил жизни. Не в сымитированной рефлектором жизни. В реальности. Думать об этом было трудно. Это трудно доходило. Тэйсе невольно переключился на другие мысли - что теперь будет. Приятели того парня, конечно, уже привели в "Москву" полицию, с тела сняли показания, и вот в это самое время полицейские инфо-декодеры расшифровывают энерго-биологические коды всех, кто прикасался к нему в последние минуты жизни, идентифицируют их, сопоставляя с данными Имперской базы энерго-биологических кодов граждан, составляют список... Может быть, уже обходят квартиры Антона, Андрея и Ильи, может быть, они уже стучали в его квартиру и сейчас звонят Морису, который рассказывает, что он, Тэйсе, не возвращался домой? Что же с ним будет, когда его найдут и детектор лжи - а то и более сложная техника чтения мыслей, которая, говорят, уже есть в распоряжении властей - подтвердит его виновность? В книгах про Землю убийц сажали в тюрьму - на Земле действовал этот устаревший институт наказания преступников, который раньше тоже существовал в государствах Эрендера и который отменили после Декларации. О том, что делают с преступниками в современной Империи, Тэйсе почти ничего не знал - о таких вещах было не принято говорить в обществе, и ему даже в голову не приходило спросить об этом старших. - Что мне будет за то, что я его... грохнул? - Слово "грохнул" далось намного легче, чем "убил". - Что, в самом деле, не знаешь? - прищурился Дэн. - Сошлют на Монадер. Тэйсе поперхнулся пивом. Всё, что он слышал о Монадере, - это то, что это остров где-то на севере, где живут неприкасаемые - неполноценные люди. С отклонениями. Они строят корабли, производят детали для механизмов и варят вот это горькое пиво... О Монадере почти нет информации в ТРИПе. Нет ни единого мемослайда. На Монадер никто никогда не ездит, и это название редко упоминают вслух - а при упоминании его краснеют. - Монадер, - Дэн в упор, тяжело смотрел на парня, - это специализированная илипинговая колония для социально опасных. Туда отправляют на коррекцию информационного поля убийц, насильников, воров, браконьеров. В общем, всех, кто недостаточно морален и инфантилен для того, чтобы жить в нашей прекрасной Империи. Тэйсе залпом допил кружку. Страшно вообразить, что подумает Морис, когда узнает, что его брат поедет на Монадер. Он больше никогда не будет разговаривать с ним... Он будет стыдиться упоминать его имя при знакомых. Он вообще будет делать вид, будто его, Тэйсе, никогда не было! - Я стану изгоем, - пробормотал парень. - Ну да, - продолжал Дэн, будто не замечая, какое впечатление произвели его слова. - Эту манеру клеймить людей наши власти переняли от ламбитов. Это у них испокон веку принято отрекаться от любого человека, который проявляет негатив к другим. Только у ламбитов нет илипинга. Они просто ставят неугодному клеймо на лицо, выгоняют его из общины и делают вид, будто его никогда не было. Стоило только Эрендеру и Ламби слиться в Империю - как мы всё стали оттуда, от ламбитов, перенимать. Это у них "свой" - пустое слово. Месть за своего для них - не оправдание. Если ты ударил или убил - никого не волнует, почему ты это сделал. От тебя отвернутся даже самые родные люди. Даже мать и отец, брат. И теперь эта философия - повсеместно. Имперские власти считают - это правильная позиция… - А разве нет? - Спросил Тэйсе. - Преступник же достоин такого отношения… Он умолк. Теперь он сам - преступник. - А разве это не естественно - что человек карает того, кто убил его брата? Или родителей? Или другого близкого человека? Вот ты - разве не естественно себя повёл, когда у тебя друга отняли? - Дэн хмуро посмотрел на Тэйсе. Тэйсе опустил глаза. Раньше он, как и большинство имперских детей, думал, что насилие неприемлемо ни в каком случае. Конечно, в исторических книгах и всякой фантастике про миры, где есть войны и царит закон силы, герои мстили за родных и убивали врагов… Но это были всего лишь книги о давно ушедших временах и вымышленных вселенных. Читая их, все знали, что в жизни так не бывает. Но такое произошло, и теперь Тэйсе не знал, как относиться к этому. - Я поступил так же, как этот человек, которого я… Ну, ты понимаешь. То есть, получается, и я сам заслуживаю смерти? - Ты не сравнивай. Ты мстил. Ты совершил правосудие, а он - убийство. - Но по закону я теперь преступник! - А законы - вообще крайне несправедливая штука, дружок. - Так что мне теперь делать? Идти в полицию... - Погоди. Ты так хочешь на Монадер? - А у меня есть выбор? Тэйсе посмотрел на Дэна. Дэн прищурился. Тэйсе вспомнил, что пистолет изначально принадлежал ему. Если Тэйсе сдастся - ниточка приведёт и к Дэну… Министерство сохранения мира живо заинтересуется, откуда у гражданина Империи оружие… И почему оно стреляет боевыми патронами. Надо спросить, кстати. Ведь там же должен был быть силикон… Всего лишь силикон… - А… - начал Тэйсе. - Есть кое-какая идея, - проронил Дэн, и незаданный вопрос повис у парня на языке. Однако реконструктор курил, не торопясь развить мысль. - Ты имеешь в виду - попытаться скрыться? - пробормотал Тэйсе. - Прятаться?.. Но где? Как? Я... Он хотел сказать, что не имеет вообще никакого представления о том, как скрываться от полиции. Точнее, всё его представление о таких вещах взято из книг Тони Виспера. Но Тони писал про Землю, а на Земле нет таких технологий идентификации, как в Империи, и вообще многое не так. Там преступники легко умудряются сбить полицию со следа, выдавая себя за других людей - но биодекодеры, которые в Империи, на каждом шагу, не обманешь фальшивыми документами. Там можно подставить другого - но в Империи полиция не просто допрашивает свидетелей. Приборы, считывающие мемослайды происшествия из памяти причастных к нему, покажут, кто что делал в момент убийства. Многие преступники в книжках подкупали продажных слуг закона - но это тоже не про Империю: в реальном мире коррупция была изжита ещё при Великом Императоре, а уж после Декларации... - Если будешь вести себя разумно - попробуем решить проблему, - уклончиво сказал Дэн, прерывая ход его мыслей. - Ты же, вроде, с братом живёшь, да? - Да... Но мне... Нельзя возвращаться домой. Он не станет меня прикрывать. - А родители есть? - Дэн словно не услышал последнюю фразу. Тэйсе помотал головой. - Папа умер. Давно. - А мать? Тэйсе отвернулся и уставился в стенку. - Нету. - Ясно. - Дэн, прищурившись, закурил. - Ну, а брат-то, небось, тебя искать будет? - Не будет. - У Тэйсе зародилась робкая надежда, что Дэн обо всём этом расспрашивает неспроста. Неужели он собирается найти ему жильё, спрятать от полиции?.. Он взял сигарету и тоже затянулся. - Ему на меня плевать. А когда обо всём узнает... Вообще не захочет знать меня. - Так. А деньги есть? Тэйсе кивнул. - Доверяешь мне? - спросил Дэн. Даже при своей неопытности в социальных вопросах Тэйсе понимал, что теперь не сможет сам воспользоваться своим счётом - если, конечно, не собирается прямо здесь и сейчас сдаться полиции. Доверяет ли он Дэну?.. Тэйсе не мог сказать, что Дэн ему нравился. Было в Дэне что-то такое, из-за чего Тэйсе никогда не мог расслабиться, находясь рядом с ним. Он так смотрит, так говорит, что постоянно чувствуешь себя сопляком никчёмным... К тому же Тэйсе почти ничего не знал о нём. До того, что случилось вчера, они и разговаривали-то по-серьёзному только один раз… И тот разговор врезался в память Тэйсе. - Лёха говорил, ты вроде Войной интересуешься? Когда в современном мире говорят "Война", подразумевают только одну войну... Последнюю. Империаду. - Ты, наверное, столько всего про неё знаешь, - сказал Тэйсе с затаенным восхищением, надеясь, что Дэн расскажет что-нибудь или посоветует что-то из незнакомой литературы. - Ну да, знаю, - неопределённо усмехнулся Дэн. - И не только ту пафосную муру, которой издательства забивают ваши головы по заказу государства. Тэйсе глянул на старшего товарища со смесью любопытства и лёгкого ужаса. Он прочёл об Империаде чуть ли не всё, что только можно найти в ТРИПе. Серьёзные научные исследования и исторические романы - он глотал всё, где было про Войну. Лишь одного эгрегора никогда не касался. Он догадывался, что может означать высказывание Дэна. - Ты имеешь в виду книги нацвозов? - Осторожно спросил он, невольно понизив голос. Дэн, помолчав, сказал, внимательно глядя на мальчика: - Глупые люди повторяют, как бараны, то, что им в голову вдувают СМИ, а умные люди... хотят знать правду. Их презрительно называют "нацвозами", да. Но на самом деле книги сторонников "Национального Возрождения" стоит почитать. Увидеть всё с другого, так сказать, ракурса. - Тут Дэн взглянул на парня весьма многозначительно. Тэйсе уважительно кивал. Звучало весомо. Его начало разбирать любопытство: о движении "Национальное возрождение" ему раньше доводилось только слышать мельком. - А что за книги? - спросил он как бы небрежно. - Книги серьёзных людей, - процедил Дэн. - Взгляд с другой стороны. Разбор полётов. Тэйсе смущал напор, с которым говорил Дэн, но ему было ужасно интересно. - Они считают, что Сюрери был прав и восхищаются им, - прошептал Тэйсе. - И оправдывают его преступления, да? - Преступления? - Дэн скривил губу. И помолчал немного. - А ты в курсе, что историю пишут победители? На того, с кем расправились и кто уже ничего не возразит - просто свалить всё дерьмо и объявить мировым злом. - Но разве Сюрери не был мировым преступником? - с сомнением спросил Тэйсе. - Разве это было не ужасно - то, что он творил? Дэн прищурился. - А что "ужасного" он творил? О, да, официальная версия говорит, что его режим был ужасен. Возможно, для некоторых и так... Но он, между прочим, поднял Каганат из руин. Он добивался блага для своей страны и своей нации. Да, он был непримирим к врагам - но разве это не достоинство для вождя? Да, он не разменивался на "милосердие", "гуманизм" и тому подобные либеральные сопли. Зато он реально боролся с мразью, вычищал грязь, старался избавить нацию от того, что ведёт к деградации и отупению. И от тех, кому выгодно, чтобы нация деградировала и тупела. Ты погляди, во что превратился мир, чему нас теперь учат... Тэйсе сделал неопределённый жест. Он не замечал, чтобы его учили чему-то такому уж плохому. Скорее, наоборот: он гордился Империей. Сто шестьдесят лет назад человечество смогло победить в борьбе с самым страшным режимом - режимом Кагны, государства, стремившегося завоевать весь мир и установить диктатуру над всем человечеством, провозгласив превосходство своей нации, своей религии и своих ценностей над всеми прочими. Вождь Кагны, Сюрери, был повержен Великим Императором, или Первым Императором - человеком, который объединил разные народы в единую Империю. С тех пор человечество больше не разделялось на отдельные государства, и для жителей Империи не было ничего более непристойного, порочного и ужасного, чем любая идея о превосходстве чего-либо - религии или нации, или культуры. - Посмотри кругом, - продолжил Дэн, потому что Тэйсе молчал. - Посмотри на мир, который создали победители! Что ты видишь? Из нас выдавливают нормального человека. Мужики перестали быть мужиками: вместо мужиков теперь кругом трусливые, изнеженные интеллектуалы, которые выглядят так, что будешь долго сомневаться, есть ли у этого существа член. Бабы зато подались в учёные, в писатели, в политики. Вон, сколько лезут в мой клуб - все хотят помахать оружием. Я им говорю - лапоньки, ну не ваше это дело... А они всё равно лезут... Спрашивается - зачем им это надо? Бабе от природы должно быть надо только одно - рожать. А теперь рожать - не модно. Зато модно трахаться кто с кем горазд. Модно выглядеть, как не пойми что. Кругом сплошная разнузданность, извращения и педерастия. Это всё на самом деле идёт от Чужих. Им-то, Чужим, выгодно, чтобы людей было мало и чтобы они деградировали. Они спят и видят, как нас завоевать и поработить! Такое мнение чуть не развеселило Тэйсе - очень уж это было похоже на представление о нечеловеческих цивилизациях, которое Виспер описывал в книгах про Землю. - Погоди, этого не может быть, - сказал он. - Ведь все знают, что Соседям не интересна власть, что они вышли на другой уровень культуры - где воля к власти отмирает как атавизм. - Да? - желчно спросил старший собеседник. - И кто же это знает, интересно? Это они нам так говорят. Что там на самом деле творится в их нечеловеческих мозгах - никто не знает. Умный человек задумается - куда ведёт всё то, чего требует Декларация, на которую они нас раскрутили. Сохранение мира, сохранение природы, недопустимость перенаселения, недопустимость войн и конфликтов... Тебе не кажется, что это - попросту кастрация человека? И Империя безропотно пляшет под эту дудочку. Империя лижет задницу Чужим. - Ну... Зато больше нет войн, национальной розни, соперничества культур... Каждый может жить как хочет и где хочет. - Ну да, и своей нации, своих корней, своей веры и своего языка - тоже нет, - продолжил Дэн, ядовито и жёстко, выделяя слово "свой". - Совсем обалдели с этим соединением культур. Где шаржа? Где алоры? Где эрры? Нет их больше. Ни национальных традиций, ни национальных языков. Теперь мы все имперцы. Безликие и неопределённые. И кругом ламбиты. Ламбитские имена, ламбитская мода, ламбитские сказки... Праздники в календаре - и те ламбитские! Тьфу! Вот ты. Ты - знаешь, кем был твой дед? А бабка? А их деды? Какие они праздники справляли, в каких богов верили, за что сражались и умирали? Нет… Ты не знаешь. Сейчас никто уже и не знает своих корней. Не модно это, видите ли, неприлично... - Но ведь это стало неприличным неспроста, - сказал Тэйсе. - А потому что идея разделения наций привела к мировой катастрофе. Сколько людей погибло... А сторонники Империи были против жестокости, против подавления личности... Они сражались за Свет. - "Сражались за Свет", - передразнил Дэн, - Да что ты вообще знаешь об этом? Ты когда-нибудь бывал в бою? Тэйсе, растерявшись, не знал, куда девать глаза. Он и не дрался-то ни с кем ни разу в жизни, что уж говорить о каких-то там битвах, последняя из которых имела место задолго до его рождения. Ему даже по книгам было сложно представить, что такое война. - То-то, - сказал Дэн. - Когда ты в любой момент можешь умереть или остаться без руки или ноги, когда ты каждый день видишь, как погибают ребята, с которыми ты ел из одного котелка, - тебя не заботят никакие "высокие идеалы", о которых пишут в героических книжках. Всё, чем ты являешься - это просто кусок мяса, у которого есть инстинкты, который заботится лишь о том, что сожрать, как согреться и - самое главное - как остаться в живых. Выжить любой ценой. Всё остальное - пафос, который потом разводят романисты. Тэйсе было неприятно. Он с детства обожал военные романы, его кумиром был лорд Эст-Эббер, чья героическая гибель в самом конце решающей битвы за Империю всегда трогала Тэйсе до слёз. Сколько раз в мечтах он спасал таррэнца от последнего, смертельного удара и вытаскивал его, истекающего кровью, из грохота битвы! Сколько раз он фантазировал, придумывая книжке другой финал, в котором самоотверженный сподвижник Великого Императора остаётся жив... Правда, Тэйсе знал, что это было бы невозможно: ранения, полученные Эст-Эббером, были несовместимы с жизнью, и спасти его могло бы только настоящее чудо... Старший брат Морис всегда говорил Тэйсе, что чудес не бывает. Тэйсе не хотелось спорить с Дэном. С Дэном спорить не хотелось никому. Поэтому он счёл за лучшее промолчать. - Молчишь? Так и надо, когда не владеешь темой. Я думаю, те, кто воевал за Империю, были ничем не лучше тех, кто воевал за Кагну. Просто Империя победила, и режим Кагны стал называться мировым злом. - Но ведь Кагна была не права, - всё-таки не удержался Тэйсе. - В чём? Этот короткий, спокойный вопрос мог кого угодно смутить. Тэйсе уже был не рад, что не смолчал. - Ну... Кагна хотела поработить другие страны. Сюрери хотел стать диктатором всего человеческого мира... Подмять под себя других. - Этого же хотел и Император. Только ему это удалось. - Но Император никого не завоёвывал. Он просто объединил народы, которые боролись с Кагной... А потом все решили, что надо объединиться, чтобы больше никогда не было разных государств, чтобы устранить саму возможность войны. - Ну? - Вид у Дэна был такой, как у школьного учителя, втолковывающего урок непонятливому ученику. - И в чём разница, скажи? В одном случае - завоевание мирового господства, в другом случае - то же самое. - Но, - колеблясь, проговорил Тэйсе, - В Империю все объединились добровольно... Даже шаржа сказали в итоге, что Сюрери был не прав... И Император никого не принуждал присягнуть насильно. Он просто хотел, чтобы в Империи было место всем... Любой нации, любой культуре, любой религии. А Сюрери хотел, чтобы шаржа были высшей нацией, а все остальные были у них в подчинении... - Да, - жёстко сказал Дэн. - Потому что Сюрери был умным и прагматичным политиком. Шаржа испокон веков были самой перспективной нацией в Эрендере. Самой сильной, умной и талантливой. Миром должны владеть лучшие. Это правило естественного отбора. Может быть, если бы Сюрери одержал победу, сейчас было бы куда больше порядка. Вот кто умел поставить так, чтобы мужики были мужиками, бабы - бабами, а государство - властью... - Сюрери жёг людей заживо! - Тэйсе даже не заметил, как совершил то, на что ни один из пацанов их тусовки не осмелился бы: он не только перебил Дэна, он ещё и повысил голос. - Такова война, - Дэн не рассердился, а как-то по-отечески, очень снисходительно улыбнулся. - Цель оправдывает средства. Главная цель любого нормального человека какая? Выжить и размножиться. А выживает и размножается тот, кто сильнее, умнее и лучше умеет использовать то, что есть в его распоряжении. Сюрери использовал всё, что было в его распоряжении, чтобы победить. - Но он не победил... - Это случайность. Жизнь вообще - одна сплошная случайность. Тэйсе опять вспомнил Эст-Эббера. Тогда, когда удар молота наступающей Кагны обрушился на соединённую армию Северного Предела, сторонникам Империи было необходимо одно - задержать противника до того, как подойдёт основная армия Императора. В этой битве, долгой, страшной и с сильным перевесом на стороне противника, северяне не дрогнули и не отступили - даже когда их осталось ничтожно мало и стало ясно, что нет ни малейшего шанса выстоять, - только благодаря своему главнокомандующему. Будучи смертельно ранен, Эст-Эббер повёл себя так, что жалкие остатки разгромленного войска бросились в контрнаступление, на верную смерть... И удержали фронт, потому что лишь этой, такой небольшой, задержки, хватило, чтобы успел подойти Император. Так была выиграна решающая битва Империады. С тех пор знаменитое Эст-Эбберовское "Выжить - не главное, главное - победить!" вошло в легенды, а мелодия старинной таррэнской боевой песни, которой Эст-Эббер поднимал армию на последний бросок, стала государственным гимном Империи. Тэйсе не думал, что это случайность. Но он счёл, что благоразумнее не высказывать всё это Дэну - ещё на смех поднимет... - Да, Дэн... Возможно, ты прав. Доверяет ли он Дэну? Тэйсе достал из кармана синхронизационную карту мемобанка и тут понял, что если он сейчас доверится этому человеку - обратного пути уже не будет. - Монадер - это всё же не смертный приговор… Ну, пройду я курс илипинга. Мне откорректируют инфополе и отпустят. Да, конечно, Морис будет презирать меня... И, наверное, это всё будет тяжело. Но, в конце концов, я же это заслужил. Реконструктор внимательно посмотрел ему в глаза, затягиваясь сигаретой. - А ты хоть представляешь себе, что такое Монадер? А? Тэйсе подавленно молчал, вертя в пальцах карточку. - В Империи это называется красивым понятием "илипинговая терапия людей с социальными нарушениями". "Лечение" "больной души" трудом, природой и позитивной информацией. - А что плохого в илипинге? - Удивился Тэйсе. - Говорят, он помогает… Люди после коррекции поля избавляются от всех жизненных проблем, и от болезней, и… - И это модно и круто, - усмехнулся Дэн. - Ну-ну. Конечно, легко радоваться жизни, запрограммировав свои мозги на позитив и задушив в себе все естественные животные инстинкты. Помогает, да. И суррогатные люди радуются суррогатной жизни, потребляя навязанный им информационный материал. - Почему - "навязанный"? - удивился Тэйсе. - Никто им ничего не навязывает. Психологи и илипмейкеры просто подбирают такой материал, который больше всего подходит человеку… Который принесёт ему больше всего радости и лучше всего позволит реализовать себя. Да люди бешеные деньги за это платят! - Вот-вот. Те, кто платит деньги за промывку мозгов - по крайней мере, добровольно идут на это. Но не путай монадерскую колонию со столичным илипинговым центром. Общего столько же, сколько у санатория и острова для ссылки зачумлённых. Тебя объявят больным. Причём не просто больным, а заразным. Изолируют. Твои родные будут стыдиться самого факта твоего существования и никогда не будут ездить к тебе, боясь "заразиться". Всю твою подноготную будут изучать и разбирать психологи. Они объяснят тебе, чем обусловлены вспышки агрессии и какие детские травмы и комплексы виноваты в том, что ты такой. Потом они назначат тебе коррекционную программу. Всякие сказочки о добре, дружбе, самопожертвовании и прочей ерунде. Тебе подберут занятие по душе, девушку и друзей, поселят в наиболее подходящей под твой психотип обстановке. Ты будешь общаться с тем, с кем разрешат, и потреблять только ту информацию, которую рекомендуют. Никаких меатрекеров! Никаких выходов в открытый ТРИП! Никакого общения с внешним миром! Сладенькие мемофильмы, сладенькие мемослайды, подсунутые специалистами илипинга партнёры и виды труда... Всё! Ну как, нравятся перспективы? Тэйсе попытался представить. Вот, оказывается, что его ждёт... Теперь он понял, почему все так себя ведут при упоминании о людях с Монадера. Потому что, попадая на Монадер, человек перестаёт быть человеком в прямом смысле слова. Он утрачивает главное, что делает гражданина Империи уважаемой и полноценной личностью - свободу. Свобода. С самого малого возраста Тэйсе привык с гордостью произносить это слово. Он родился в обществе, в котором принят принцип СЛС - принцип Свободы Личностного Самоопределения*. Этот принцип гласит, что гражданин Империи имеет право выбирать в своей жизни всё - от чтения на досуге до половой принадлежности. Нельзя только одно - причинять вред другому человеку или обществу. Те, кто нарушает это правило, лишаются привилегии цивилизованного человека - они утрачивают право выбора. В понимании любого нормального имперского парня это было хуже, чем смертная казнь, которая ушла в прошлое со времён Эпохи Раскола. Тэйсе был в ужасе. Он больше не сможет быть собой... За него будут решать другие люди - что ему лучше смотреть, читать, как лучше одеваться и что делать. Он молча пил тёмное монадерское пиво. Во рту стояла непереносимая горечь. По кухне клубился никотин. Его уже ищут. Не далее, как сегодня вечером, к Морису придут. Тэйсе представил: вот старший брат сидит, по обыкновению, в кресле, попивает чай и, морщась, гладит пальцем сенсор меатрекера: листает последний выпуск "Вестника Империи"... Раздаётся звонок в дверь... И ему говорят: "Ваш брат вчера убил человека"... Что скажет Морис на это? Что подумает? Он и так всегда считал его полным придурком, а теперь... Размышления прервал голос Дэна: - Вот что, браток. Я познакомлю тебя с одними ребятами, они тебя пристроят. Только глупостей не натвори - договорились? Тэйсе вздохнул, глядя в кружку. Допил её залпом и пожал протянутую ему руку. - Договорились... И неловко подтолкнул Дэну через стол карточку мемобанка. *Фиброновая энергетика - технология, используюящая энергию, получаемую за счёт расщепления мельчайших частиц материи на меачастицы. Основной способ получения энергии, используемый человечеством на момент повествования. *Шемы - духи огня. *СЛС - Свобода Личностного Самоопределения - мировоззренческий принцип, декларирует полную свободу личности в выборе жизненных ценностей, независимость от догм общепринятой морали и нравственности. Впервые был провозглашён в имперской альтернативной литературе десятых годов второго века Империи (середина третьей антавы). СЛС подразумевает свободу каждого на выбор мировоззрения, ценностей, стиля жизни, самоидентификации, гендерной и культурной (национальной) принадлежности, а также полное уважение такого выбора со стороны окружающих. В том числе, приверженцы СЛС боролись за признание гомосексуальных, бисексуальных, …, бессемейных и бездетных отношений допустимыми и нормальными, наравне с 'традиционными'. В середине третьей антавы Империи сформировалось молодёжное неформальное движение борьбы за СЛС, последователи которого принципиально не заключали браки и отвергали традиционные сценарии романтических взаимоотношений. В 142 году Империи (на 18 лет ранее описываемых событий) был подписан Имперский закон об утверждении СЛС в качестве основополагающего принципа мировоззрения Империи. *Арудара - особенным образом обработанная разноцветная глина, которую добывают в каньонах Ламби. После добавления специального состава обретает очень высокую пластичность и прочность. Ламбиты делают из арудары посуду, украшения, предметы обихода. Ей же покрывают стены для утепления помещения и для красоты. На арудару прекрасно ложится роспись. *В Ламби каждый поступок, называемый скверной (к скверне относится воровство, оскорбления, наветы, неуважительное обращение и т.п.) карается специальной татуировкой (для каждого вида скверны используется свой знак), которая наносится на определённые части тела в зависимости от величины проступка. После некоторого числа рецидивов или вследствие особо вопиющего проявления скверны человеком позорная татуировка наносится на лицо. Люди с татуировками на лице считаются неприкасаемыми: их изгоняют из общины и родня отказывается от контактов с ними. Они обречены на отшельничество или бродяжничество. *По закону Ламби, человек, замысливший убийство, считается убийцей и рассматривается судом как убийца, даже если осуществить свой замысел физически он не смог, - при условии, если доподлинно известно и доказано, что такой замысел он имел и осознанно намеревался осуществить его. В качестве неопровержимого доказательства в таком случае может выступать признание самого обвиняемого, показания меаграфа или тех из живых существ, которые могут считывать мысли (то есть, меари или каладэ), подтверждённые с помощью меаграфа. Ламбиты приравнивают замысел к совершённому преступлению потому, что любой замысел уже запечатлён в Зеркале Меа - даже если он не был осуществлён, он уже нанёс урон миру. *В качестве жреца Неприметной Стражи Мёрэйн носит такую одежду, которая соответствует степени д’анаарийского посвящения, каковой он достиг в своё время (лазурно-голубой, что соответствует примерно середине Пути д’анаари). Однако в ходе дела, выходящего за рамки юрисдикции Стражи (в данном случае это казнь ментального преступника, которая не входит в круг полномочий Стражи, но которую имеет право осуществлять Орден в условиях, если ради общего блага дело не должно получить огласку) он подчёркивает свою принадлежность Ордену. Если говорить строго, символика цвета одеяний служителей Ордена непосредственно связана с д’анаарийской символикой: чёрный цвет является самой глубокой ипостасью синего, а белый - наиболее светлой ипостасью голубого, что соответствует высшей степени посвящения. Однако, поскольку это разные традиции и школы, один и тот же человек может иметь разные степени в той и другой. *Закон об СЛС был принят в Империи за четыре года до рождения Тэйсе. Так что для людей его поколения этот принцип воспринимался как нечто неотъемлемое.