Бремя Милосердия

1 день Долгой Ночи, Мыс Ветров - Спасибо тебе за всё, - Мёрэйн слегка наклонился и обнял мастера Оррэ Таита. Д’анаари был ещё ниже и коренастее него, его мягкая хасма была шелковистой на ощупь. - Мне очень радостно было служить с тобой на одном форте. Знаешь, хоть ты и не согласишься, но я всё же очень рад, что Мюссэ тогда пошла против Пути и родила тебя, твоих братьев и сестёр. Вы все получились отличными существами! - Мару Иссэ, Ваи Иссэ и Бау Рэя стали достойными д’анаари, - прокомментировал, по обыкновению, без эмоций, Оррэ Таита. Имена остальных родственников по крови он не произнёс: ведь его старшие сёстры - двинэа. Они остались жить в общине Фёроэна и родили детей, они носят разноцветные одежды и предаются земным утехам. Оррэ никогда не упоминал их. Они стояли на фортовой стене вдвоём: в форте продолжалось бдение. Ради отъезда Мёрэйна пригласили ведуна из Сильвеарены. Он прибыл ночью и теперь свершал служение, посвящённое вхождению в Долгую Ночь. Мёрэйн смотрел на потонувшее в темноте море, прислушиваясь к доносящимся издали звукам хорала. - Вот и началась Долгая Ночь, - сказал он в темноту. - Ночь Скорби. - Люди ассоциируют темноту с тем, что они называют злом. Мастеру Оррэ Таита это непонятно. - Ничего страшного, Оррэ, - улыбнулся Мёрэйн. - Мастер Оррэ Таита так же не видит в этом ничего страшного. - Это был оборот речи, дружище. Он означает, что мне не слишком важно, понимаешь ли ты, почему люди боятся темноты. - Мюссэ, которая была матерью Оррэ Таита, когда была двинэа, рассказывала Оррэ Таита, что у людей есть истории, которые объясняют движение небесных тел по отношению к нашей планете и связывают их с человеческими представлениями о добре и зле. - Не совсем так, - сказал Мёрэйн. - Миф - это аллегория. Он не ставит своей задачей объяснить природу явления. Он пытается объяснить сознанию природу его самого, вкладывая символический смысл в происходящее. - Например? - Спросил д’анаари. - Оррэ Таита не понимает. Мёрэйн посмотрел вверх, в залитые тьмой дневные небеса. - Фейнги верили, что солнце создали Небесные Отец и Мать для того, чтобы вдохнуть огонь в творение. Они назвали его Хоурэ. От этого слова пошло слово "оррэ", которое мы используем для передачи твоего имени - "золотой" - и ор - "сын". Сияющий Сын небесных Отца и Матери озарял мир своими золотыми лучами. Но однажды явился Великий Зверь - ледяной дракон Йат. Йат завидовал благоденствию мира людей и богов, процветающего в тепле и блаженстве. Одержимый ненавистью, он пожрал солнце и воцарился над миром. Его ледяные крылья закрыли небо, объяв землю холодом, который убил всё цветущее и плодоносящее, и само его дыхание несло смерть. Ни боги, ни люди не знали, что делать, ужас и отчаяние наполнили мир. Но жили в одной деревне старик и старуха. Были они такими старыми, что старше и древнее их никого не было и быть не могло. И вот старик сказал старухе: "А испеки-ка ты, жена, лепёшку, я отнесу её нашим Отцу и Матери, пусть они сделают из неё новое солнце". "Боюсь, не осталось муки, - отвечала старица. - Всё извёл Враг рода людского, и во всём мире не найдёшь больше колосьев". "А ты помети хорошенько по коробам, - сказал старик. - Вымети всё до последней крошечки". "Тогда мы с голоду помрём, - отвечала старая. - Ну ладно, будь по-твоему". Вымела она короба чисто, и хватило муки ровно на одну лепёшку. Полила её последними капельками масла и сдобрила остатками вина - славная лепёшка получилась. Жалко было старику и старухе отдавать дело рук своих, сына своего золотого, богам на потребу. Но отпустили они его с миром. И взяла лепёшку Небесная Матерь - и стал хлеб лампадой. И дохнул в неё Небесный Отец - и стало вино огнём. И стало солнце. Взошёл новый Хоурэ, Сын, во славе на небосвод. А что же Йат, Великий Зверь? Жаркий свет растопил его ледяные крылья, и ему пришлось убраться подальше, на край света, чтобы не погибнуть от горячих лучей. Но каждый раз, когда лепёшка черствеет, и жар солнца спадает, Йат возвращается и сжирает солнце. Убивает Сына человеческого - и Сына Богов. И тогда земные родители снова пекут золотую лепёшку, и снова несут её Родителям Небесным, и снова рождается солнце. Снова Сын восходит на небо, чтобы продолжать свой путь. Каждую Долгую Ночь фейнги пекли золотые жертвенные хлеба и молились Небесным Отцу и Матери. И сутки напролёт в алебастровых зиккуратах Фейнганы курились благовония, звучали хоралы и вились цепочки ритуальных танцев. На время Долгой Ночи в городах и селениях Фейнганы останавливались мельницы, замирала торговля, прекращались всякие дела. Молитва и пост царили по всему людскому миру... Ибо смертный человек должен отдать сына своего племени пламени Небес, чтобы преодолеть зло. Только так мы можем бросить вызов неминуемой смерти. - Мёрэйн Ллхаймэ собирается бросить вызов неминуемой смерти? Это есть настоящий смысл мифа? Мёрэйн, вздохнув, махнул рукой. - Возвращайся к ребятам, Оррэ. Бдение как раз закончилось. А мне пора в Лабиринт. Д’анаари положил лапу ему на плечо, изображая аналогию участия. - Если дорогой друг вэддан Мёрэйн Ллхаймэ оставит в Лабиринте своё плотное тело, то пускай передаст привет бывшей матери своего друга Оррэ Таита, каладэ Мюссэ, если, решив отдохнуть от несения плоти, будет гостить в Городе-С-Душой-Подобной-Солнцу. - Спасибо за пожелание счастливого пути, дружище, - криво улыбнулся Мёрэйн и перевёл напутствие на человеческий: - Что ж, дружбы ради придётся пообещать, что если я сдохну, то передам привет старушке Мюс. Когда он отправился в дикрататную, настроение было преотвратнейшее. Ещё больше его усугубляли Неприметные, встречавшиеся на пути: может быть, их взгляды были, как и положено, бесстрастны и непроницаемы, зато в мыслях клубился нездоровый интерес при виде Мёрэйна - такая окраска интереса бывает у людей, которые провожают на задание смертников. Дикрататная располагалась в одном из подземелий форта. Там, под тщательным уходом фортового смотрителя, покоились дикрадоски, которыми пользовались Неприметные, отправляясь на некоторые задания и в дальние путешествия для сообщения между базами. Ламбитский дикратат вовсе не похож на тот громоздкий и неуклюжий гибрид старинной почтовой кареты, раритетного автомобиля и антигравитационной подушки, который называют этим словом эрендерцы. Ламбитский дикратат - это голая доска шириной с человеческое тело средней комплекции, длиной в человеческий рост, с острым "носом", обтекаемо расширяющаяся к "корме", с маленькими колёсами под днищем, предназначенными для разгона. На носовой части доски - рулевой рычаг, заканчивающийся вилкой для держания. Жители Эрендера, конечно, навернули на дикратат массу всевозможных деталей, чтобы сделать это средство передвижения удобным и красивым. В итоге по улицам эрендерских городов заскользили роскошные комфортабельные кареты, появились дикрадилижансы и дикрамотоциклы. Но в Ламби дикратат не менялся. Управляется он стоя и довольно трудно, особенно с непривычки. Владеть им - в чём-то сродни верховой езде, за тем лишь отличием, что справляться надо не с живым существом, а с сопротивлением и инерцией, вызываемыми антигравитационным полем. Этому обучаются все Неприметные с самого начала своей службы, и Мёрэйн, который провёл в Неприметной Страже часть одной из своих жизней, исключением не был. Он выбрал самую простую доску, старую, потрёпанную, свою любимую, и отправился к нижним воротам. Всё то время, пока активировал двигатель, он ощущал на себе полные любопытства и ужаса взгляды часовых. Парни, стоящие у входа в туннель, взирали на него с немым благоговением. Конечно, они знали, что ведуны - не такие люди, как все остальные, но всё равно, отправиться на базу Эмокабэ через Лабиринт, да ещё в Долгую Ночь, да ещё когда неспокойно - это надо быть отчаянным... Эти ребята наслушались рассказов о Лабиринте. Случалось, что молодые и неопытные Неприметные бесследно пропадали в туннелях. Бывало и так, что обезумевший от страха, истерзанный человек добирался до базы и, если лекарю удавалось выходить его, рассказывал: не смог совладать с липким страхом перед существами из тьмы. Неприметные пользовались Тёмной Дорогой только в совсем уж крайних случаях - когда попасть на пограничную базу было необходимо срочно, позарез. Те, кто хоть раз проходил по этому пути, становились примером отваги для всех остальных. Обычно у парней тряслись поджилки при одном упоминании о Лабиринте - справиться со страхом не помогали даже настрои и медитации. Мёрэйн встал на доску дикратата и сжал руками рулевую вилку. Устройство завибрировало, нагнетая электромагнитное поле. - Вэддан, не ходите туда, - вдруг сказал один из часовых. Жёсткое нарушение дисциплины. Мёрэйн улыбнулся часовому ободряюще, примерно так, чтобы этот парень подумал: "ничего с ним не будет. Он же заговорённый...", часовой встал прямее и перестал коситься на чёрный провал туннеля. Дикрадоска приподнялась над полом - электромагнитные волны стали генерировать дикраполе, создавая антигравитационную подушку. Дикратат заскользил вперёд, плавно, набирая скорость. Туннель дохнул навстречу сыростью, холодом и вековой темнотой, приближаясь и поглощая Мёрэйна. Часовые смотрели ему вслед так, как смотрят вслед героям или безумцам. 1 день Долгой Ночи, Анвер Первый день Долгой Ночи в Анвере выдался штормовым. Тяжёлые тучи неслись по небу, на котором ночь так и не сменилась днём. С самого утра (если это время суток в период Долгой Ночи можно назвать утром) был ливень, потоки ледяной воды бичевали город, как плети, хлестали по безлюдным улицам. К середине дня температура резко упала, дождь перешёл в снежную крупу, которую гнал по городу ураганный ветер. Мокрые мостовые были в одночасье схвачены льдом, брусчатка превратилась в каток. Карнизы крыш, фонарные столбы, перила, скамейки оделись изогнутыми сосульками, ледяными наносами, распростёршимися по ветру, словно крылья диковинных чудовищ. Они переливались в темноте светом уличных фонарей. Ветви обледенелых деревьев казались стеклянными, скульптуры бездействующих фонтанов сверкали, словно выточенные из льда. На опустевших набережных сиротливо покачивались фонари над вывесками покинутых ресторанчиков - даже те, кто не соблюдал пост, в такой день предпочли не выходить лишний раз на улицу. Тайн глухо ревел, захлёстывая ступени причалов тёмными волнами, полными ледяной взвеси. Пронизывающий ветер бросался в лицо, распахивал полы пальто, норовил сбить с ног. Согнувшись, прикрывая лицо полями шляпы, Морис одолел мост и стал взбираться по горбатым улочкам и лестницам острова Святого Сэйраса наверх, к макушке острова - к собору. Ноги скользили по обледенелой мостовой, в горло врывался мороз, полный ледяной крошки. Громада собора, еле видная сквозь пелену метели, расплывалась во мгле, как гигантский призрак. Мерно, тяжко бил во мраке колокол - звонили к большому бдению. Морис был воспитан атеистом. Эрванд-Старший любил беззлобно подтрунивать над религией. Когда Морис был ещё мальчиком, и они собирались всей семьёй, отец постоянно спорил с тётушкой, страстно верующей. Больше всего его забавляло высмеивать многочисленные логические нестыковки Ивета: - Вот как можно это объяснить, - говаривал он, когда речь заходила о вере, - церковь говорит, что Бог один, но в то же время Бог - это и Создатель, и Владычица, и Светоносный. Получается, что богов трое, или как? А теперь, когда мы помирились с иветониками и ламбитами, говорят, что Бог един уже даже не в трёх, а в целых двадцати двух лицах, да ещё куча стихийных богов и всяких духов в придачу - это ж вообще сколько богов получается! А при этом все орут-таки, что Бог - один. Непонятно. Кто бы мне чётко объяснил, как один Бог может быть полусотней разных богов одновременно - я бы был благодарен. Но, сдаётся мне, всё объяснение в том, что отцы эти ваши церковные курили некоторые травы с острова Левранд, когда писали свои книжки. Тётушка приходила в ужас от таких речей. - Ну так дальше - больше! - Продолжал папа. - Как Светоносный мог быть сыном Владычицы, если Владычица - это Звезда, это наша планета, и Она никогда не была смертной женщиной? Кто его родил-то в итоге? Светоносного? Я допускаю мысль, что можно убедить всех в том, что ты не умирал, но вот утверждать, что ты не рождался - это уже перебор. А чудеса, которые он творил? Какой здравомыслящий человек поверит, что возможно исцелять одним прикосновением и воскрешать из мёртвых? Ну а кровь? Кровь! Ивет предлагает нам допустить, что "и стало кровью ему Серебро Владычицы". Как кровь может быть серебром? Серебро - это метал, а не органика, это знает даже шестилетний ребёнок… Тётушка мрачнела и говорила, что он плохо кончит. Папа и мама говорили, что она подалась в религию, потому что не вышла замуж. Морис, как и его родители, привык считать, что церковь - это прибежище одиноких старух, безнадёжно больных и переживших безвозвратную утрату: когда человек в такой ситуации, что надеяться больше не на что, он начинает надеяться на чудо. И верить во всякую ахинею, вроде жившего две тысячи лет назад (или всё-таки четыре раиля, а значит примерно восемь тысяч лет назад, если верить церкви Раскола?) пророка, который не рождался и не умирал и у которого было что-то не так с составом крови. Папа сгорел заживо в собственном сарае. Тётушка дожила до глубокой старости и умерла с улыбкой на губах в любимом кресле. А Морис теперь поднимался по широким ступеням собора впервые в жизни. Подняв голову, разглядывал он витражные окна, каменную резьбу портала, мощные колонны и балюстрады со статуями святых. Всё это было огромным, всё это намекало на ничтожность человека - нерадивого одиночки, забредшего в храм, чтобы пожаловаться на свои скорби. Морис прошёл под массивной аркой портала, низко склонив голову, и остановился у входа. Он не знал, что нужно делать и как себя вести. Собор по случаю бдения был переполнен. Огромное пространство центрального нефа наводнено людьми - мужчинами и женщинами (дети в храм не допускались). Многие были облачены в просторные белые мантии с опущенными на лицо капюшонами, полагающиеся молящимся, другие, как и Морис, были в обычной одежде. Одни стояли, устремив взгляд вперёд, вниз или закрыв глаза, другие сидели на полу, скрестив ноги, третьи были коленопреклонены. Длинные скамьи вдоль стен занимали сидящие. По стенам тянулись фрески, изображающие сюжетные картины из незнакомых Морису иветонических сказаний. Массивные квадратные колонны, отделанные малахитом и порфиром, были также расписаны фресками. Лики святых взирали с них светло и строго. Под фресками на бронзовых треножниках курились кадильницы, в сосудах красного и синего стекла горели лампады. Полумрак и ароматный дым заполняли неф, царили под высокими сводами, где на головокружительной высоте стрельчато сходились балки и навершия колонн. Изображения легкокрылых андрогинных фиров летали по балкам. Свод тоже был расписан: оттуда, с высоты, сияла серебром восьмиконечная звезда, окружённая сложенными из звёзд фигурами сакримов. В соборе царила шелестящая тишина: приглушенное бормотание, шёпот, случайные звуки, шаги вошедших сливались в неясный рокот, повисший над огромной толпой. В этом единодушном молчании была торжественность, внушительная даже для стороннего человека. Морису было неловко. Ему казалось, что все, абсолютно все смотрят на него и знают о том, что он тут впервые. Он уставился в мозаичный пол, пытаясь понять, что он должен чувствовать. Ему становилось жарко в пальто. Наконец раздались торжественные звуки органа. Среди толпы началось движение: что-то происходило в глубине храма, возле святилища, невидимого Морису за морем голов. Морис стал неловко пробираться вперёд, последовав за несколькими своими соседями, подавшимися сквозь толпу ближе к алтарю. Когда он уже сильно преуспел в этом, достигнув места, где заканчивался ряд колонн, разделяющих нефы, толпа резко расхлынулась надвое, и он как-то неожиданно оказался в первых рядах. Впереди, за небольшим пустующим пространством, дальняя стена выгибалась абсидой. Слева и справа от входа в абсиду высились две мощные колонны, упирающиеся в свод - чёрная и белая. Между ними поднимались три ступени, выложенные чёрными и белыми плитами. Дальнейшее пространство было скрыто занавесом - серебристо-синим знаменем с вытканной на нём серебряной восьмиконечной звездой. За знаменем располагался храмовый алтарь, незримый прихожанам. Перед колоннами стоял золотой трон, убранный пурпурным покрывалом с изображением золотого солнца. На нём восседала статуя Светоносного: лик его был из белоснежного мрамора, каменные одежды отделаны золотом, на челе - золотой венец. Прямо перед изваянием - невысокий бомос, покрытый золотой тканью. Руки Светоносного простирались по обе стороны бомоса в широком благословляющем жесте. По бокам стояли изваяния стихиальных божеств, отделанные разноцветным камнем. Знакомый с мифологией из академических курсов, Морис узнал их: Данна, богиня Земли и плодородия, Маннан - бог Океанов, Ашнэ, божество Огня, и Аллу - божество Воздуха. Наконец Морис увидел, чем было вызвано движение среди прихожан: по образовавшемуся в толпе образовался широкому коридору уверенно шёл человек в белой мантии. Остановившись перед замершими людьми, прямо лицом к Морису, он призвал всех к молитве, и только тогда Морис с удивлением понял, что это и есть первосвященник. Морис не знал слов молитвы, но, когда орган смолк и раздался хорал, - сперва пел только хор, расположенный справа и слева по сторонам храма, а затем запели и прихожане, - он потихоньку стал подпевать, поглядывая по сторонам. Все вокруг пели - люди в белых мантиях с капюшонами, мужчины в пальто и плащах, дамы в мантильях, юноши и девушки в брюках и коротких юбках, ламбиты в ассари - огромная толпа единодушно пела, и слитный голос уносился ввысь, вслед за благовонным дымом кадильниц, вслед за искрами факельного пламени, вслед за паром, поднимающимся от воды. Казалось, что-то большее тянется от каждого человека вслед этому летящему вверх звуку. Это было необычное ощущение, и в какой-то момент оно захватило Мориса полностью. Он мало что запомнил из службы. Пели хоралы, читали отрывки из священного текста, произносили малопонятные формулы. Морис старался делать то же, что и остальные, украдкой поглядывая на соседей. Курились благовония, звучал орган, священнослужители в цветных и в белоснежных одеждах совершали странные действия. Морис был уже совсем одурманен ароматным дымом, гипнотической энергетикой песнопений и непонятными ему, откуда ни возьмись нахлынувшими чувствами, когда первосвященник снова предстал перед толпой, окружённый другими служителями, выстроившимися полумесяцем. Он обратился к прихожанам с проповедью, во которой рассказывалось о Долгой Ночи - времени господства над миром Ледяного Зверя - времени смирения и поста. Чёрные времена царили над древним миром. В старину, во времена незапамятные, люди были бездуховны и жестоки, и в повадках своих подобны были зверям. Они поклонялись грозным, кровожадным богам и приносили им жертвы, убивая животных и своих собственных собратьев. В ужасе отвернулась от них Владычица - Мать-Природа, страдая от их изуверства и издевательства над живым творением. Но однажды явился среди них необычный человек. Светоносным называли его, ибо он говорил с людьми, и каждый, кто слушал его речи, говорил другим, что был прежде слеп - но узрел свет. Он говорил о Единой Матери и о том, что смерть и боль печалят Её... Он говорил о том, что жрецы лгут, говоря, что с помощью жертв можно умилостивить богов - ибо боги есть дети Великой Матери, и нет богов вне Её. А Великой Матери ненавистна боль Её детей, и лишь одну жертву принимает Она благосклонно: когда человек добровольно приносит в жертву самого себя. И слова он подкреплял делом. Кто бы ни пытался отвратить его от истины, как бы ни мучили и не сбивали его с пути - он проливал свою кровь за свои слова, и так пролил её всю, до последней капли. И вот, в тот момент, когда последняя капля его крови упала, впитавшись в землю, Великая Мать обратила свой взор, чтобы поглядеть - что же это за человек, который предпочёл умереть, но не отказаться от служения Ей? И увидев его, Она улыбнулась - потому что красота его души сделала Её счастливой. Тогда Она взяла Серебро, что течёт в Её недрах вместо крови, и наполнила его иссохшие вены, сделав бессмертным и равным богам. Она возжелала ввести его в Высшие дворцы - чтобы никогда больше нога его не коснулась смертной земли. Но он просил Её отпустить его назад, к его народу. Он не хотел предаваться радости в Высших дворцах, когда в мире людей творится боль и отчаяние. И он вернулся. С тех пор стал он жить среди обычных людей. А Великая Мать, в силе любви своей, ради его красоты вновь обратила Свой светлый лик к людям: ибо если один из них сумел пленить Её сердце - стало быть, племя людское достойно любви и надежды. С тех незапамятных пор взор Её ищет его среди толпы простых смертных. И с тех незапамятных пор одно упоминание о нём способно вызвать улыбку на Её устах - и защитить людей от гнева Её тёмного лика. - Будем уповать на Светоносного, - заключил первосвященник, простирая руки к толпе в благословляющем жесте. - Ибо он есть солнце, взошедшее над миром, он есть избавитель от великой Тьмы. Будем молить Светоносного о милости, о помощи, о защите от Великого Зверя! Его трудами спасёмся, ибо сказано в Ивете: в наитемнейший час возгорается искра. Обратимся же к Светоносному! С этими словами он поклонился бомосу. Последовала сложная и совершенно непонятная Морису церемония, в результате которой на бомос было поставлено большое блюдо с ритуальными лепёшками и чаша с вином. Вслед за первосвященником люди стали подходить к изваянию Светоносного, выстроившись в очередь, в которой оказался и Морис. В какой-то момент он обнаружил, что прямо перед ним возвышается изваяние пророка, давшего некогда миру полную загадок религию, которая стоила человечеству многих ран и потерь, но в итоге сформировала облик современной цивилизации. Представления Мориса о том, кто такой Светоносный, были очень смутны. Тем паче, трактовки разных религий по этому вопросу сильно различались. Канон Церкви Эрендера, основанной в первые века после падения Фейнганы, утверждал, что Светоносный был воплощённым Богом, явившимся миру после падения Фейнганы - то есть, в начале 90-го раиля. Согласно Канону, Бог воплотил себя среди людей, чтобы более не допустить мерзостей Фейнганы, погибшей из-за того, что фейнги были язычниками, звездочётами и занимались магией. Для этого он дал людям священную книгу - Ивет, текст которой был начертан в сорока четырёх кодексах, и основал церковь. Но учение церкви Иветонического Возрождения считало иначе. А именно: Светоносный жил за три раиля до падения Фейнганы, и он был фейнгом и магом. Являлся вовсе не сошедшим с Небес божеством, а простым человеком, который прошёл по пути практик духовного совершенствования и достиг божественного сознания. Иными словами, всё наоборот… Аналогия Светоносного существовала и у ламбитов, которые издревле поклонялись некоему Проводнику - вождю, приведшему их предков через море из гибнущей Фейнганы в Астраану. Ламбитская версия, таким образом, давала третий вариант биографии этой загадочной личности: по ней пророк жил в эпоху падения Фейнганы (то есть, на три раиля позже апокрифической версии, но на несколько столетий раньше канонической), в остальном же Проводник один в один похож на эрендерского Светоносного. Даже изображения схожи. Кроме того, существовало множество ересей и сект, согласно которым Светоносный был просто сильным пророком, а также экстрасенсом, посланцем из другого мира, путешественником во времени, инопланетянином… Кем бы ни являлся Светоносный - он был самым таинственным из деятелей мировой истории. Кем бы он ни был - сейчас он смотрел на Мориса участливым ликом мраморной статуи. Морис хотел обратиться к нему с молитвой. Хотел покаяться в своём неверии. Попытаться поверить. Пообещать исправиться. Попросить. Он пришёл сегодня в храм, чтобы приблизиться к его образу и прошептать: "Прости меня. Я никогда в Тебя не верил. Я никогда не молился. Я раскаиваюсь. Только помоги. Прошу Тебя... Услышь меня! Помоги мне!" Но теперь, когда он оказался перед образом Светоносного, он не мог выговорить ни вслух, ни мысленно ни одно из этих слов. Зато другая, непрошеная мысль пришла в голову, когда он поглядел на святой, мудрый лик, на вольно простёртые ладони. "Кто ты? - Прошептал Морис. - Кто же ты?.." Не чувствуя себя достойным, отломил кусочек круглой ритуальной лепёшки и отпил вина из чаши. Склонился и только тут увидел надпись, выбитую на подножии бомоса. Надпись гласила: ПОЗНАЙ СЕБЯ. Покинув бомос, Морис задумчиво побрёл через неф, разглядывая фрески на колоннах. Орган продолжал играть, очередь двигалась, прихожане один за другим проходили церемонию приобщения к дарам. Вдруг Морис застыл как вкопанный. Потому что на него смотрел доктор О-Монован. Собственной персоной. Морис узнал эти отливающие золотом волосы, эту мягкую улыбку, этот спокойный взгляд глаз цвета нефрита. Необычность ситуации заключалась в том, что знакомое лицо взирало на него с колонны. Это была одна из фресок с изображениями святых. Разумеется, доктор, изображённый на колонне, был одет не в стильный костюм, а в хламиду отшельника эпохи Тёмных Веков, но это было единственным отличием в образе. Даже лик святого был похож на лицо недавнего случайного знакомого - но самым странным было чувство, охватившее Мориса при взгляде на картину. Это было чувство узнавания... Морис стал искать глазами, у кого бы спросить имя нарисованного святого, но в этот момент дал сигнал меатрекер. Морис, позабыв про необычную фреску, поспешил к выходу из храма. В складках пальто пела скрипка. Выбежав за двери, Морис запустил руку в карман. "Пусть его найдут! - Лихорадочно думал он. - Господь, Владычица, Светоносный!" Пластинка играющего меатрекера всё никак не давалась в руки - норовила выскользнуть из вспотевших пальцев. Светоносный, Создатель, Владычица… Сердце билось как сумасшедшее. - Алло! - Хрипло прокричал он. - Алло! Алло! Морис Эрванд слушает! - Здравствуйте. Полиция Анвера. У нас для вас новости... Морис затаил дыхание, запрокинув голову в тёмное небо, туда, куда устремлялась торжественная громада собора. - Расследование установило факт смерти вашего брата, - сообщил голос полицейского. - Приносим свои соболезнования и... Морис с силой швырнул меатрекер в карман. Бросился вниз по ступеням - мимо изваяний, застывших по сторонам, мимо недоумённо оборачивающихся на него прихожан, прочь... У подножия соборной лестницы раскинулась арка, украшенная каменной резьбой, изображающей святые деяния. И тут он снова увидел Светоносного, взирающего из камня благостно и мудро. Изваяние стояло перед аркой. Ненавистный образ. Ненавистные руки, простёртые вольно, в жесте радушия, принятия и благословения. Морис застыл как вкопанный, сжимая кулаки. - За что? - Прошипел он, глядя на лик, полный тайны. - Если Ты существуешь - скажи, за что?! Я, ничтожный, не понимаю этого! Морису было плевать, что думают окружающие его люди. Ему было плевать на их чувства и на то, как они отнесутся к подобной сцене. Ему было плевать даже, вызовут ли они полицию, если он начнёт крушить статую прямо здесь и сейчас. А он хотел это сделать - и, наверное, сделал бы, будь под рукой хоть что-нибудь достаточно тяжёлое. О, да! Он размозжил бы этого каменного идола! Он бы разнёс всё здесь на мелкие кусочки! Возможно, тогда эти "высшие силы" хоть как-то проявили бы себя! Морис поднял остервеневшее лицо к чернильному небу и погрозил кулаком. - Да, уничтожь меня! - Крикнул он. - Разрушь меня до основания! Что же Ты медлишь?! Я же ненавижу Тебя!!! О, как я Тебя ненавижу!!! Ублюдок! Где ты был, куда ты смотрел?! Как бы мне хотелось, чтобы Ты существовал! Ведь тогда Ты мог бы услышать, как я Тебя ненавижу - и ненавижу весь этот мир, сотворённый Тобой!!! - Позволь мне попытаться помочь твоему горю, - раздался рядом негромкий голос. Морис дико оглянулся. То был священник, и Морису захотелось ударить его. Ударить за то, что он не вызывал полицию, не предавал его анафеме, не пытался прогнать. За эту кротость, за это тихое "позволь попытаться помочь". Вокруг кольцом стояла толпа. - Провалитесь вы к чёрту! - Заорал Морис и, грубо оттолкнув священника, бросился бежать. - В Шмаару!!! В Шмаару!!!! 1 день Долгой Ночи, граница Листванны Распадок между двумя гребнями наносов, покрытыми зарослями падуба и плюща. Наносы поднимаются высоко к голому срезу базальтовой стены Лиит. Сверху, из распадка, сочится вода источника. В тени распадка притулилась дэгжана - общинная деревня ламбитов. С одной стороны - сужающийся рукав ущелья, забирающий круто вверх - по нему несётся ручей. С другой стороны - песчаные дюны. За ними - море. Между - с два десятка пэл, вылепленных из песчаника и глины, с крышами, крытыми живым плющом. Пэлы стоят кругом. Внутри круга - просторный двор. Посреди двора - общинный огонь. У огня - кружится в танце маленький мальчик. Его гибкое тело - тогда ещё детское, не принявшее ещё те обольстительные черты, что будут позже сводить с ума столь многих - извивается, гнётся, вьётся волчком, подлетает вверх и падает на колени в такт ударам тимпанов. Он не видит восторженных глаз односельчан. Он не слышит никаких слов. Он слышит только музыку... Он не замечает того, что его мышцы отвечают на каждую ноту чуть раньше - за полмига до того, как она успевает прозвучать. Но другие внимательные глаза видят это. - В тебе есть дух Великого Танцовщика, Мёрэйн, - говорит ему Бешка, общинная ведунья, и чёрные глаза старухи блестят из-под прядей тёмных волос. Всё закончилось. Тимпаны умолкли, и он чувствует опустошённость. Он не думал, что ведунья заговорит с ним и боится отвечать ей: он уже приходил на порог её пэлы, чтобы просить... - Приходи ко мне ночью, как взойдёт Богиня Грёз, - говорит старуха. Мальчик смотрит во все глаза, он не осмеливается поверить, что тихие слова - не игра его воображения, выдавшего желаемое за действительное. - Так я буду ведуном? - шепчет он наконец - не то вопросительно, не то утвердительно. - Ты хорошо танцуешь, - слышит он слова ведуньи. - Я хорошо танцую. - Пробормотал Мёрэйн. - А тот, кто хорошо танцует, не может не пройти через Лабиринт. Свет факелов за спиной померк очень быстро, растворившись в темноте, а после того, как туннель сделал поворот, и вовсе исчез. Мёрэйна объяла кромешная тьма подземелья. На обычное человеческое зрение полагаться больше не приходилось, поэтому он переместил сознание в Сэйд. Абсолютная чернота сразу сменилась мягким сумраком. Там, где физические глаза человека не могут видеть, зрение сэйдама различает предметы по сэйдамическому сиянию. Сэйдам видит не глазами, а всем своим телом - так что обзор Мёрэйна сразу расширился на 360 градусов. Слабое сияние жизни исходило от стен туннеля, сгустками клубилось в некоторых местах: вот здесь не так давно проходил гонец с форта, он оставил в туннеле след своих беспокойных мыслей, и воздух помнит тепло его дыхания; а там во мраке затаилась семья летучих мышей - биение их жизни излучает довольно много мягко сияющих сгустков; вот старый след проползшего по своим делам обитателя подземелий; а вот след куда более древний, едва уловимый, еле теплящийся... След тех, кто жил здесь очень и очень давно. Тех, кто построил этот Лабиринт, вырубил в толще базальтовых пород плоскогорья эти туннели. В сглаживающем все очертания сумраке Мёрэйн видел пол и стены туннеля, облицованные гладкими чёрными плитами, бесчисленные арки, ведущие в боковые коридоры, залы и системы залов, поднимающиеся куда-то вверх, ныряющие вниз, во тьму, и изгибающиеся под разными углами аппарели. Сам туннель постоянно ветвился, извивался, в одних местах проходил через системы залов, в других выходил на балконы над пропастью, уходящей вниз на ярусы и ярусы... Без света или способности видеть в Сэйде здесь невозможно было бы не только найти нужную дорогу, но и вообще уцелеть, не врезавшись в какую-нибудь стену, не сверзившись с края обрыва или с какой-нибудь лихо закрученной аппарели, спиральной лентой соединяющей ярусы. Человек, конечно, мог бы зажечь фары дикратата - но здесь, в Лабиринте, лучше этого не делать, особенно сейчас, после того, что сообщил мастер Ёнсэ. Те, кто не переносит света, очень болезненно реагируют на фары, фонари и светильники, и даже когда они спокойны, скользящий по Лабиринту со светом человек может вызвать у них желание напасть. Если же они раздражены - использование света может стать приговором неосторожному путнику. Неприметным, вздумавшим путешествовать Тёмной Дорогой, ничего не остаётся, кроме как рисковать. Мёрэйн знал из памяти некоторых Стражей, что чувствует человек, скользящий по туннелям на открытой, ничем не защищённой доске дикратата, когда резкий свет фар выхватывает небольшой отрезок дороги впереди и растерянно мечется по стенам на поворотах. А затылком ощущаешь присутствие чего-то чужого и скользкого - за спиной, позади, в темноте. И хочется орать от ужаса, когда над головой, за пределами досягаемости света фар, проносится что-то стремительное, поднимая ветер бесшумными птерами - кожистыми отростками, заменяющими крылья обитателям Тени... Ни один человек (по крайней мере, из тех, кто вернулся из Лабиринта живым и способным рассказать об этом) не видел облика тех существ, которые обитают в туннелях: эти создания держатся так, чтобы не попадать в освещённые места, так что рассказы бойцов Стражи сводились к описанию ощущения присутствия, порывам подземного ветра и изредка - промельку комка ожившей тьмы на изгибе поворота, у края поля зрения. Многие парни думали, что существа Лабиринта вызывают такой страх именно потому, что прячутся в темноте, не давая возможности их увидеть. Мёрэйн знал, что всё наоборот - людям очень повезло, что они не представляют, как выглядят эти создания. В первый раз присутствие живой тьмы Мёрэйн почувствовал на второй нисходящей "моронской лестнице" - эта витая аппарель гигантской спиралью спускалась на многие уровни в глубину, в недра плато. Скользить по аппарелям сложно: когда-то давно их строили мороны, и строили под себя. Эти существа, не выносящие ступеней и уступов, легко скользят по наклонным плоскостям на своих птерах, и чем сильнее угол наклона, тем им комфортнее. Человек способен передвигаться по их аппарелям только на дикрататной доске, и это довольно рискованное занятие. В некоторых мирах у людей модны велосипеды - такие двухколёсные механические устройства для передвижения. Так вот, спуск по аппарели на дикратате примерно похож на то, как если съезжать на велосипеде по крутой винтовой лестнице. Мёрэйн сосредоточенно регулировал скорость скользящего вниз дикратата, то и дело норовящего понестись под уклон. Аппарель всё время закручивалась винтом, и всё, что было видно впереди - это изгиб спуска, исчезающего за поворотом. Снизу дышало холодом и глубинным, ледяным мраком. В какой-то момент Мёрэйн почувствовал присутствие - там, где он только что был, сзади, мелькнуло на сгибе подъёма аппарели нечто тёмное, пластичное, живое. Мёрэйн почувствовал, как дохнуло злобой и тревогой. Это было близко... Необычайно близко к базе. Обычно они не заглядывают так высоко на верхние ярусы. И не подходят к тем местам, где живут люди. Когда же аппарель наконец закончилась, выведя его в один из коридоров нижнего яруса, Мёрэйн увидел их - комки слизи разной формы и размера, перетеканием перемещающиеся по стенам и полу туннеля, щупальца, извивающиеся из глубины боковых ответвлений, игольчатые тела гигантских многоножек, упругими петлями вьющиеся по влажному полу. Под высоким сводом бесшумно скользили теневые птеродактили - существа с голыми головами и шеями, отдалённо напоминающими змеиные, с кожистыми крыльями и когтями длиной с половину локтя Мёрэйна. Несколько гигантских фараманифер, метаморфно перетекая по стенам и полу, подбирались к нему. Мёрэйн почувствовал смятение. Безотчётный страх и ярость. Негодование на необходимость испытывать такие чувства и порождённое этим негодованием желание причинять боль. Что-то было не так. Существа были взбудоражены. Возбуждены чрезмерно. Влажный воздух подземных коридоров был наэлектризован паникой и агрессией. Мёрэйн осторожно скользнул на уровень выше, в Сиайн. Воздух пещеры наполнился живым светом, а эмоции окружающих существ прорисовались отчётливее. Мёрэйн осторожно прикоснулся к сознанию каждого из них. Так человек прикасается к растревоженной лошади. Но вместо привычного контакта он встретил слепую ярость и тревогу. Такого не бывало на его памяти... Самое худшее, что можно сделать в Лабиринте - запаниковать. Обитателям Тени бесполезно сопротивляться: при чувстве опасности их организм вырабатывает гормоны, придающие их телу смертоносную силу и энергию. От природы намного сильнее и ловчее человека, они в этих подземельях бессчетны. Вызывать их ярость попытками борьбы или, тем паче, нанесением вреда их сородичам - заведомо подписать себе смертный приговор. Каждый, кто сталкивался с Теневыми формами жизни, знает: единственное, что может обезопасить - это дружелюбный настрой и уверенность в себе. Обычно Неприметные прибегали в таких случаях к техникам медитации. В схватках с ожившим мраком выживали лишь немногие воины, сумевшие под конец подавить в себе страх и инстинкт самозащиты. Те же, кто поддавался ужасу, не возвращались. И самой страшной бывала гибель тех, кто пытался защитить свою жизнь, применяя против существ из Лабиринта оружие. - Ребята, ребята, всё хорошо, - приговаривал Мёрэйн, осторожно продвигаясь вперёд. - Вы же отлично меня знаете. Всё в полном порядке, нет никаких причин для волнения, честное слово. Красавчики вы мои... Сгустки живой тьмы неохотно растекались с пути, обступая дикратат со всех сторон и смыкаясь сзади... Мёрэйн считал знакомые повороты. Краем сознания он отмечал, что теневые птеродактили порой близки к тому, чтобы броситься на его дикратат. Он чувствовал, как ярость и агрессия, затопившая подземелье, закрадывается в его сознание, входит, как отравленный воздух в лёгкие. В голове поползли непрошеные мысли - внезапно вспомнились образы из злосчастной рефлекторной игры. И встали в памяти очень ярко. Слишком реально. Особенно то чувство, которое он испытал, находясь в рефлекторной реальности: из этого мира не вырваться. Этот мир не отпустит. Не существует ничего, кроме этого мира. Ему стало не по себе. Как это было знакомо, как похоже на кое-что из памяти... И память, которая там, в освещённых местах, не давала о себе знать, тотчас шевельнулась в душе, будя давно забытые картины... Дикратат двигался сквозь живую тьму, и существа расползались, уступая ему дорогу, крайне неохотно. Мёрэйну и раньше не раз доводилось замечать: когда они встревожены, когда их страх и злоба клубятся вокруг тебя - в голову начинают лезть ужасные мысли. Только чёткий самоконтроль может спасти. Уже бывало, что в Лабиринте ему вдруг вспоминались его жизни в Нижних мирах, казалось бы, хорошо забытые. Но никогда прежде это не бывало так ярко, так остро и мучительно, как сейчас. Он поднял голову и с улыбкой обвёл взглядом существ. Ползучая тьма вокруг замерла. Краем сознания Мёрэйн уловил, как меняется настроение в пещере. Он коснулся пальцами Звезды на груди. Почувствовал, как она откликнулась. И, словно эхо, отозвались на прикосновение ещё семь. Семь душ коснулись души Мёрэйна, и он широко улыбнулся - уже не для того, чтобы продемонстрировать дружелюбие, а просто от счастья. Он прекрасно помнил миры, которые были темнее и страшнее этого туннеля. И он когда-то прошёл их все. А ведь там у него не было вот этого - самого главного ощущения - чувства, которое испытываешь, когда на прикосновение к твоей Звезде откликаются ещё семь. Когда ты знаешь - в любую минуту все остальные окажутся рядом. И сделают ради тебя почти всё. Как и ты ради них. Он удержал в сознании эту мысль. Посмаковал её. И услышал Музыку. Главное - не сбиться с ритма. Не оступиться. Тело послушалось. Оно вняло музыке и пошло за нею. Миг, другой… И существа дрогнули, как один живой организм. Они задвигались, запульсировали. В едином ритме. В такт. Тело вилось и вращалось в танце. В нежном сумраке Сэйда вспыхивали и гасли выплески эмоций, обвивая его шлейфом из потока светящихся пузырьков. Тьма вокруг пришла в движение. Перетекая, существа затанцевали вокруг. Струились волны их эмоций, движущиеся в такт дыханию Мёрэйна, в такт музыке, звучащей в его сознании. Высоко над головой теневые птеродактили облепили свод пещеры, они раскачивались, не сводя с Мёрэйна инфракрасного взгляда. Мёрэйн остановился только тогда, когда извивающиеся тела, пульсирующие вокруг него, полностью налились светом. В Лабиринте волнами расходились радость и умиротворение. Тогда он позволил себе снова стать на дикратат. Вцепился в рулевую вилку. И продолжил свой путь. 1 день Долгой Ночи, форт Гира Моона, Мыс Ветров Мастер Стражи мрачно теребил стило. Перед ним лежала мягкая пластинка розовой глины, она была девственно чиста. Конечно, таблички были формальностью - ныне, в век меатехнологий, у Неприметных существовали более быстрые способы оповестить подконтрольные органы о приказе. И всё же мастер Гоода, как и многие поколения Мастеров Стражи до него, сидел над глиняной табличкой, на которую следует нанести иероглифы - знаки, унаследованные ламбитами от их предков - фейнгов. Вот только делать это ему совсем не хотелось. Этот меари окончательно сошёл с ума. Перерыть все эрендерские суда, чтобы изъять какую-то игровую программу! Да представляет ли он, во что службам обойдётся эта нелепая, непонятно чем продиктованная прихоть! Необходимо будет обыскать каждого эрендерского моряка, конфисковать и проверить каждый меатрекер, а самое главное - и самих людей подвергнуть меаграфии, всех поголовно! И это сейчас, когда в Марке хизз знает что творится, и все стоят на голове из-за этой истории с делитером! Нет, этот орденский ведун точно свихнулся. Мысли о Мёрэйне были для Мастера Стражи как зубная боль. Этот нелюдь с глазами Посвященного, ужимками мальчишки и внешностью инкуба отравлял своим присутствием на форте всё существование Гооды. Причём старик не мог бы объяснить даже самому себе, что именно он чувствует к фортовому духовнику. Когда-то, много лет назад, когда Гоода был ребёнком, он мечтал стать ведуном. Жадно, мучительно следил он за тем, что делает и как говорит общинный ведун его деревни. Когда тот пел заклинательные песни и благословлял землю перед севом, и водил руками над уловом - он не сводил с него глаз. Когда тот плясал под музыку тимпанов в дни праздника, мальчик Гоода пил этот танец восторженными глазами. Однажды он набрался храбрости и пришёл к крохотной пэле, ютившейся между скал на отшибе, в стороне от всех прочих жилищ дэгжаны. Он долго готовился к этому разговору. Он понимал, что придётся доказывать, что достоин быть учеником ведуна. Он собирался просить, умолять, ждал каких-нибудь каверзных вопросов или испытаний... Но ничего такого не случилось. Ведун просто грубо прогнал его с порога без всяких объяснений, и мальчик ушёл от уединённой пэлы, как побитая собака. Много позже, уже будучи в летах, уже став комендантом одной из баз Неприметной Стражи и получив возможность узнавать такие вещи, о которых простой люд и не подозревает, Гоода узнал, что абсолютно все ведуны в первый раз всегда прогоняют того, кто приходит проситься в ученики. Лишь очень немногие юноши и девушки осмеливаются прийти к ведуну во второй раз, и тогда их ждут уже другие, куда более сложные испытания. Значит, каждый ведун - это тот, кто нашёл в себе силы прийти и попроситься снова, будучи с позором изгнан с порога. Кто не видел для себя иного предназначения, кроме как быть жрецом, и потому не поверил в то, что лишён дарования, готовый ломиться в запертые двери - но стать тем, кем ему назначено! А вот он, Гоода, не вернулся. Ему было не дано... Мастер Стражи сжал губы, вспомнив вэддана Мёрэйна, идущего по галерее форта. Поступь у ведуна мягкая - словно шаг пятнистого кота с гор. Красивое тело гибко откликается на каждый звук, и в каждом обычном движении - танец. Непостижимый, неумолимый танец, танец, способный свести с ума, растопить душу... Черты ведуна обворожительны и бесстрастны. Лицо ведуна безмятежно, словно вычеканено. Глаза ведуна синие, ясные, кристально чистые, и видят они не то, что видят глаза смертных... Взгляд его проникает в самую душу. Открывает всё - и прежнее, и нынешнее, распознаёт всё - все слабости, всю кривизну... Никуда от него не скрыться. Мастер Гоода взял глиняную табличку и с размаху швырнул её о стену кельи. 3 день Долгой Ночи, Листванна На следующий день Долгой Ночи отряд спустился в долину, по которой текла широкая и бурная река. То был Альнаика - Белый Страж Листванны, и именно на его берегах свершилась одна из самых грандиозных и гибельных битв Великой Войны. Тэйсе со странным, смешанным чувством взирал на заснеженные берега, которые когда-то оглашались рёвом труб и словами приказов... А отряд двигался всё дальше на север. По долине Альнаики, вверх, к верховьям реки. Они обходили селения и останавливались в лесу, в теснинах среди скал, на дне оврагов. - А, читаешь книгу кагана! - Прошептал Большой Жёлудь, проснувшись среди ночи и увидев друга с фонариком и рукописью. - Ну, каково? - Впечатляюще, - уклончиво сказал Тэйсе. - Вот! - Ликующим шёпотом отозвался кашевар. - Он у нас гений, скажи? Всю правду людям открыл... Тэйсе подавил вздох. В мыслях отрывки из любимых в детстве книг, исторических хроник путались с рассуждениями кагана. Перед глазами вставали кровавые картины... - Скажи, - прошептал Тэйсе. - А почему его называют Великим Зверем? Ну, Сюрери? - Как? - удивился Большой Жёлудь. - Ты разве не знаешь? - Я же жил в Анвере, - смутился Тэйсе. - Там не принято говорить о таких вещах. - Бедняга, - посочувствовал Большой Жёлудь. - Ничего-то ты не знаешь. Но не беда. Это хорошо, что ты пришёл к нам. Это была судьба и воля богов, что они к нам тебя привели, я вот в это верю. Ну так знай, что Вождь и был сам бог Юдун. Это Юдун явился в его обличии, чтобы покарать мерзавцев и объединить наш народ! Ты знаешь легенду о Предельном Зле? - Нет, - прошептал Тэйсе. За тканевыми стенками палатки плыла ночь - одна из морозных, леденящих бесконечных ночей Долгой Ночи, когда невозможно и вспомнить о восходе солнца... - Когда люди совершают предельное зло - приходит Юдун и воцаряется в мире людей. Так и было во времена Вождя. Эрендер тогда погряз в крови и смуте, всё по вине треклятой церкви этого мерзкого Светоносного. Были пытки, инквизиция... Войны против неверных. Много несправедливости творилось. - Ага, - Тэйсе по книгам знал, что творилось во времена поздней Эпохи Раскола. - А что было Предельным Злом? - Предельным Злом было то, что церковь и государство оклеветали великого праведника из-за денег и власти и казнили его как преступника. - сказал Большой Жёлудь. - Это было страшное дело, боги такого не прощают... И тогда Вождь наш призвал Юдуна, чтобы Юдун дал ему силу совершить месть и восстановить справедливость. И Юдун вошёл в него. Юдун долго ждал того, кто призовёт его - ведь шаржанский народ, его народ, очень страдал в то время. Так что он с радостью явился, чтобы покарать всех этих преступников - все эти "светоносные" церкви, все эти эрранские страны, потонувшие во лжи. Он потопил их в крови! Они получили своё - пусть даже потом они одержали верх над этим подлинным величием силы. Всё равно, они получили своё, Кагна заставила их трепетать, так, что они до сих пор не могут вспоминать о войне без ужаса! И пока этот ужас жив - наше дело не умрёт! Мы никогда не забудем, что они одолели Кагну только ценой предательства человеческой природы ради мерзкой идеологии Чужих, отказа от своей крови, от нации, от своих корней, ценой кастратного объединения в безнациональное нечто, потому что одолеть воистину сильного они могли только так! Кашевар так распалился, что смог уняться лишь тогда, когда проснувшийся Гагжа сунул кулак ему под рёбра, намекая, что его яростный шёпот мешает спать. Тэйсе погрузился в чтение, и книга являла своими рассуждениями продолжение разговора. Диктатор Сюрери был не величайшим злодеем в истории, а неоценённым благодетелем людей, победа Империи в Великой Войне была следствием мирового заговора Чужих рас, которые стремятся поработить человечество. Сюрери стремился покончить с мировым злом раз и навсегда, построив идеальное общество. Он хотел, чтобы люди жили так, как положено, как нормально - без всяческих отклонений, извращений, своих собственных мнений и пустых фантазий, которые развращают государство, приводят к неминуемому злу и отвлекают от строительства светлого будущего. Он бы обязательно построил это светлое будущее, избавив человечество от всех уродливых, ненормальных, извращённых элементов, и прежде всего от ламбитов - испорченной нации, не имеющей права занимать место под солнцем. Он бы сделал человечество великой расой - такой, которая наконец выкинула бы прочь с планеты всех Чужих. А ещё лучше - заставила бы их служить себе. Человек стал бы властелином этой планеты! Всей звёздной системы! Всей Вселенной! Человек стал бы повелевать всем и использовать всё, что только есть в природе! Всё! Всё! Всё!!! Уйти? Только потому, что он всегда верил в Империю, всегда восхищался имперцами, всегда боготворил Эст-Эббера? Тэйсе вспоминал любимые истории своего детства. Вот лорд Эст-Эббер, смертельно раненый, поёт в гуще битвы. Он поёт старинную таррэнскую боевую песню - и, выхватив у полкового музыканта трубу, начинает играть. И тут происходит чудо. Потерявшие надежду солдаты подхватывают знакомый мотив и, вместо того, чтобы бежать, бросаются на врага... Они грозно ревут, они идут - туда, куда идти противится всё живое, всё звериное в человеке, где восстаёт против древнейший инстинкт самосохранения, где невозможно, немыслимо выжить... Но - "Главное - не выжить. Главное - победить". И он играет музыку, летя вперёд, не обращая внимание на новые и новые раны, в него стреляют, его ранят ещё и ещё, его убивают, а он продолжает играть музыку, и слыша её, бойцы творят невозможное. Он истекает кровью - но продолжает играть, кажется, что простой смертный человек не может такое вынести... А вдали в ответ уже поют трубы подходящей армии Императора! Они выстояли. Они удержали. И кулак Кагны наконец-то теряет твёрдость... Когда Тэйсе был младше, он, насмотревшись кино и начитавшись книг, мог подолгу придумывать альтернативные концовки. Вот он вытаскивает истекающего кровью Эст-Эббера из гущи боя... Спасает ему жизнь... В его мечтах погибший Таррэнец всегда оставался в живых. Его мечты, мечты мальчишки, родившегося спустя много лет после смерти легендарного героя, исправляли неправильно закончившуюся историю. Кумир ведь должен был увидеть Победу. Узреть Триуфальное Шествие своего друга, Императора. Тэйсе очень хорошо представлял Эст-Эббера по многочисленным портретам: невысокий рост, мужественная фигура, лицо, которое всегда казалось много младше своих лет, чёрные с сединой пряди волос, прямой взгляд тёмно-голубых глаз... Теперь что же? Он должен предать его? Но так ли уж это важно? Разве важнее, чем дружба? Эст-Эббер жил бог знает когда. Ещё неизвестно, каким он был на самом деле. В реальности он никогда не смог бы стать другом Тэйсе. В отличие от Большого Жёлудя и Гагжи, с которыми он, Тэйсе, делит еду и палатку. В реальности Эст-Эббер не имеет к Тэйсе никакого отношения... В отличие от отряда, с которым теперь связана его судьба, в отличие от халока, который заботится о нём. Куда он отправится без них? Он теперь даже не представляет, где находится, и наверняка пропадёт один в лесу. А что его ждёт в городе? Всеобщее презрение и Монадер... Ему нравится здесь, в Кагне, с этими людьми, которые приняли его как своего. Ему бы хотелось, чтобы они действительно принимали его как своего. Ему бы хотелось стать одним из их круга. Но он никогда не станет здесь своим, если даст понять, что симпатизирует имперцам в Войне... Однако ведь можно и не давать этого понять, ведь так? Можно просто молчать и улыбаться... Тэйсе лежал в темноте, прислушиваясь к дыханию спящих ребят. С некоторой точки зрения рассуждения кагана можно понять. По крайней мере, он же не воспевает зло - он просто говорит, что Сюрери, которого все считают злодеем, злодеем не являлся, а был движим желанием построить идеальное общество - то есть, хотел добра. И каган, восхищаясь личностью диктатора, восхищается не злом, а добром - то есть, теми добрыми побуждениями, которыми был движим Сюрери... Тэйсе лежал во мраке палатки и думал, что со многим, о чём говорит каган, можно согласиться. По крайней мере, доводы он приводит очень веско, с ними не поспоришь. Он не заметил, как провалился в сон, и ему снился лорд Эст-Эббер. Взгляд его синих глаз был пронзительным и печальным. 3 день Долгой Ночи, Лабиринт под плато Ламби Мёрэйну снился мальчик, читающий отравленную книгу. Страницы книги были политы ядом, и мальчик в глубине души знал об этом, но продолжал перелистывать их, а яд втекал всё глубже сквозь кожу, отравляя его кровь. Мёрэйн видел и чувствовал, как отрава разливается по организму мальчика - но сделать ничего не мог... Он был далеко и смотрел со стороны. Податливое сознание фараманиферы подало сигнал: слишком много негатива. Сонные мысли послушались. Переключились. Очень приятно спать в объятиях дружелюбно настроенной фараманиферы. Бесформенная, мягкая, скользкая и упругая масса ортопедически обтекает тело, повторяя все его изгибы, гладит, ласкает кожу, пульсирует в такт твоему дыханию... Подземные существа сопровождали Мёрэйна всю дорогу, но теперь они излучали радостный интерес и удовольствие от его присутствия. С этим всё пополняющимся эскортом он достиг той части Лабиринта, где подземный город моронов уходил глубоко в недра плато, ныряя под ложе озера Чуут. Туннели шли у самых корней плоскогорья, а то и уходили ниже. Здесь отовсюду сочилась вода: с потолка падали тяжёлые капли, стены были влажными, по полу струились ручейки. Рукотворный моронский лабиринт с ровными, геометрическими туннелями из отшлифованного базальта здесь то и дело соединялся с природными пещерами: путь иногда шёл через сводчатые гроты с колоннами сталактитов и сталагмитов, огибал подземные озёра, проходил по карнизам над стремительной подземной рекой. В паре мест перебирался через реку по узким мостам, вырубленным из камня - дело рук моронов. В других случаях - по верёвочным лестницам, сплетённым Неприметными. На таких переправах приходилось ползти, закрепив тяжёлый дикратат на спине, и канаты покачивались над расщелиной при каждом движении. Миновав очередную верёвочную лестницу - если он правильно помнил, последнюю, - Мёрэйн остановился на отдых. Сводчатая пещера, мерцающая энергетическими сгустками в сумраке Сэйда, была небольшой, уютной. Внизу глухо рокотали воды подземной реки. Хорошее место для отдыха: рядом с водой Мёрэйн чувствовал себя намного увереннее. Дух воды - клубящийся серебристый сгусток - перетекал в пространстве, то слегка прикасаясь к нему, то мелькая поодаль. Завернувшись в парку, Мёрэйн растянулся на влажном камне, нависающем над стремительным тёмным потоком. Фараманиферы сперва подползли, устроившись рядом, а затем облепили его, обтекли своими телами, вобрав в себя так, что оставили лишь возможность дышать. Пальцы Мёрэйна, утонувшие в мягкой, скользкой, постоянно меняющей форму массе, гладили это нечто, не разбирая уже, какому именно из существ достаётся ласка: фараманиферы, когда соприкасаются, могут сливаться друг с другом, и бывает сложно определить, где заканчивается одно и начинается другое тело. Они затекли под его одежду и пульсировали, гладя кожу и делая лёгкий массаж, безошибочно угадывая энергетические точки, пока он не уснул. Проснувшись, он был бодр и полностью готов продолжать путь. Эмокабэ, подземная база, прорубленная в срезе утёсов Магуру, издревле обозначала южный рубеж Ламби и была форпостом особого режима. Ламбитским властям известно: стоит людям выкинуть что-нибудь не то вблизи Границы - и человечество может дорого поплатиться за невежество. Ламби не нужны проблемы с Соседями. Поэтому Эмокабэ всегда была, попросту говоря, базой церберов. Бдительная охрана подступов к Границе - вот единственное, что волновало воинов, служивших там, на этом отрезанном от всего остального человеческого мира объекте на грани Пустоши. Превыше всего на Эмокабэ ценилась чёткость и дисциплина. Здесь подземный ход, ведущий из главного Лабиринта, выводит в большую и разветвлённую пещеру. В те времена, когда Лабиринтом владели прежние хозяева, они использовали эту часть своего подземного города для приёмов своих гостей и соседей - каладэ. Целый подземный город каменных комнат, залов, складов, лестниц и коридоров - вот что представляет собой эта база Неприметной Стражи. От большого Лабиринта её отделяют несколько герметичных ворот и два поста часовых. Сейчас постов оказалось четыре, а Мёрэйну пришлось несколько раз повторить своё имя, чтобы все двери открылись перед ним (отворять их Словом было бы верхом невежливости по отношению к руководству чужой базы). Только оказавшись внутри, на территории подземного города Неприметных, Мёрэйн позволил себе расслабиться. Настроение на базе оказалось мрачным, как сама Ночь Скорби. Когда несколько дней назад в Лабиринте нашли труп отправленного на Мыс Ветров гонца, поначалу в Эмокабэ решили, что это обычный несчастный случай. Но следующий посланный гонец тоже не вернулся... Он был найден задушенным фараманиферой: текучая масса существа обволокла его, вползла в дыхательные органы и лишила возможности дышать. Группа, отправленная на поиски, вернулась частично и в невменяемом состоянии. Их спутников терзали и душили у них на глазах. Только благодаря мудрости и таланту командующего, его большому опыту в медитации и техниках самоконтроля, некоторым из них удалось спастись. Это произошло чуть больше пары суток назад - в то время, когда Мёрэйн входил в туннели с восточной стороны. - Ты прибыл как раз к погребению, - сказал комендант базы Эмокабэ. – Наш вэддан готовит обряд наверху, на озере. Отдохни в келье, которую мы приготовили для тебя, и поднимайся наверх после шестого колокола. Мёрэйн когда-то хорошо знал расположение уровней, залов, переходов и лестниц базы Эмокабэ, но всё равно бы заплутал здесь, если бы не меарийское зрение. Из кельи - одного из жилых каменных мешков базы - нужно было пройти длинной вереницей подземных коридоров и залов, перейти по мосту подземный поток, выбраться на винтовую лестницу, вьющуюся в теле скалы и несколько раз выныривающую наружу, где чёрная базальтовая стена Лиит отвесно обрывается на километры вниз и с неё, грохоча, срывается водопад. Лестница извивалась над пропастью, ныряла под водопад, снова уходила в скальные недра туннелей. Наконец она вышла на поверхность плато, в глубокий, узкий распадок, по дну которого бежал один из потоков, чуть дальше срывающийся с обрыва одним из многочисленных рукавов водопада. Пройдя вверх по течению ручья, Мёрэйн выбрался из оврага при неверном свете мелких далёких звёзд Долгой Ночи. Гарнизон базы во главе с комендантом собрался на берегу, на одном из длинных скальных языков, протянувшихся в воду. Неприметные полукольцом окружили найнат - квадратный настил, сложенный из двух брёвен плавника, нескольких жердей и пары тростниковых циновок, покрытых сверху соломой. Ещё одна жердь была укреплена посередине, к ней прилажен плетёный из тростника парус. На соломе лежали три изуродованных тела. Три сэйдама стояли над найнатом - аккуратно, так, чтобы не касаться живых из плоти и крови. Почувствовав, что Мёрэйн может воспринимать их, они поклонились ему и потекли, переливаясь, ближе - чтобы коснуться, чтобы поведать о своей боли, о своих предсмертных страхах. Мёрэйн сделал запрещающий жест рукой. Сэйдамам, оставшимся без тела, особенно если это произошло в результате насильственной смерти, только дай волю - прицепятся, пытаясь прилепиться к живому, продлить иллюзию жизни. Нельзя позволять им это. Вэддан запел прощальную песнь, называя имена погибших и перечисляя их деяния. После ему подали факел, и он зажёг солому с четырёх углов. Сэйдамы погибших стражей, оставшиеся на берегу, тоскливо и удивлённо смотрели на то, как разгорающийся огонь начинает пожирать их тела. Вэддан обратился к богам: - О, Данна, Маннан, Ашнэ и Аллу! Вы дали тела нашим возлюбленным друзьям, создав плоть, которой облеклись они, явившись в этом царстве! И ныне возьмите же обратно то, что дали, с благодарностью возвращаем данное в долг! Ты, Данна, дала кожу, и мясо, и кости - прими же кости, и мясо, и кожу плотью древа твоего! Ты, Маннан, дал кровь, дал влагу тела, дал истому и слёзы. Так прими кровь, и влагу тела, и истому, и слёзы глубиной пучины твоей! Ты, Ашнэ, запалила сердце огнём - так прими сердце в пламени твоём! Ты, Аллу, дал дыхание и вдохновение, и мысли полёт - так прими вздох последний и мысль последнюю дымом на ветра твои! На ветра твои, Аллу, в пламя твоё, Ашнэ, в пучину твою, Маннан, в недра твои, Данна - возвращается плоть! Возьмите! Найнат, пылая, плыл по тёмной воде. Вэддан, воздев руки, громко пел: - Наииин! Наиин! Наииинэээ! Перевозчик, прими тех, кто идёт к берегам твоим! Перевозчик, посмотри: они уже здесь! Наин! Не оставь! Наин! Прими в ладью тех, кто ищет путь сегодня ночью. Наин, ночь темна, и трудно найти дорогу. Наин, Перевозчик, с очами бездонными, как небо и море! Наин, о Знающий Путь, о ведающий Тёмный Лик Матери, о стоящий пред Светлым Ликом Её! Наин, ты, снявший с очей Её покровы! Прошу тебя, о Наин, именем, что не произносят губы и сердца не ведают! Наин, прошу тебя именами иными, что знаешь ты! Наин, возьми на борт странников! Правь ладью, Перевозчик - по Великой Реке! По Тёмной реке, по мёртвой реке, подземной, тайной! Наинэ! О, Наинэ!.. Неприметные, взявшись за руки и покачиваясь в такт этой песне, молились. А Мёрэйн смотрел в Сэйде, как рассыпаются серебристым дымом три сэйдама, стоявшие поодаль от живых. Наин услышал молитву. Наин всегда слышит и всегда приходит, когда обряд совершён правильно, и уводит истинную сущность - ти - из этой жизни - дальше по большому пути. - Я слышал, вэддан, на востоке существует дикая традиция зарывать тела мёртвых в землю? - спросил любопытный комендант у Мёрэйна, когда обряд был окончен. - Варвары делают так до сих пор? - Да, мастер, - вздохнул Мёрэйн. Когда-то в незапамятные времена существовал обычай - казнить особо страшных преступников невозможностью перерождения. Для этого их тела бальзамировали и делали мумии, которые хоронили в саркофагах, тщательно оберегая от распада. Во времена становления эрранской цивилизации, когда древнее знание было утрачено, люди решили, что в курганы хоронили особенно выдающихся деятелей, и потому стали думать, что сохранение целостности трупа после смерти - это великое благо для умершего. Короли государств Эрендера воздвигали себе пышные гробницы, а люди попроще всю жизнь копили деньги, чтобы купить себе место на некрополе. - Это ужасно. Неужели имперские священнослужители не могут объяснить им, что души не могут переродиться, пока целы мёртвые тела, и оказываются запертыми, привязанными к земле на долгие годы? Вероятно, их города кишат призраками? А ведь они считают себя более цивилизованными, чем мы! - Это недолго продлится, - улыбнулся Мёрэйн. Комендант так и не понял, к чему относилась эта фраза: к варварскому обычаю, к обилию призраков в Эрендере или к тому, что они считают себя лучше ламбитов... Но переспрашивать он не стал. Неприметные покидали берег, возвращаясь на базу. Комендант предложил Мёрэйну немного пройтись. - Не ведомо ли тебе, вэддан, что так разъярило этих существ? - Спросил он, когда они остались одни. Они остановились на краю утёса. Далеко внизу простирались равнины, до самого горизонта покрытые ковром девственных лесов, лишённых привычных человеку признаков разумной жизни. Земли, на которые глаза людей могут взирать только отсюда - с этих скал, находящихся ещё на территории Ламби. По обрыву проходит Граница. Мёрэйн покачал головой. Если бы только Теневые существа умели мыслить логически, понимать вопросы и осознанно отвечать - он бы спросил их, в чём дело. Но они не умеют... Они не разумны. В отличие от других обитателей Тени - астреари. - Я много лет живу и служу здесь, в подземелье, - задумчиво сказал комендант. - И вот что я скажу. Всё, что мне известно об этих существах - они начинают бесноваться, если в большом мире становится неспокойно. Не обязательно лезть к ним в Лабиринт. Они каким-то образом могут чувствовать, что происходит за мили отсюда. Вот, помню, много уж лет назад, во времена моей молодости, была вспышка - не такая, как теперь, нет, не такая большая. Но тоже что-то они заволновались, стали агрессивными. И тут мы узнаём: в Эрендере народные волнения. Это когда из-за введения СЛС сыр-бор был. У них там митинги, демонстрации, драки... А у нас тут существа взбесились. Странно, да? - Нет, - сказал Мёрэйн. - Не странно. - Почему? - Вам вэддан не объяснял? - Весьма туманно. Признаться, я не всегда понимаю речь ведунов. Но мне всегда хотелось понять - как? Как они улавливают то, о чём не могут знать? - Через Сэйд, - сказал Мёрэйн. - Всё это - агрессивные выплески, мыслеобразы боли, насилия, обиды и так далее - вся эта информация клубится в Сэйде. В нижних слоях. Она довольно тяжёлая. У вас не так хорошо открыто восприятие Сэйда, так что вам нужно напрямую соприкоснуться с инфопотоком, чтобы настроиться на определённый канал восприятия. К примеру, активно послушать новости о народных волнениях - дальше сами будете улавливать эту информацию, как антенна. Теневые существа воспринимают реальность только через Сэйд. Если бы у вас тоже не было зрения, слуха, обоняния и большей части осязания - у вас бы также были гипертрофированно развиты сэйдамические чувства, поверьте. Им не нужно слушать наши новости, чтобы знать информацию, которая и так плавает в пространстве. Они реагируют только на силу импульса. Им плевать, кто за кого, плевать - революция, война или девушку изнасиловали. Их интересует только глубина и интенсивность боли. И им плевать, чего именно вы боитесь - темноты, скользких обтекаемых монстров с щупальцами или заблудиться. Их просто раздражает страх. Чем он сильнее, тем больше вы рискуете. Равно так же и с агрессией, и с прочим ментальным шлаком. Сила ментального дерьма. Есть такая величина. Жаль, что людям она пока не слишком известна. - Но если ты прав, вэддан, - помолчав, сказал комендант, - значит, с ментальным фоном что-то творится. Что-то дурное. И это обязательно заметят Чужие. - Лучше не употреблять это слово, - сказал Мёрэйн, поворотом головы указав на юг, на бескрайние равнины внизу под утёсами. - У стен, как известно, есть уши, а ветер разносит новости. Особенно это касается тех стен, что созданы при участии интеллекта астреари, и тех ветров, которые дуют над Астрааной. Дружелюбие, мастер, и ещё раз дружелюбие... нам необходимо полное дружелюбие. 3 день Долгой Ночи, Анвер - Здравствуйте, офицер. Я по поводу предполагаемого самоубийства Тэйсе Эрванда. Девушка в форме, при погонах смотрела холодно. - Что вам угодно, сэр? Раэлин не знал, расценивать ли такое обращение к себе как сарказм: по законам Империи он уже был совершеннолетним, имел право наравне со взрослыми гражданами зарабатывать на жизнь, распоряжаться имуществом, участвовать в политической жизни и даже жениться, но четырнадцать ему исполнилось едва-едва, и выглядел он ещё совсем как мальчик, даже голос оставался всё ещё звонким. В полицию идти было страшно, но иначе он не мог. Утром он говорил с Морисом. "Он мёртв, - Голос звучал так спокойно, что Раэлин сперва не осознал смысл сказанного, но от интонации ему стало страшно. - Нашли в реке его трекер, одежду... Самоубийство. Спрыгнул... в Тайн... когда понял, что натворил. Первого Церро похороны". - Я хочу узнать, - заговорил он таким тоном, каким обычно его отец решал вопросы аренды квартиры, - доподлинно ли известно, что Тэйсе Эрванд покончил с собой? Я имею в виду - проведено ли расследование? - Да, достаточное расследование проведено, - тон девушки-офицера из просто ледяного превратился в заполярный. - Если это всё... В полицейском отделении Заостровного квартала города Анвера толпилась очередь - можно понять нетерпение дежурной... - Но одежду и трекер он мог выбросить в реку сам! - Воскликнул Раэлин. Он отстоял в приёмной четыре с лишним часа, дожидаясь своей очереди. Количество народу поразило его - обычно в полицейских отделениях было всегда тихо, скучно и безлюдно (это даже вошло в поговорки), а тут - беготня, крики, слёзы, снующие туда-сюда люди в форме... - Он мог попытаться скрыться от розыска, - продолжал Раэлин. - Сымитировать самоубийство... - Скажите, - теперь в тоне дежурной сквозило откровенное раздражение, - ваш друг был склонен к совершению обдуманного, спланированного преступления? Соответствовало ли подобное его представлениям о морали? Могло ли логически проистечь из свойств его личности? - Нет, мэм... То есть, нет, офицер. - Раэлин потупился. Он прекрасно понимал, о чём говорит дежурная. Личность Тэйсе была тщательнейшим образом проанализирована. Вероятность запланированного хладнокровного преступления - нулевая. Вероятность совершения чётко спланированных действий в непредвиденной ситуации - минимальная. И всё же... - Послушайте, молодой человек, - совершенно неожиданно в голосе дежурной прорезалось что-то иное кроме ледяного спокойствия и раздражения. Участие? Или усталость? - Послушайте. Я понимаю, как вам тяжело с этим смириться. Но сами подумайте - ваш друг... Мальчик, который никогда не был связан ни с какими преступными группировками, не занимался ничем противозаконным, не имел никаких знакомств... Неуверенный в себе, замкнутый, всё время проводящий в виртуальных играх... Совершенно не адаптированный к социальной жизни, одним словом - куда он мог деться, совершив убийство, явно в состоянии аффекта, среди зимы, без средств к существованию?.. Ни у каких знакомых он не объявлялся. Его кредитная карточка обнаружена с прочими вещами, найденными в реке. С его счёта никто не снимал деньги после того дня, когда он исчез. Раэлин и сам понимал всё это. - Но ведь тело Тэйсе... Его не нашли? - Помолчав, сказал он. - Пока ещё нет. - Тон дежурной вновь остыл, давая понять, что вопрос исчерпан. - Но это, учитывая обстоятельства, вопрос времени. - Но можно же назначить дополнительное расследование! - Отчаянно вскликнул Раэлин. - Ведь тела-то всё же нет! - Молодой человек. - Дежурная поднялась из-за стола, словно оттесняя его к двери. - С этим делом всё предельно ясно. А что касается дополнительных расследований, - она сверкнула глазами, будто давно сдерживала обуревавшие её чувства, - вы бы газеты почитали, что ли. Вы хоть посмотрите, что в городе творится! У нас завал: убийства, изнасилования, грабёж, уличные драки. Город будто сошёл с ума. Это эпидемия прямо какая-то. Мы не справляемся, понимаете? Власти все стоят на голове. А вы говорите - дополнительное расследование... Раэлин вышел из полицейского отделения подавленный. На выходе он едва не столкнулся с отрядом, ведущим под руки нескольких окровавленных молодых людей в наручниках, сопровождаемых истерично орущей женщиной. Вечером за ужином он попросил отца дать ему ссылку на издание городской криминальной хроники. - С чего это вдруг? Стал интересоваться общественной жизнью, не только своей дурацкой музыкой? - Нахмурился отец. - Это правда, что в городе всплеск преступности, пап? - Раэлин решил не развивать больную тему. - Точно, - хмуро кивнул отец. - Распустили молодёжь - вот теперь и жалуемся. К йату катится страна. - Раэлин, сынок, ты бы был поаккуратнее на улице, - Вмешалась мать. - И вправду - так неспокойно стало, лучше бы ты не выходил без особой надобности, особенно по вечерам, хорошо? Вон, пишут - такое творится! Грабят на каждом шагу, словно в варарские времена! И с чего вдруг такая напасть?.. Ночь с 3 на 4 Долгой Ночи, база Эмокабэ Мёрэйн улёгся поздно: после того, как они с комендантом спустились на базу, пришлось пройти меаграфию - то, ради чего он, собственно, и проделал весь этот путь. Результат не удивил, но и не обрадовал никого: процедура показала, что прибор базы Гира Моона вполне исправен. А о преступнике по-прежнему никаких вестей. - Странно всё это, - ворчал комендант. - Очень странно: нападения в Лабиринте, непонятная история с контрабандистом, оружие Чу... Соседей. И всё в одно и то же время. "И эта рефлекторная игра", - мысленно добавил Мёрэйн и вежливо распрощался. В отличие от молчаливого Ёнсе и чванливого Гооды, здешний комендант был готов проговорить за жизнь с вэдданом Мёрэйном хоть всю ночь напролёт: видно, уединённое положение на границе сказывалось - старик тосковал по общению. Мёрэйну было не до разговоров. Он слишком устал с дороги, на душе становилось всё тревожнее и тревожнее. Злой, усталый и обеспокоенный, он забился в маленький каменный мешок - предоставленную ему келью - и забылся сном. Ему снилось детство. Он, мальчишкой, сидел на пороге родной пэлы и чистил шкурки карабузиков для новой парки. Он был ещё так мал, что татуировка не успела украсить его плечи, а взрослые только умилялись на чистый, невинный взгляд его небесно-голубых глаз и то и дело норовили потрепать мальчишку по непослушным, вечно спутанным чёрным волосам. Тогда он был ещё так юн, что не понимал, какую власть имеет над окружающими, а общинная ведунья ещё не приняла его в ученики. Вдалеке мать развешивала на шестах полотно. - Мёрэйн! Мёрэйн! - Вдруг позвал голос. Он испугался: с матерью что-то случилось. Он бросился к ней, а она кричала всё громче, всё отчаянней: - Мёрэйн! Мёрэйн! Он не мог до неё добежать. Его ноги скользили по песку, подворачивались на зыбкой дюне, он падал... Он поднимался и снова бежал к матери, но она оказывалась дальше, а не ближе, терялась в песках, и только кричала: - Мёрэйн! Мёрэйн! Он протягивал к ней руки и понимал, что никогда не сможет ей помочь... Не сможет добежать, успеть, уберечь, спасти... Не сможет. - МЁРЭЙН ЛЛХАЙМЭ!!! - Вопль заполнил всё его сознание, выдёргивая его из сна. - Явись ко мне!!! Мёрэйн проснулся, и только тут понял, что голос из сна вовсе не был голосом Аннаэ. И звучал он вовсе не во сне. Его сознание заполнило присутствие. Навязчивый голос, звучащий изнутри - и одновременно извне - дёрнул его прочь. Пространство вокруг закручивалось в турбулентную спираль, со временем вообще творилось невообразимое, сознание выворачивало наизнанку. И была боль. По этой жуткой боли сознания, даже больше, чем по тому, как к нему обратились, он понял, кто именно и куда его призвал. Его тащили не просто вовне - его протаскивали через ментальные барьеры Границы. Гигантский восьмиугольный зал Библиотеки утопал в полумраке, сотканном из золотистого света и глубокой тени. Свет падал из высоко прорезанных узких окон, больше похожих на щели в стенах под потолком. Узкие лучи, льющиеся из них, имели оттенки червонного золота и янтаря и были настолько плотными на вид, будто их возможно потрогать руками. Отчасти этой иллюзии способствовала пыль, кружащаяся в воздухе - в каждом из таких лучей она была отчетливо видна, левитируя и ослепительно сверкая золотом. Лучи почти не освещали зал, а наоборот, создавали резкий контраст с царившей в нём темнотой. Длинные ряды каменных полок, взбиравшихся по стенам, были похожи на ступени бесконечных лестниц. На них стройными рядами, корешок к корешку, стояли фолианты, присыпанные золотым песком. Им же кое-где посверкивал и пол. В центре зала золотым песком был вычерчен ровный круг. В центре круга, воздев руку, стояла дева астреари в ярко-синем ассари. Мёрэйн оказался сидящим на коленях за пределами круга. Впрочем, даже если бы он стоял, глядеть на моронку пришлось бы снизу вверх. - О, хизз, Ими... Все посходили с ума? Или это мировой заговор существ, решивших лишить меня сна и покоя? - У тебя мания величия. - Знаешь, надо будет как-нибудь донести до тебя, что чувствует тот, кого вытаскивают вот так всякие любители спиритизма. - Разгневанный дух, усмири свою ярость. - Ими, мне не смешно. И если будешь продолжать в том же духе - ты её познаешь, клянусь своим длинным змеиным хвостом. - Ну вот... А мне всего лишь хотелось поговорить. И ты отвергаешь меня! - Коварная. Ты знаешь моё Имя - и думаешь теперь, что можешь вертеть мной, как хочешь? Ритуалом вызова мучить, когда заблагорассудится, лишь бы полюбоваться на мою смазливую физиономию? - А хоть бы и так? - Я тебя внимательно слушаю, госпожа Имааро. - Фи, как официально!.. Я, между прочим, скучаю. Как ты мог поступить со мной так бессердечно - дать ощутить твоё прикосновение и бросить… - Что-о-о?! Здесь было что-то не так. Конечно, они с подругой очень часто так играли, пародируя человеческие, да и не только человеческие схемы спиритических сеансов, флирта и прочих косных взаимоотношений. Но сейчас - Мёрэйн чувствовал - за ширмой их коронной шуточной интерлюдии скрывалось нечто ещё. Нечто серьёзное. - Я настолько очаровал тебя в прошлый раз, детка? - Ну-у-у... - Жеманство у хранительницы Библиотеки получалось из рук вон плохо. Но для прослушивающих контакты между границами устройств - сойдёт. - И чего же ты от меня хочешь, моя госпожа? Покорный тебе дух слушает. - Госпожа хочет, чтобы ты перестал быть для неё духом. Госпоже хотелось бы, чтобы хоть ненадолго к ней пришли не через Сэйд. Вплоть до этой реплики Мёрэйн тщетно пытался выловить второй подтекст разговора. Разумеется, поля Границы прослушивают меаридеры. Только воля меари могла блокировать или обойти мониторинг. А вот госпоже Имааро обычно приходится прятать истинные подоплёки под маркой других мотивов. Чего же хочет от него моронка сейчас? - Наведаться в Хоурэари-Но? А почему бы и нет. Я сейчас как раз на базе Эмокабэ. - Эмокабэ? О! Само Меа привело тебя ко мне! - Всего лишь самодурство мастера Гооды... Впрочем, оно вряд ли бы нашло отклик в моём сердце, если бы не мои мысли о прекрасной хранительнице Библиотеки. - О! Тогда ты просто должен прийти ко мне в Хоурэари-Но. Вот оно. Мёрэйн прекрасно знал, что меаридеры двух держав, помимо устройств Империи, сейчас считывают их диалог. Но ни моронское, ни каладское рацио не различит в переводе с человеческого разницу между "я хочу, чтобы ты пришёл ко мне" и "ты должен прийти". Слово "должен" было условным сигналом, что дело не личное, а касается интересов Ордена. - Ты что, хочешь, чтобы я заявился в ашрам? - Переспросил на всякий случай Мёрэйн. - На твоём месте всякий счёл бы, что должен это сделать! О, Меа, всё же Альнара прав - до тебя медленно доходит. - Я понял. - Ты придёшь? - Когда дама приглашает на свидание - можно ли ответить отказом... Мёрэйн очнулся полностью разбитым. Всё это было уже чересчур. Разбудив среди ночи изумлённого коменданта, он попросил дать ему пропуск вниз. Комендант сам, лично, проводил вэддана к южным воротам базы. Эти ворота назывались Нижними, а ещё - Запертыми. Ибо выходят они на узкую витую аппарель, выбитую в утёсе обрывающегося на километры вниз плоскогорья в незапамятные времена. Не для людей был сделан этот спуск. Но для прежних хозяев этих мест. Мёрэйн, правда, не собирался пользоваться аппарелью. - Вы можете одолжить мне один из воздушных шаров*? Когда принесли и собрали маленький одноместный шар, наполнили его газом и отдали швартовы, у коменданта было такое лицо, будто он прощается с ним навсегда. Мёрэйн отдал должное мастеру - словоохотливый, любопытный старик ни намёком не попытался спросить, зачем вдруг так срочно вэддану понадобилось лететь к Соседям. Мёрэйн ощущал тугой клубок его сумбурных мыслей, пока шар медленно отплывал от стены утёсов, мерцая в темноте светоотражающим покрытием. Навигационная система шара вошла в синхронизацию с местным полем, и шар взял курс на юг, над тёмным морем спящих во мраке джунглей. А потом расхлопнулась сфера синхронизационного туннеля: каладэ открыли Границу. В этот момент комендант пограничной базы людей перестал видеть светящийся шар в ночном небе, а приборы Эмокабэ потеряли с ним связь. В этот же самый момент Мёрэйн перестал слышать мысли коменданта. Километры джунглей и столетия эволюции сворачивались в воронку синхронизатора. Привычный мир людей остался позади.