Бремя Милосердия

2 Церро, Анвер, Вельмедерский дворец - Мастер Стражи погиб из-за меня. Они беседовали на балконе Вельмедерского дворца. Магистр Альвэ - опершись о массивную мраморную балюстраду, бесплотный Мёрэйн - сидя на балюстраде вполоборота и опустив голову. Он не знал, куда деваться от льдистого взгляда магистра, который чувствовал на себе, хоть физические глаза Альвэ и глядели не на него, а куда-то сквозь ветви заснеженного сада. - Мастер Стражи погиб из-за себя. Ты знаешь это - почему же чувствуешь себя виноватым? Разумеется, Дэймонд Альвэ знал ответ. И Мёрэйн знал, что он знает. Но это не имело значения. Это никогда не имело значения между ними… - Я пожелал указать ему его место, приструнить. Поэтому дал понять, что мне известно о его гордых и жестоких словах, которые привели к гибели ту женщину. Гоода был грязен духовно, и я не смог удержаться от того, чтобы показать ему это. Учитель как-то говорил, что в душе абсолютно каждого человека лежит потаённое сокровище, которое когда-нибудь - спустя многие жизни опыта, уроков и работы над собой - откроется миру и явит, возможно, по-настоящему великого философа, талантливого педагога, мудрого лидера, утончённого художника или просто прекрасного человека... Но я слишком слаб. Я слишком молод* и ещё слишком хорошо помню тяжесть Нижних миров… Иначе почему не в силах я искренне полюбить этот пока ещё облепленный грязью алмаз в душе чудовища? Я одержим гордыней, дерзая осуждать других... - Ты одержим гордыней, это точно, - сказал магистр. - И прежде всего она заключается в том, что ты сам стремишься быть безупречным. Тебе невыносима мысль о том, что ты - не воплощённое совершенство мудрости и гармонии. Мёрэйн уставился в пол. - Рэйн, а чего ты хотел? - Услышал он глубоко внутри. - Может быть, ты думал, что будешь чужд порока и скверны - вслед за некоторыми людьми, которые сочиняют о нас небылицы, подобные легендам об ангелах - тех, что пишут в религиозных книгах Нижнего Мира? Может быть, ты забыл о том, что если люди лишь иногда могут видеть Тёмный Лик Матери - то мы смотрим в него постоянно! Ты считаешь себя непорочным? Совершенным? Ты знаешь, что становится с теми, кто достиг подлинного Совершенства в мире? - Они покидают его, - кивнул Мёрэйн. Пошёл лёгкий снег. Сквозь полупрозрачный образ юноши кружились снежинки. - У каждого из нас был этот выбор. Уйти Туда. Или остаться Здесь. Ты знал, на что шёл, когда надевал Звезду. Мёрэйн ощутил взгляд морозных глаз магистра где-то в солнечном сплетении - там, где сейчас весело кружились снежные хлопья. Звезда налилась тяжестью, к ней очень захотелось прикоснуться. Что он и сделал, дёрнувшись от фантомной боли: ведь если бы он прикоснулся к Звезде во плоти, острые края лучей до кости вспороли бы руку. Мёрэйн хорошо помнил эти ощущения. Звезда Ллхаймэ - самая разрушительная из восьми Меарийских Звёзд, та, что омыла мир слезами, была покрыта вязью гравировки, изображавшей лилию в круге. Надпись вилась по кругу, выведенная иероглифами высокой фейнганики: "Могущество - ничто. Служение - всё". Девиз Ордена. Мёрэйн медленно перевернул Звезду - той стороной, которая обычно сокрыта от взглядов. Выгравированные на обратной стороне письмена гласили: "Твой враг - в тебе самом". - Не стоит забывать об этом ни на миг, - ровно сказал магистр. - Необходимо всегда быть готовым сразиться с самим собой. И помнить, что стоит оступиться - сорвёшься. - Один раз я уже сорвался. - Это старая история. Тот долг ты выплатил сполна. - Не сполна - раз мне приходят в голову такие чудовищные мысли! - Я вижу твои мысли. Я знаю твой самый худший кошмар. Гигантская волна - не правда ли? Человечество, со всеми его пороками, со всем порождённым им злом, грязью, несправедливостью - исчезающее под покровами вод! Новый мир - чистый, совершенный, неосквернённый - восставший из вод потопа, отмытый от грязи и тягот цивилизации, свободный... Не так ли, Мёрэйн? Голубой лёд затопил всё видимое пространство, воздух зазвенел. - Брат Мёрэйн, - произнёс, уже вслух, голос магистра. - Вам полагается епитимья. - Конечно, мессир, - Мёрэйн соскользнул с балюстрады и поклонился, готовясь ко всему. У Альвэ порой бывали странные фантазии. - И заключаться она будет вот в чём: я лично освобождаю тебя от всех ограничений, которые ты добровольно на себя возложил, - усмехнулся магистр. - И не вздумай игнорировать это. - Ммм... Мессир? Что вы имеете в виду? - А то, - Альвэ, задумчиво глядя на Мёрэйна, потеребил белокурую прядь, - что доктрина Ордена не подразумевает монашеской аскезы на данном этапе нашего пути. Но ты, в своей гордыне, стремишься доказать самому себе свою святость. Ты работаешь как проклятый. Вообще не отдыхаешь. Не позволяешь себе никаких развлечений, никаких наслаждений, никаких маленьких безумств... Или больших... Ты всё время занимаешься делами Ордена, делами Библиотеки, делами Неприметной Стражи, делами мастера Гооды, делами всего человечества. Так вот, я лишаю тебя этого удовольствия самоотречения. Ты завтра же отправишься в таверну и напьёшься доброго напитка из золотого корня, на пару с хорошим другом. Наверное, этот двинэа, капитан из порта Сильвеарены, вполне подойдёт. И смотри - исполни сие на совесть. Не вздумай заскочить повидаться с приятелем на пару часов - нет, ты должен хорошенько поразвлечься, друг мой и брат. Ешь, веселись, да крепко напейся, как говорят в народе - просто в хлам. - Слушаюсь, мессир, - отвечал Мёрэйн. Дэймонд Альвэ не изменял себе: его решения всегда оказывались удивительны. 2 Церро, Анвер Тепло на лице. Солнечный свет. Луч не яркий, ласковый. Хорошо. Морис открыл глаза. Кругом, сколько хватало взгляда, полыхал волшебный закат над бескрайней равниной. Какие-то строения, похожие на зиккураты древнего города, чернели на фоне огневеющего неба. Морис пару минут разглядывал пейзаж, прежде чем до него дошло. Обои. Морис пошевелился на постели. Это получилось с трудом: тело слушалось плохо. Ничего не болело. Открылась дверь палаты: датчик дал сигнал, что пациент очнулся. Подошла медсестра. - Здравствуйте, сударь. Как вы себя чувствуете? - Хорошо... - Морис растеряно смотрел на пожилую женщину в лиловом. Лиловый на фоне огненно-золотого и красного... Красиво. - Здравствуйте. Я... Я не помню, как я очутился здесь. Где я? - Вы в травматологическом отделении Имперского госпиталя Исключительных дел, сударь. - Исключительных дел... - тупо повторил Морис. - В травматологическом? Госпиталь… Что-то, связанное с госпиталем, заставляло его испытывать чувство вины. Точно… Он ужинал в госпитале с доктором О-Монованом тридцать третьего числа. В ту ночь пропал Тэйсе… Тэйсе готовился встрелить из злополучного пистолета, возможно, в тот момент, когда Морис пил с доктором странный напиток, нежась в тёплом пледе… Зелёные глаза. Тяжёлые сигареты. Мягкий, но уверенный голос. "Позвоните брату. Прямо сейчас". - ... Не сейчас, пожалуй. - Да, сударь, - говорила медсестра. - Вчера вас привезли сюда без сознания, в тяжёлом состоянии. Проезжий дилижанс нашёл вас на дороге, вы лежали без чувств. Множественные переломы конечностей, два сломанных ребра, сотрясение мозга, гематомы. Потребовалась интенсивная терапия, включая информационную коррекцию и курс регенеративной стимуляции. Морис глубоко вдохнул. Выдохнул. Кольнуло болью. - Пока вам прописан полный покой. Кости сращиваются, идёт регенерация. - Спасибо... - Благодарить надобно водителя, который привёз вас сюда и добился приёма. Время у нас, сейчас, к сожалению, неспокойное - случается всякое. Госпиталь переполнен. Вы желаете заявить в полицию? Морис отвёл взгляд. Вспомнил события, предшествующие его ночному приключению. - Не стоит… У полиции и так сейчас много дел, - добавил он. С горечью вспомнил, как люди в форме передали ему вещи Тэйсе. - Да. В городе всплеск преступности. Но вам не стоит об этом тревожиться, - спохватилась медсестра, - вам противопоказано разговаривать и, по возможности, размышлять. До свидания. Я буду рядом, вызовете меня, если понадоблюсь. Качая головой и явно укоряя себя за оплошность, она поспешила к двери. - Постойте! - Морис сел на кровати. Медсестра, уже собиравшаяся затворить дверь с той стороны, снова заглянула в комнату. - У вас в госпитале, если я не ошибаюсь, работает доктор Джейслин О-Монован. Могу я поговорить с ним? Сестра остановилась, сжимая ручку двери. На лице её отобразилось замешательство. - Вы ошибаетесь, сэр. Такого доктора у нас в госпитале сейчас нет. Морис откинулся на постель, застонав - сделал слишком резкое движение. Замечательно. Он ещё и оказался жертвой непонятного розыгрыша. - А почему вы заинтересовались доктором О-Монованом? - Спросила сестра. С её лица не сходило странное выражение. - Так представился мне один знакомый, забудьте... - Но тут Морису отчётливо вспомнился весь вечер тридцать третьего йат, впервые за всё время. Когда пропал Тэйсе, Морису было не до того, чтобы думать о встрече со странным доктором. Теперь же... - Как он не работает в госпитале! Мы же ужинали вместе... В его кабинете... - Он размышлял вслух, уже забыв о сестре. - Мы ели в кабинете, во флигеле! Это соседний вход от центрального, слева, если смотреть от ворот. Там куча картин... И пианино... И лимонное дерево! Он не выносит фибронового освещения и предпочитает канделябры... - Подождите, я сейчас, - сказала медсестра неестественным голосом и вышла из палаты. Она вернулась не "сейчас", а через полчаса, и не одна, а с доктором - приятным на вид стариком, который приветливо поздоровался с Морисом. - Вот, этот господин уверяет, что знаком с доктором О-Монованом и бывал во флигеле, - как-то виновато отрапортовала медсестра. Морис переводил взгляд с её заинтересованного лица на лицо пожилого врача. - Именно, - нетерпеливо сказал он. - А в чём дело? - Дело, любезный мистер Эрванд, - вздохнул врач, - в том, что господин Джейслин О-Монован, светлейшая ему память, действительно работал в нашем госпитале. Выдающийся хирург и выдающийся человек. Сравниться с ним в мастерстве может только один врач, которого мне выпало счастье знать. Доктор О-Монован был заведующим госпиталем пятьдесят три славных года. Он ушёл на покой в тринадцатом году. - В тринадцатом... - Морис посчитал в голове. - Четырнадцать лет назад, то есть? Что-то явно не складывалось. Пятьдесят три года человек занимал должность заведующего, которую получил явно не мальчиком, затем прошло ещё четырнадцать лет... Сколько же должно быть лет случайному знакомому Мориса? Да, конечно, современные техники омоложения... - Нет, сэр, - врач смотрел на Мориса всё страннее и страннее. - В тринадцатом году второй антавы. Вто-рой, - повторил он по слогам. - У доктора О-Монована действительно были апартаменты в южном флигеле, - вставила сестра. - Его картинная галерея и пристрастие к фортепьяно и органу, которыми он владел виртуозно, известны... Как и любовь к комнатным растениям и нелюбовь к искусственному освещению. Но флигель закрыт уже сто лет! Вскорости после того, как господин О-Монован отошёл от дел, там случилась какая-то авария, а из-за того, что больных стало тогда уже намного меньше, чем в старые времена, и госпиталю не нужны были такие большие площади, его заперли, и с тех пор он в нерабочем состоянии. Морис с минуту переваривал информацию. - Ясно... Спасибо. Вопросов больше нет. - Не переживайте, мистер Эрванд, - смущённо заговорил доктор. - Вы психически здоровы. Скорее всего, виновато действие стимуляторов - оно могло вызвать бесконтрольную синхронизацию с информационным полем клиники, содержащим воспоминания сотен работников и пациентов, что в изменённом состоянии сознания... Морис умоляюще поднял руку. - Я... Я вас понял, доктор. Спасибо. - Мы можем применить транквилизатор, если вас беспокоит... - Нет, нет... Благодарю. Мне хотелось бы остаться одному. - Конечно, мистер Эрванд! Оставшись один, Морис бессмысленно уставился на голографические обои, сменяющие один феерический вид другим. События прошедших дней казались мешаниной абсурда. Он потерял брата. Отрёкся от науки. Богохульствовал в храме. Оскорбил мать... Его чуть ли не до смерти избил водитель маршрутки. Да... А ещё он общался с призраком. 2 Церро, перевал Северные Врата Выбитая в камне тропа, гигантскими зигзагами петляющая по краю ущелья - вот что представляет собой с восточной стороны перевал Северные Врата. Этот путь, ведущий с перевала к самому подножию хребта, намного длиннее, чем подъём с западной стороны, из высокогорной Листванны, и у пешеходов занимает октаву, а при плохой погоде - и не одну. Однако теперь им мало кто пользуется: между городом на перевале и станцией внизу курсирует дикрофуникулёр, в небе над пропастью и заснеженными склонами парят воздушные шары - частные и пассажирские. Шары ходят из Северных Врат в Страллу, Накаву и крупные города Южного Предела, путешествовать на них из Листванны на восток и юг континента выгоднее и удобнее, чем спускаться с гор и ехать на поезде. Так что фуникулёр обычно не особенно популярен и ходит раз в сутки в одну сторону… Сегодня он отошёл не по назначенному времени и был полон под завязку. Тэйсэ смотрел в окно: вверху уходил в небо склон, внизу громоздились скалы, блестели потоки, петляла тропа, в воздухе пестрели воздушные шары - дальше, ближе, разного цвета и формы. - А нас не сцапают внизу? - спросил он у Гагжи, сидевшего рядом. - Да что они нам! - воскликнул Гагжа. - Пусть присылают хоть десять отрядов! Их бойцы с этими колючками - один смех. Даже фуникулёр отбить не смогли. Верно Тролль рассчитал. - А он точно умеет управлять фуникулёром? - Ну, мы же едем, - ухмыльнулся Гагжа. Тэйсе снова хмуро уставился в окно. Он в который раз убеждался в том, что происшедшее в Северных Вратах было чётко спланировано, не так спонтанно, как он предполагал. Миновав ворота, они захватили фуникулёр. Фуникулёр управлялся снизу. На станции внизу к этому моменту Тролль с группой патриотов, подошедшие к перевалу с востока, уже перехватили управление. Вместе с ними под перевалом, запрятанный в одном из ущелий, ждёт дикрапоезд, гружёный оружием и боеприпасами. За окном потемнело, видимость пропала: фуникулёр вошёл в облака. Тэйсе отошёл от окна и стал пробираться между парнями, ища Кулю. - А потом мы свергнем Империю, - говорили вокруг. - Стралла - следующая… - А там - и сам Анвер… - Сегодня важный день, - послышался голос кагана, и все затихли. - Сегодня мы заставили всех увидеть, насколько уязвима позиция тех, кто выбирает противоестественные ценности, навязанные врагами людского рода. Сегодня мы сказали своё слово. Мы показали им, что есть сила, а что есть "бремя милосердия". Сила - это готовность умирать и убивать. Сила - это превосходство над врагом. Наша сила - в том, что мы не отрицаем очевидный факт того, что человек - всего лишь животное. Как это делают те, кто стремится к деградации вида… Речь оборвалась на полуслове, послышался звук разбитого стекла, в толпе закричали… Тэйсе обернулся: вождь осел на пол с арбалетной стрелой в шее. Последующее Тэйсе помнил смутно: вокруг образовалась давка, сумятица, все орали, из окон сыпались стрелы. Парень справа от Тэйсе застыл с выпученными глазами: из груди торчал болт. В этот же момент на юношу навалились сбоку, он уклонился, и на место, где он только что стоял, упал мертвец со стрелой в глазу. Тэйсе выхватил пистолет, но лишился его в тот же миг: следующая стрела выбила оружие, лишь чудом не задев его. Тэйсе, взвыв от боли, прижал к себе руку, в которой только что держал его. - Гром! Кто-то схватил его и потянул на пол. Оказалось, это кашевар: мальчишка прикрывался щитом, одним из тех, что они захватили у мёртвых солдат министерства Сохранения Мира. Большой Жёлудь придавил Тэйсе к полу и исхитрился укрыть щитом их обоих. - Лежим и не двигаемся. Надо доехать до низа. - Что происходит?! Ведь Сохранение Мира не может стрелять! - Это не Сохранение Мира. В этот момент сверху на щит что-то упало. Тэйсе вскрикнул. - Хорошо, - сказал Большой Жёлудь. - Мёртвые прикроют нас от стрел. 3 Церро, Сильвеарена Утро обещало быть солнечным: небо, схваченное лёгкими перистыми облаками, полыхало звёздами и пурпурно-лиловыми туманностями, которые и не думали бледнеть в разливах голубо-серебристого рассвета над морем. Звезда Иллантаро огромным алым цветком таяла в светлеющем небе на западе, точно над раздвоенной вершиной священной горы Ламби-а-Мо. Мёрэйн мог видеть её каждый раз, когда тропа поворачивала на запад, - двуглавая Матерь Гор высилась на горизонте, сверкая снегами в звёздном свете. Каждый раз, видя её, он прижимал руку к груди, отдавая дань почтения - как принято у ламбитов. Тропа, по которой шёл Мёрэйн, вилась краем утёсов обрывающейся к морю Стены Лиит. Между ней и далёкими горами раскинулось, как большое блюдо, всё плоскогорье Ламби. Как обычно, край казался совершенно диким. Это свойственно поселениям Астрааны. В этом ламбиты полностью переняли обычаи каладэ - жить так, чтобы их присутствие ничем не нарушало торжественную гармонию природы. Но Мёрэйн знал, где, разбросанные по каньонам, на некотором расстоянии друг от друга (всегда на таком, которое позволяло бы жить совершенно обособленно, но не изолированно) укрыты в распадках скал и на островах стремительных рек дэгжаны - деревни общин. Туман, стлавшийся над плато, отчасти был порождён дымами костров. Их никогда не гасят на ночь, и возле каждого всю ночь напролёт сидит общинный ведун или ученик ведуна, или староста, или ещё кто-нибудь их мудрых - вознося молитвы богине Ашнэ, прося её согреть спящих людей своим теплом. Порой, выйдя на очередной поворот тропы, Мёрэйн мог видеть крохотные огоньки в долине - то ли некоторые из таких костров, то ли факелы далёких караванов. По дороге в такую рань не попадалось встречных: не в ламбитском обычае вставать раньше солнца без крайней нужды. Под обрывом чёрных базальтовых круч с оглушительными криками кружили морские птицы. Мёрэйн шёл в Сильвеарену, а мысли неслись своим чередом, путями, куда более дикими и опасными, чем тропа по краю обрыва. Что хотел от него магистр? Какой-то сопляк открыл душу Нижнему миру и транслирует через себя поток инферно; в Эрендере бушует ментальная эпидемия; выступление Тени против Империи уже проявилось в плетении вероятностей Меа; да к тому ещё эта история со злосчастным делитером, след которого потерян самым непонятным образом! Мёрэйн был уверен, что Альвэ, которому на голову свалилась ко всему прочему ещё и новость о самоубийстве Мастера Стражи, будет метать молнии в прямом и переносном смысле... Вместо этого он посылает его, Мёрэйна... пить. Пить! Мёрэйн хорошо знал, что всё сделанное и сказанное Дэймондом Альвэ, Чёрным Бриллиантом Ордена, имело обычно двойной, а то и тройной смысл. Словно далеко просчитанные шахматные ходы, замыслы Комбинатора раскрывались зачастую спустя десятилетия или даже столетия... А порою до конца не раскрывались и вовсе... Думая обо всём этом, Мёрэйн обнаружил, что ему и впрямь хочется напиться в хлам. Хотя бы один вечер провести вдали от всего этого. С Роу. С Роу, который никогда не задумывается ни о чём более глубоком, чем содержимое бутылки... Сильвеарена встречала зимнее утро праздностью и весельем: работать в третий день месяца, день Владычицы, Веда не велит. В небольших двориках пили чай и приветственно поднимали руки, когда кто-то проходил мимо. Утро было холодным, но ламбиты не изменяли традиции принимать пищу на открытом воздухе, сидя на устланных шкурами циновках. Ассари, сшитые из шёлка или тонкого хлопка, - не слишком тёплая одежда, но в холодные зимы все жители носили поверх ассари парки из шкурок карабузиков - известно, что мех этих удивительных, водящихся лишь в Полутеневых долинах Пустоши зверьков обладает способностью сохранять естественную температуру тела на любом морозе. На паре террас занимались любовью. Сегодня, в этот холодный день, влюблённых пар, трио и групп было мало, не то что летом, но даже этим морозным утром традиция делиться своей радостью сохранялась: кое-где виднелись любящие друг друга союзы - разнополые, однополые или смешанные. Жители Гавани, как всегда, самозабвенно радовались, отдыхали, любили друг друга. Они не знали о демонах, закравшихся в душу Мастера Стражи - того, кому вверена забота об их спокойствии; они не подозревали о делитере, стирающем из Меа сущее; не имели понятия о жуткой рефлекторной игре, о Нижних Мирах и об информационных ветрах... Мёрэйн молился о том, чтобы они никогда не узнали обо всём этом. - Здравствуй, Чионнэ. Мне надо видеть капитана Роуиэраору. Хозяин "Морской жемчужины" замялся. - Видите ли, вэддан... - С неестественной улыбкой, медленно пробормотал он. Мёрэйн почувствовал, как внутри прошёл холодок. - Что, Чионнэ? Убит? Ранен? Ну?! Говори! Тавернщик выпучил глаза. Мёрэйн ощутил его изумление. - Не сердитесь, вэддан, - пролепетал мэтр Чионнэ. - Просто господин капитан... Просто он... Просто я... Я дал ему честное слово... Чтобы это... Никто не беспокоил... - Вот хизз, - пробормотал Мёрэйн. Он подошёл к окну и сплюнул во двор. Трахается. Всего лишь. В отличие от ламбитов, возводивших красоту секса в культ и обожающих заниматься им на глазах у всех, Роу любил приватные удовольствия и терпеть не мог, чтоб в этот момент нарушали его пространство. Почему замешательство трактирщика заставило всё внутри так сжаться? Откуда это липкое, дурное наитие - в первый миг подумать о том, что случилось несчастье? Устал. Слишком много странных вещей случается в последнее время. Или?.. - На меня это не распространяется, - отрезал Мёрэйн. Трактирщик обречённо опустил глаза. - В комнате наверху. Но это... Вы уж пожалуйста не говорите, что это я сказал. Скажите уж - магия там, всё такое... Мёрэйн молча кивнул и отправился наверх. Ему не хотелось думать о том, почему "магия и всё такое" сразу не дала ему считать с Чионнэ происходящее. Зато подкинула версию о нападении на капитана… Ещё сильнее захотелось напиться. *** Он нашёл двинэа в компании молоденькой смуглой леврандки, юноши-ламбита и пышной зрелой женщины, чьё обнажённое тело было покрыто множеством татуировок. Все четверо представляли собой довольно сложную, но вполне гармоничную композицию, ритмично пульсирующую на алтаре удовольствия. - О, привет, дружище, - Роу помахал Мёрэйну. - Не хочешь присоединиться? - Нет. - Тогда подожди немного, - выдохнул двинэа, ещё более увлечённо продолжая то, что в этот момент соединяло четверых в единое целое. В воздухе разливался аромат амбры и эманации наслаждения. - Ты много потерял, - Роу натянул ассари и плюхнулся на скамью напротив Мёрэйна. - Не думаю, - равнодушно сказал Мёрэйн. Он на долю мгновения побывал всеми четырьмя одновременно - но давно привык читать тень не своего наслаждения, точно так же, как испытывать чужую боль и умирать чужой смертью… - Правда, куда больше потеряли они, - двинэа подмигнул молоденькой леврандке, которая, как была нагая, забралась к нему на колени. - Им повезло, что они даже не представляют, сколько. - В самом деле? - Заинтересовалась девушка. - Этот парень... - Лики Владычицы! Роу, заткнись. - Да что ты так взъелся? Тебя же в отпуск отправили. Вы же, когда не при делах, можете позволять себе и радости простых смертных, разве нет? Ну, конечно, при условии, что это не любовь, и ничьё сердце не разобьётся от безнадёжной привязанности к существу, которое не может дать смертному ничего, кроме бездны, взгляд в которую опасен для разума упомянутого смертного… - Роу картинно возвёл глаза к потолку и драматично заломил лапы. - Ваш кодекс чести не позволяет вам романтические отношения. Но трахаться-то можно? - Это не для меня. Но трое друзей капитана уже услышали интересующий их нюанс. - Что, правда? - Дама с множеством татуировок уселась на скамью рядом с Мёрэйном. - А как тебя зовут? - Милостивая Владычица, какой же красавчик! - девушка-леврандка тоже не сводила с Мёрэйна глаза. - Я никогда не видела такого совершенства в парне. - И вряд ли ещё увидишь, - ухмыльнулся Роу. - Такие обычно не шляются по тавернам. А проводят ночи на жёстком полу кельи в бдении и внутренней борьбе. Сегодня эксклюзивный случай. - Мне кажется, он из тех, кто предпочитает постарше, - улыбнулась женщина. - Душенька, чтобы понравиться моему другу, тебе кое-чего недостаёт, - усмехнулся Роу. - О! Вот как? - С другой стороны от Мёрэйна тут же опустился молодой ламбит. Он осторожно протянул руки и погладил точёные плечи Мёрэйна, с уважением коснувшись блестящих браслетов на предплечьях и по их форме тут же поняв, что это вовсе не браслеты. - Так ты из Неприметных, - воскликнул он. - Ясно. Они не раскрывают своих тайн. Но я и не собирался ни о чём спрашивать… Ты безумно красив, и это единственное, что меня интересует… - Но не меня, - Мёрэйн отстранил его руки. - Вообще-то, - Роу стучал ладонью по столу, подзывая тавернщика, - когда я говорил "кое-чего недостаёт", я имел в виду целомудрие, самоотречение и трансцендентность сознания. Так что обломитесь. - Это - не тема для шуточек, - отрезал Мёрэйн. Тавернщик прикатил тележку со снедью и огромным кувшином золотистого напитка. - Оррэсидэ! - воскликнула зрелая подруга капитана. - Напиток бессмертных. Это правда, что этот корень может творить чудеса? - Разумеется, - усмехнулся Мёрэйн. - С третьего бокала начинаешь видеть чудеса в обыденном. - Но как же так? - возмутилась её юная подружка. - Неужели мы останемся с нашей страстью*, которую распалила эта жестокая красота? - У меня есть идея, - Мёрэйн пересел подальше, так, чтобы никто не смог украдкой до него дотянуться. - Я расскажу вам историю, и, если она вам понравится - будем считать, что я расплатился с вами за ваши чувства. А если нет - ну... Тогда подумаем, что ещё можно сделать. - Историю? - Старшая из женщин усмехнулась. - Ты думаешь, что сможешь утолить нашу страсть словами? - Вы просто многого не знаете об этом парне, - протянул Роу. - Словами… Словами он может всё. Юный красавец рядом с Мёрэйном расхохотался. - А мне интересно! Я ещё никогда не слышал истории, которая могла бы заменить ласки. - Я тоже хочу послушать, - согласилась леврандка. - В Левранде искусство рассказывать сказки ценится почти так же, как искусство любви. Мёрэйн разлил по бокалам настойку и аккуратно разделил ножом запеканку с креветками и белым соусом, дымящуюся на сковородке. - Когда-то очень давно, - начал он, задумчиво глядя на золотистые искорки в бокале, - ламбиты не знали свободной любви. В утолении желаний своей плоти они были так же скованы, как эрендерцы тех времён, когда ещё не приняли новых законов, когда церковь, государство и общественная мораль запрещали делить ложе с несколькими людьми, с людьми своего пола и существами иной расы, и даже ласка между влюблёнными считалась аморальной, если она не узаконена специальным ритуалом. - Не может быть, - воскликнул молодой ламбит. - Неужели у нашего народа когда-то были дикие, противные Владычице обычаи заморских людей? Чтобы мы, как эти дикари, препятствовали естественной природе человека быть счастливым? Это похоже на враньё. - Это история, милый, - вставил Роу, жуя. - Просто у вас в Ламби не принято её изучать… К счастью или к худу, этот парень не может врать. - Иначе не могло быть, - продолжал Мёрэйн, - потому что ламбитский народ произошёл от людей, которые спаслись из погибшей Фейнганы, преодолев море на лодках под водительством Благословенного. - Угу. Припёрлись на нашу голову, - прокомментировал Роу. - Так хорошо жили. Никого ж не трогали. И тут бац - море выбрасывает на берег этих оборванцев. Ни раиля покоя. - В общем, - продолжал Мёрэйн, - ламбиты были потомками фейнгов, а в обычае мужчин Древней Фейнганы было заводить семью лишь с одной женщиной и лишь с целью продления своего рода. Всё остальное считалось в те времена грехом. Тяжким преступлением. - Какая ужасная страна, - сказал юный ламбит. - Как хорошо, что она утонула. Мёрэйн поперхнулся настойкой из золотистого корня. Роу участливо постучал его по спине. - Что с тобой? - удивилась женщина. - Надо ещё выпить, - пробормотал Мёрэйн и залпом осушил бокал. Роу тотчас снова наполнил его из кувшина. - Когда праотцы вашего народа добрались до берегов Астрааны, ведомые блеском вершины Священной Горы, они поселились на плоскогорье Ламби, которое в те времена было необитаемо. Люди не знали, что задолго до них в этих землях обитали совсем другие существа… Когда-то Пояс Тени лежал на Западном Континенте, и Звёздную Астраану населяли невиданные существа. Они обитали под сенью её циклопических лесов, никогда не видевших никакого света, кроме звёздного... По берегам Ены, великой жёлтой реки, ползали во мраке переливчатые фараманиферы, многоножки и другие создания, меняющие свои очертания, гибкие, словно водоросли, и вездесущие, как крадущийся мрак. Когда пояс Тени переместился, астреари, а с ними и другие создания, населяющие Тень, ушли на юг. Эти существа, как и народ моронов, совершили долгое, полное трудностей кочевье, обосновавшись в гигантских лесах областей Полутени и дальше к югу - в нижнем течении Ены, и на обледенелых пустошах Маррайны и Ацеийи. Но не все... В подземельях моронского Лабиринта под плато и в глубоких расселинах, куда никогда не проникает солнечный свет, в самых потаённых пещерах, на дне глубочайших, холодных озёр в разломах Нефритовых гор таятся во мраке те, кто никогда не показывается на свет. Странные, текучие, меняющие свои очертания формы жизни, чуждые всему тому, что привычно человеку. И вот, тоже давным-давно, но много после того, как поселенцы освоили Ламби, тогда, когда повсюду уже зеленели ламбитские виноградники, крутились ветряные мельницы, а по дорогам тянулись караваны торговцев и кибитки бродячих артистов, однажды... Мёрэйн осушил ещё один бокал, наблюдая исподтишка за заинтересованными лицами слушателей, и продолжил: - Однажды из Тау-Но на Фёроэн держала путь одна театральная труппа. Бродячие артисты: музыканты, танцоры, певец, мим, дева и жонглёр в раскрашенной кибитке, из тех, что путешествуют между городами и селениями, представлениями зарабатывая себе на жизнь. Так вот... Дева, жонглёр... О чём я? - Мёрэйн опрокинул ещё золотистого напитка, и друзья за столом весело переглянулись. - Ах, да. Не спрашивайте меня, каким образом этих милых людей, направлявшихся с севера на высоты Фёроэна, занесло на юг, в Нефритовые горы - такого испытания географическим кретинизмом не выдерживает даже моя логика, - но это случилось. Пытаясь, очевидно, найти перевал через хребет, ребята заблудились в лабиринте ущелий, долин и ледниковых русел - и вот в один прекрасный день они набрели на укромное горное озеро, затаенное на дне одной из долин, между утёсов, почти скрывающих собою небо и солнечный свет - отчего вода в озере даже днём казалась чёрной... Желая отдохнуть от долгого перехода по ледниковому ущелью, труппа разбила лагерь на берегу. Дикая, мрачная красота озера очаровала артистические души этих людей, и они в порыве внезапного вдохновения пели и играли у вечернего костра, воспевая красоту темноты, которая вовсе не содержит в себе зла, но способна быть прекрасной и нежной... А закат догорал на снеговых пиках, закрывающих небо, и вода озера была чёрной и багряной, как агат... Мёрэйн налил оррэсидэ из принесённого нового кувшина и жестом выпроводил тавернщика, замявшегося у двери, явно желавшего подслушать интересный рассказ. - Когда же наступила ночь, наши герои вдруг ощутили рядом чьё-то присутствие... Нет, нет, не шаги, не звуки разбудили их ото сна - но явственное ощущение, что некто подкрадывается к ним из темноты. Тянется, тянется... Все они проснулись и, не в силах вымолвить ни слова от страха, в ужасе оглядывались, не видя ничего в кромешном мраке. Лишь вода озера тускло мерцала в свете нескольких заглянувших в эту глубокую долину звёзд, и в свете этих звёзд по воде расходились к берегу неторопливые волны, будто что-то большое и живое поднималось со дна... А через несколько мгновений каждый почувствовал, как нечто скользящее, стремительное и упругое прикасается в темноте к их коже, обвивается вокруг тела, заскальзывает под одежду, скользит вверх по ногам... Нечто, похожее на щупальца. Нечто ужасающе сильное, но нежное, как шёлк. Неуловимое, но неотвратимое, неизбежное, как сама судьба... Мёрэйн, убийственно улыбнувшись, выпил. Все четверо собутыльников выжидательно молчали, позабыв даже о напитке. - Это был один из древних обитателей Тени, затаившихся в глубоких пещерах и озёрах Астрааны, - сказал Мёрэйн, выдержав паузу. - Как известно, все Теневые существа - сильнейшие эмпаты. Чувство сопереживания эмоциям развито у них в десятки раз сильнее тех пяти чувств, на которых люди основывают свои знания о мире. Теневые создания болеют, когда кто-то рядом с ними злится или страдает - потому чаще всего воспринимают отрицательные эмоции как угрозу и нападают на того, от кого она исходит. Точно так же они восстанавливают силы, когда улавливают эманации удовольствия и счастья - нет, они не питаются чужой радостью, вытягивая её, но впитывают энергию жизни, приобщаясь, сопереживая, - потому они всегда на инстинктивном уровне стремятся сделать что-то, что, как они чувствуют, может доставить удовольствие существу, которое оказывается рядом. Сильные положительные переживания им столь же необходимы, как человеку, чтобы жить полноценно, необходимы свет и звук, потому в обычных условиях обитания они селятся большими сообществами, готовые всегда ласкать друг друга. А теперь представьте, как одиноко, голодно и ослаблено было несчастное существо, обречённое на долгие тысячелетия отшельничества в уединённой долине! В ту ночь бродячих артистов ждало большое приключение. В первые минуты, когда властные, но ласковые щупальца прикоснулись к ним, пытаясь добраться до самых укромных мест - таких, которые обычно далеко не всем позволяют трогать - конечно же, они испугались. Но щупальца были настойчивы и деликатны. Они прикасались так бережно, ласкали так осторожно, что участники действа неожиданно начали чувствовать плотское возбуждение, сколь бы противоестественным им ни казалось происходящее. Вскоре они обнаружили, что чем меньше они боятся, чем меньше пытаются вырываться - тем менее тягостной становится хватка щупалец, обвивающих их тела, и тем приятнее оказываются прикосновения. О, да. Они были приятны. Отбросив страх и отвращение, а также попытки анализировать ситуацию, наши герои обнаружили, что прикосновения неведомого существа более чем приятны. Что они способны дарить блаженство, равного которому ещё не испытывал никто из них. Ибо сильные, но осторожные, бесчисленные, но являющиеся одним целым, вездесущие щупальца совершенно точно знали темперамент, уровень чувственности и все самые чувствительные точки каждого из них. Выяснилось, что щупальца знают о самых тайных желаниях - даже о таких, о каковых сами герои истории и не подозревали. Например, к своему ужасу, стыду, но - в конечном счёте - восторгу, большинство мужчин обнаружили, что способны получать наслаждение отнюдь не только тем способом, который всегда считали для этого единственно приемлемым. А юная лицедейка, доселе уверенная, что удовольствие плоти может быть доступно только мужчинам, но не женщинам, нашла, что это отнюдь не так. И если первое время каждый из них сжимал зубы, молча упиваясь своими ощущениями, уверенный, что такой конфуз приключился с ним одним, то потом они не выдержали. Берег пустынного озера огласили стоны, крики и всхлипывания. И вот тут, - Мёрэйн, который рассказывал историю отрешённым и бесстрастным голосом, так, словно излагал военную хронику, задумчиво намотал на палец прядь волос, копируя любимый жест мессира Альвэ, - и вот тут случилось самое интересное. Эти замечательные люди, хоть и привыкшие к некоторой раскрепощённости страннической жизни, но всё же воспитанные в определённых рамках, внезапно обнаружили удивительный эффект: а именно, что удовольствие умножается многократно, когда оно разделено с компанией. Они испытали высочайший, запредельный, ничем не описуемый экстаз, наслаждаясь снова и снова, демонстрируя друг другу свой восторг и любуясь восторгом друг друга. Они научились не только принимать удовольствие, даруемое таким противоестественным способом, но и не стыдиться этого, а сопереживать и преумножать его. И древний теневой обитатель озера был счастлив и лучился эманациями блаженства. Юная подружка Роу, не выдержав, восхищённо захлопала в ладоши. Глаза всех четверых собутыльников сверкали, а рты улыбались до ушей... - Та ночь навсегда перевернула религиозно-культурные устои этого народа, - сказал Мёрэйн. - Так как участники маленького странствующего театра впоследствии обнаружили, что уже не могут быть прежними. Пережитое настолько шло вразрез со всем, чему их учили, что порушило все их представления о добродетели, грехе, приличиях, нормах, природных инстинктах и естественности - всё, что вдалбливалось в головы тысячелетиями человеческой идеологии, программирующей личность в соответствии с целями системы. Они поняли, что их попросту обманывали. Они открыли факт того, что в удовольствии нет порока, а в наготе тела и чувств не больше стыдного, чем в наготе речного потока или цветка; что естество природы не ограничивается лишь известными человеку и описанными наукой инстинктами - оно многогранно, разнообразно и непостижимо; и ещё они поняли, что если бы Создатель был настолько ограничен, чтобы дать человеку возможность наслаждаться актом любви лишь с целью зачать потомство - Он, несомненно, мог бы устроить человеческое тело совершенно иначе. Они так и не нашли в Нефритовых горах дорогу на Фёроэн. Но они вернулись в Ламби и продолжали выступать по городам и сёлам плоскогорья. Однако теперь сюжеты их постановок изменились. В них больше не было влюблённых принцев и принцесс, разлучников, ревности, соперничества, мести и страданий. Зато все любили друг друга и стремились ко всеобщей гармонии. Вскоре молва о необычных лицедеях гремела на всю Ламби. На их выступлениях стали собираться толпы. Конечно, их пробовали запретить и даже убить, а может быть, и в самом деле убили - как они окончили свои дни, я не помню. Но штука в том, что в то время по Ламби выступали уже десятки подобных коллективов… Некоторые отправились на поиски потаённого озера в Нефритовых горах - и были те, кто нашёл туда дорогу. Когда они возвращались в привычный круг, их было не узнать - так ярко горели их глаза, таким открытым становился их смех, такую раскрепощённую грацию они обретали. И те, кто, преодолев себя, соглашался вместе с ними переступить границы дозволенного, глубоко задумывались. Были, конечно, и другие - те, кто искал озеро для того чтобы убить "чудовище" во имя спасения нравственности и прочего общего блага. Но вот такие из этих исканий не возвращались. Не вернулись и те, кто отправлялся в путь, чтобы отомстить за них. Пропадали целые экспедиции вооружённых до зубов охотников за "нечистью", а однажды на подвиг против озёрного возмутителя спокойствия отправился тогдашний правитель Ламби со своей дружиной - и тоже сгинул. В итоге жрецам не оставалось ничего иного, как признать существо из озера священным, а данное им знание - посланием от самой Владычицы. С тех пор в Ламби никто не вступает в брак, каждый живёт с кем хочет или один, и никто не стыдится своего тела и его прихотей. А теневое создание продолжает жить и радоваться на дне тёмного озера и радовать тех, кто приходит к нему, чтобы разделить его радость. Так было и будет всегда. Ибо Тень нельзя победить. Такова сама природа Тени. Тень, словно зеркало, отражает все наши чувства и желания, стремления и побуждения. На ласку она отвечает лаской, на любовь - любовью, на ненависть - ненавистью. Невозможно быть сильнее Тени - потому что чем яростней ты борешься с нею, тем яростней и сильнее становится она. Многие люди думают, что сила проявляется в борьбе. Но подлинная сила - в умении принять чуждое, найти его прекрасным и войти с ним в гармонию. - За гармонию с Тенью! - воскликнул Роу и они с силой ударили бокалами. - Это было потрясающе, - прошептала зрелая подруга капитана. - Настолько, что мне хватило слов, - добавил юноша. Юная леврандка обняла парня и женщину и увлекла их на пол, но тут выяснилось, что все настолько пьяны, сыты и довольны, что могут лишь лежать в обнимку и улыбаться. Тавернщик принёс третий кувшин, поставив его на стол перед Мёрэйном и Роу. - Ну, а сказка совсем не о том, - усмехнулся Мёрэйн, задумчиво поглядев на уснувшее трио. - Это всё действительно так и было? - Подмигнул Роу. Мёрэйн пожал плечами. - Так. Или как-то похоже. Или вовсе не так. Какая разница. Ты знаешь, почему у ламбитов нет такой науки, как история? - Почему? - Та часть Ивета, которая досталась им от Фейнганского писания - они называют это Ведой - учит, что прошлого не существует. Существует лишь знание о прошлом, а любое человеческое знание ограничено или ошибочно. Поэтому не важно, как было на самом деле. Важно, что именно это тебе даёт. - И что же это даёт? - Ламбитам это дало способ выжить в новых условиях. Видишь ли, традиционная парадигма общественного сознания была основана на ценности семьи, рода, деторождения и преемственности. Это ключевые акценты в обществе, которое ещё не слишком развито технически и культурно. Размножиться, занять как можно большую территорию, заполучить ресурсы как можно лучше, сразиться за эти ресурсы с конкурентами, всех победить и властвовать миром - вот цель существ, которые ещё не вполне вышли из животной стадии эволюции. Все мифы - от религиозных до научных - были созданы человеческим обществом таким образом, чтобы каждый ребёнок впитывал идею, что основные задачи его жизни - размножение и защита рода. Однако попавшие на чужую территорию, отрезанные от остальной части человечества ламбиты оказались в ситуации, которая требовала от них совсем другого подхода. Земли, на которых им было разрешено поселиться, принадлежали каладэ и астреари - то есть существам, которые могли бы растереть их в порошок и развеять над морем, но - внимание! - этого не сделали. Это было первым, что заставило ламбитов задуматься, так как рушило все человеческие представления о силе. Затем ламбиты стали взаимодействовать с Соседями - и поняли, что Соседи-то, оказывается, живут совсем иначе! Они обнаружили, что по-настоящему разумные расы больше не заинтересованы в росте числа особей, а, наоборот, стараются держать свою численность в рамках с целью сохранения среды, они не враждуют и не дерутся за ресурсы, а стремятся гармонизировать свой быт с экологией планеты... Впрочем, кому я это всё рассказываю! - Да не, всё отлично, - воодушевлённо махнул лапой двинэа. - Интересно же, что о нас люди говорят... - А это всё разве не так? Роу пожал плечами. - Всё так... Только вы, люди, чудные какие-то. Говорите странно. "Гармонизировать свой быт с экологией планеты" - хиззова печень, и как я это повторил? Не, у людей всегда всё непросто. - А у каладэ это как тогда? - А у каладэ это - Путь. - Ага. Как я мог забыть, что у вас всё называется этим словом, - удовлетворённо проворчал Мёрэйн. - Так вот, когда ламбиты поселились в Астраане, они наткнулись на каладэ. И их путь. А именно, оказались перед фактом, что расселение людей по всему континенту, мягко говоря, не слишком возможно. И вообще, не нужно. И вообще, конкурировать им здесь не с кем и не за что... И в целом - лучше всего им постараться жить так, чтобы тоже пойти Путём - гармонизировать свой быт с экологией, в смысле. Рожать по десятку крепких деток и учить их завоёвывать счастье для своей стаи с топором в руках стало крайне неактуально. А точнее - чревато проблемами. Короче, парадигму нужно было срочно менять... - И тут как тут артисты, которые сыграли пьесу. Неужели всё началось с игры? - А всегда всё начинается с игры. - Мёрэйн рассмеялся, залпом осушив бокал, - Хорошая игра может сломать любую идеологическую машину. Игра - это единственная сила, которая способна изменить мир. 2 Церро, у подножия гор Тэйсе долго не мог пошевельнуться - даже когда фуникулёр остановился, и автоматические двери открылись. У него затекла рука. Сверху наваливалась тяжесть... О том, что именно лежало сверху и было таким тяжёлым - Тэйсе старался не думать. Им с Большим Жёлудем потребовалось немало усилий, чтобы выбраться из-под груды тел, изрешеченных стрелами. Всё кругом было в крови, в ней же - одежда и руки обоих ребят. Тэйсе с ужасом разглядывал мёртвые лица - почти все уже успели стать хорошо знакомыми. Снаружи появились люди в красно-сером и стали заглядывать внутрь, крича: "Есть кто живой?" Из кровавого полумрака фуникулёра отозвалось несколько голосов. Один из них, совсем рядом, оказался женским, и Тэйсе, отодвигая трупы, помог Куле выбраться. Подоспевшие снаружи кагновцы принялись выносить трупы и раненых. Среди последних отыскался Гагжа: стрела задела ему плечо. Последним из встречающих злосчастный фуникулёр оказался уже знакомый Тэйсе невысокий увалень. Тэйсе вспомнил, как его зовут: конечно же. Тролль. Тот самый, который умеет управлять дикрататами, фуникулёрами и прочими ТРИП-синхронизирующимися устройствами. - Они знали, в кого стрелять, - резюмировал Тролль. - Убили несколько халоков. И кагана. Стреляли с шара. В облаках. Вслепую… - Это было не Сохранение Мира. - Сам вижу, что не Сохранение. Не дурак. - Небось агенты Чужих, - вставил Большой Жёлудь. После того, как раненым оказали первую помощь, собрали военный совет. На нём было принято решение уходить в дикие и необжитые леса, лежащие к северо-востоку, и через них продвигаться к Накаве. - Что помешает властям взять нас в Накаве? - спросил Тэйсе. - Ну, или этим... С арбалетами? - Там Убежище, - сказал Гагжа. - А если они придут в Убежище? - Они не придут в Убежище, - засмеялся парень. - Только не в Убежище! - В Убежище нас даже армия не смогла бы взять, - вставил Большой Жёлудь. - Не то что какие-то вертуны с арбалетами. - Главное - дойти дотуда, - мрачно заключил Гагжа. - Главное - это поднять народ, - крикнул Большой Жёлудь. - Если нас поддержит большинство, то вопрос будет решён. - Как его поднять? - пожал плечами один из старших мужчин отряда. - Ты видел этих горожан. Они слушают нас с горящими глазами - но кто из них попёр против сохранения мира? Они дорожат своими домами и правами, которые даёт им Империя. - Беда не в этом, - произнёс кто-то, и все умолкли, потому что заговорил один из халоков. - Беда в нашей разобщённости. Единственный наш враг - это инертность обывателей. Если бы была возможность воспламенить их идеей - всё бы изменилось! Очаги возрождения нации занялись бы по всей стране - и никто уже не смог бы противостоять им! Вот почему каган говорил перед народом. Но слишком мало ушей его услышали. - Вот если бы много народу прочло его книгу, - сказал Большой Жёлудь. - И работы моего отца, - вставила Куля. - Даже не мечтайте, - буркнул Тролль. - Вы что, не в курсе последних новостей? Литература, разжигающая национальную рознь, не допускается к публикации на общественных ресурсах. Как и всё, что вызывает агрессию, злобу и вообще плохое настроение у граждан. Хотите знать, почему я сам оказался здесь? Да очень просто: меня теперь разыскивают власти! - За что?! - поразился Тэйсе. - Только за то, что пользовался принципом свободы слова в этой мегасвободной стране, - отрезал Тролль. - Но в Империи пока ещё действует СЛС, - сказал халок. - И по закону любой человек имеет право потреблять любую информацию. Поэтому, если бы мы могли каким-либо обходным путём, без издания книги, привлечь внимание масс к идеям кагана… - И работам моего отца, - добавила Куля. - Те, кто стоят у власти, уже не смогли бы воспрепятствовать нашему делу, - заключил халок. - Но как добиться интереса масс, особенно теперь, если мы и раньше-то не могли расшевелить людей, - вздохнула Куля. - Мы с отцом забросали письмами все издательства, но везде получали один и тот же ответ: "Специфическая литература, нет спроса. В публикации отказано". А теперь, когда мы и вовсе издаваться не можем… - С современными технологиями можно многого добиться, - сказал Большой Жёлудь. - А уж с такой штукой, как рефлектор, - и подавно. Он посмотрел на Тэйсе. - А причём тут рефлектор? - Спросил парень удивлённо. - Ну, - пожал плечами кашевар. - Например, если бы можно было зашить идеи возрождения нации в сюжет рефлекторной игры - много народу заинтересовалось бы ими. - Ты думаешь? - Сердце у Тэйсе защемило, когда он вспомнил об игре. - Конечно! Твоя игра многим нравится. Играли бы и задумывались заодно. И пришли бы, наконец, к здравым выводам. А то же они живут, не думая, что кругом всё делается для того, чтобы их подчинить, чтобы промыть им мозги. Жалко людей. - Вот только есть одно но, - сказал кто-то из старших, слушавших разговор. - Игру Грома тоже запретили как вредную информацию. Официальное издание отменили. - Но ведь у Грома есть личный ресурс, - вмешался халок. - Личные ресурсы ТРИПа никто не в силах отменить. Даже министерство мира. Скажи, Гром, много у твоего личного ресурса подписчиков? - Ну, - замялся Тэйсе. Ему не слишком нравилось, что в дело впутывают его игру. - Мой личный ресурс знают только фанаты книги… Таких порталов в ТРИПе пруд пруди. - Но можно привлечь внимание масс и к личному ресурсу, - заметил халок. - Скажи-ка, Тролль, за что тебя преследуют власти? - Информационно неэкологичное поведение, - ухмыльнулся Тролль. - Теперь это так называется. Всего лишь говорил, что думал. На общественных форумах. А эти пользователи ТРИПа - как куры: камень в курятник бросишь, они давай кудахтать. - Значит, их внимание можно привлечь, - подумав, сказал халок. - Если метко бросать камни. 3 Церро, день, Сильвеарена - Рэйн, малыш... - Роу положил увесистую мягкую лапу на руку Мёрэйна, защищённую длинной, по локоть, перчаткой. Точнее, перчатка защищала не руку Мёрэйна, а тех, кто имел неосторожность прикоснуться к запястью меари. Свободной лапой двинэа подлил в бокалы ещё оррэсидэ. - Давай-ка ещё выпьем. На тебе лица нет. Непорядок. Кажется, твой магистр велел тебе напиться в хлам - чтобы ты расслабился, а ты? Мрачнеешь с каждым выпитым бокалом! Мёрэйн опрокинул в горло очередной бокал настойки. - Тебя не беспокоят люди в последнее время? - Наконец спросил он. - Люди? - Рассмеялся двинэа своим густым смехом. - Нет! Они забавные. Особенно в последнее время. - Это как, например? - Например? Да хоть вот как вчера! - Роу воодушевлённо махнул лапой. - Я ждал тебя вчера, малыш, так и ждал бы, попивая мятную водичку, клянусь задницей Благословенного... О, извини, дружище. Хотя не думаю, что этот чувак обиделся бы. Он у вас парень толковый, с чувством юмора что надо... Так вот. Заваливаются, значит, в "Жемчужину" какие-то молодчики с эрендерской посудины. Заведённые такие. Возмущались, что это, дескать, за убогая варварская таверна, где никто не кинулся им, заморским гостям богатым, в ножки, - так, что мне захотелось их всех тут же выставить, поочерёдно. Уставились на меня, как на экспонат. Ну, россказней про д’анаари понахватались, надо думать, а вот то, что моё ассари лиловое, а не голубое - им невдомёк. И вот, значит: ага, легендарный д’анаарийский мастер, сейчас давай, мол, показывай своё хвалёное искусство боя. Я, хизз бы возлюбил их своей хиззовой любовью, говорю им, что не д’анаарийский я мастер, а двинэйский моряк, не говоря, кстати же, что сложить их в три погибели всех поочерёдно двинэйскому моряку труда составит не больше, чем д’анаарийскому мастеру... Не объяснять же я буду этим детям хизза, рождённым от каракатицы, что вовсе не искусство боя делает существо мастером д’анаари... Ну, а они: дескать, сдрейфил, и вот мы тебя сейчас, ушастый, тут и разберём по шпангоутам. Я им, книппель им в зад, объясняю - не в боевом деле суть, и не в страхе, и не в доказывании что ты лучше, а в смысле и Пути... Они не слушают. Ну вот ударь меня, ну вот ударь, - говорит один из них. Так пристал, как леврандский береговой патруль в корму. Ну, я ударил... Легонько, осторожненько. Каждого пришлось по очереди, а потом ещё всех зараз - когда насели они на меня всем скопом. Тщательно рассчитал, чтобы не пострадали ребята, так, кувырнулись просто. А они, представь, вместо того, чтобы радоваться - ну получили же, что хотели - как разозлятся! Злые, слюной брызжут, рожи как у йатов из иветонических притч. Тут чувствую - сейчас достанут эти невразумительные железяки, которые вы, люди, почему-то называете оружием - и попытаются мне глотку перерезать: как же так, Чужой их всех на лопатки положил, да не должно же быть такого, чтобы человечья раса уступала каким-то лохматым иным биологическим видам! Я смекаю: дойдёт до настоящей драки - подведу малыша Чионнэ, придётся ему из своей чистенькой, красивой таверны трупы выносить, всех поочерёдно. А их же пяток человек - запыхается малый. И ляжет этот проступок поперёк моего Пути, и сделает его кривым, как курс на Левранд в начале Синхха. Потому я им, значит, говорю: да ладно, ребята, есть другой путь доказать превосходство своей расы - ну, значит, попробуйте меня перепить. Ну, они тут настроение своё боевое переменили, стали перемигиваться, пересмеиваться, обрадовались... - И что? - попробовал улыбнуться Мёрэйн. - Вчера я так и не смог достучаться до твоего бесчувственного тела. Хочешь сказать, что ты проиграл? - Да нет, - усмехнулся Роу. - Но не мог же я не отпраздновать!.. - Я не вижу здесь ничего смешного, - вздохнул Мёрэйн. - Всё-таки, люди обычно так себя не ведут… Люди Империи, - подчеркнул он, - не ведут себя так. Выпьем, дружище. Он налил себе бокал до краёв. - Э-эй, малыш, полегче, - засмеялся Роу. - такими темпами процент серебра в твоей крови станет куда ниже, чем процент алкоголя! Ума не приложу, какого рода чудес от тебя тогда ждать. На этот раз Мёрэйн даже не улыбнулся. - Ты чего-то боишься, - вздохнул Роу. Мёрэйн опустил голову. - Я чувствую, как зараза разливается внутри меня. В другое время я не сказал бы Гооде этих слов... Я знал, что он мечтал стать ведуном. Я знал, какие чувства он испытывает ко мне. Знал его преклонение перед статусами, его самолюбие, его влюблённость во власть... Зачем я постоянно пинал его в больное, вместо того, чтобы спокойно подыгрывать? Почему мне так необходимо было показать ничтожность и иллюзорность формальной власти? Почему я раздражался на него? Обычно такое поведение меня не трогало. Но сейчас происходит необычное. Это затемнение Меа. Какое-то мощное информационное воздействие гонит Ветер Меа - и по Великому Зеркалу идёт рябь, искажая его. Мать перестаёт улыбаться. Скоро мы увидим Её Тёмный Лик. - Ты не ошибаешься? - Роу внимательно смотрел на друга своими нечеловеческими глазами. Мёрэйн не знал, насколько воспринимает или не воспринимает рацио каладэ, чуждое человеческой логике, такие категории. Но это было не важно. Они с Роу каким-то образом всегда находили общий язык. - Нет, дружище, я не ошибаюсь. К большому несчастью, я не ошибаюсь. - Почему ты так уверен? - Потому что такое уже было прежде. - Фейнгана? - спросил двинэа. Мёрэйн промолчал, распуская и вновь затягивая шнуровку на перчатке. Он был уже настолько во хмелю, что почти не контролировал информационные пласты своего образа, и в его чёрных волосах сверкали серебристые седые пряди, странно контрастируя с юношеским лицом. Его глаза в поднявшихся вечерних тенях потеряли свою сапфирную синеву, и казалось, будто в них плещется тьма. Друзья выпили, не чокаясь. - Даже если всё так серьёзно, - задумчиво сказал наконец Роу, - Орден же может всё исправить. - В этом вы всегда отличались от нас, - вздохнул Мёрэйн. - Ваша духовность сама по себе. Но всё могущество меари построено на взаимовлиянии с информационной средой. - То есть, ты думаешь и чувствуешь, как негодяй, потому, что вокруг всё плохо? Никогда не мог понять этого в людях. Мёрэйн повёл вокруг себя рукой. - Роу, тут тепло? - Где? - Двинэа явно был сбит с толку. У него мелькнула мысль, что друг уже совсем упился. - В комнате. Я почти не различаю тепло и холод, ты же знаешь. Двинэа сделал неопределённый жест. - Ну да, тепло... Жарко даже. - Окно открой. Двинэа, обернувшись, послушно толкнул раму. Ворвавшийся в приоткрытое окно холодный ветер пах морем. - Ну? - спросил Мёрэйн. - Что чувствуешь? - Ветер, - Роу потянул носом. - Свежо стало. Дальше что? - Если ты оставишь окно открытым, станет совсем свежо. А если надолго - то так же свежо, как на улице. - И что? - На плане низшей физики это называется "второй закон термодинамики", - сказал Мёрэйн. - На плане меафизики это - закон информационной энтропии. Система не терпит разности потенциалов. Она уравновешивает. Воздушные массы в смежных помещениях будут перемещаться до тех пор, пока температура в обоих не станет одинаковой. Если смешать две группы людей с разным уровнем развития, при их взаимодействии менее развитые вырастут, а более развитые опустятся. Информационные поля будут взаимодействовать до тех пор, пока не придут в равновесие. Меа не выносит избыточных потенциалов. Когда мир становится настолько грязным и пошлым, что Орден оказывается слишком возвышенным для него, - Орден настигает падение. Мёрэйн потянулся за кувшином и, обнаружив, что он опустел, принялся стучать им по столу и громко призывать тавернщика. - Не проще ли обратиться к нему через Сэйд? - ухмыльнулся Роу. - Если бы я мог в таком состоянии скользнуть в Сэйд, я бы непременно так и сделал, - объяснил Мёрэйн. - Я чувствую, как это завладевает мной, Роу, - сказал он, помолчав. - Тьма крадётся вокруг и разливается в моей крови, а я ничего не могу сделать, как человек, который знает, что подхватил чуму. Честно говоря, отвратительное ощущение. Мы - те, кто редактирует Текст Великой Библиотеки, друг мой… Но цена - высока. Ибо когда мы занимаемся этим, Текст, в свою очередь, редактирует нас. - Почему же нельзя просто выйти за пределы Текста? Встать над ним? Мёрэйн странно улыбнулся. - Можно. Так делают те из наших братьев, которые предпочитают идти дальше, а не оставаться меари. Ведь если ты выходишь за пределы Текста - ты больше не будешь причастен этому миру. Они уходят в другие миры. В другой Текст. Где нет тех проблем, что есть здесь, нет этих горестей и этих страстей, нет этих вопросов... - И где проблемы совсем другого уровня, - вставил Роу. - Не знаю, - пожал плечами Мёрэйн. - Я там не был. - А было искушение? - Да. - Ты не жалеешь? Ведь мог бы быть сейчас в лучшем мире. - Никогда не жалел и вряд ли буду. У меня другой путь. Кстати. Ты мне секрет должен. Двинэа сложил на груди лапы и прикрыл флуоресцентно мерцающие глаза, весьма уморительно спародировав умиротворённое выражение лица мастера Оррэ Таита. - Ну, валяй, спрашивай. - Объясни мне, дружище. Ты вот тут терпишь нападки людских матросов, трахаешься, валяешься пьяный на полу... А в Хоурэари-Но, оказывается, ждут - не дождутся, когда ты снова наденешь голубое. Рыжий контрабандист выжидающе молчал. Зелёные глаза его фосфорически мерцали из-под опущенных век. - Я-то думал, тебя выдворили из Золотого Города без права вернуться. Я-то думал, всё это - от безысходности... А ты, оказывается, если бы захотел, мог бы в любой момент надеть даже не голубое, а тёмно-синее... Я не понимаю. Двинэа продолжал молчать. - Так почему, Роу? - Мёрэйн хлопнул по столу. - Почему всё ж таки ты не в Хоурэари-Но? Почему - люди, контрабанда, разбой, девочки, мальчики... Всех трёх рас? Хреновуху вот со мной пьёшь в таверне? Почему?!.. Роу ухмыльнулся. - Ты же буквально только что сам сказал ответ. Мёрэйн задумался, затем молча улыбнулся и кивнул. Роу хлопнул его по плечу. - Так-то. Это Путь, малыш. 2 Церро, у подножия гор Остаток вечера Тэйсе вместе с Большим Жёлудем помогал Троллю делать рассылку сообщений через ТРИП: халоки велели оповестить о начале войны проти Империи всех сочувствующих Национальному Возрождению и всех, кого можно, созвать в Накаву. - А нас не выследят через синхронизационный канал? - Тэйсе вспомнил Дэна и летящий в реку меатрекер. - Нас-то? Нас - нет, - хохотнул Тролль. - У них есть волшебные программы отслежки ментальных сигналов через Поле, идентификации личности по меморяду и так далее. Но на каждую волшебную программу отслежки найдётся волшебная программа, обманывающая отслежку. На каждый идентификатор найдётся способ делать фейки. Тролль оказался словоохотлив. Через пару часов Тэйсе узнал не только о том, как хозяйничать в ТРИПе без риска быть выслеженным, но и биографию своего нового знакомого. Тролль с детства был очень весёлым и общительным парнем. И очень гордился своим чувством юмора. Вот только ему не везло - так получалось, что в какой бы коллектив он ни попадал, он оказывался в окружении тупиц и идиотов, начисто лишённых чувства юмора - все всегда обижались на него, когда он так умно и точно подтрунивал над окружающими. Его тонкий интеллект никто из тех, чьё внимание он старался привлечь, не был способен оценить, и он был очень одинок. Но свершилось подлинное чудо - появилась возможность виртуального общения в ТРИПе - Трансрегиональном Информационном Поле. ТРИП дал человеку неограниченные возможности для общения. Стало возможно посещать множество информационных полей, общаться, потреблять чужие мемы и запускать свои... Там можно думать и говорить всё, что заблагорассудится. Можно взять себе ник. Придумать виртуальную личность. Много виртуальных личностей! Можно говорить и делать всё, что угодно - и никто никогда тебя не увидит, не узнает, кто ты, и ничего тебе не сделает! Это был рай для Тролля. Очень скоро виртуальные поля ТРИПа - его виртуальные города, виртуальные дискуссионные клубы с виртуальными комнатами, виртуальные курилки и беседки - стали всей его жизнью. Изо дня в день он занимался тем, что вмыливался в какой-нибудь эгрегор, заходил в дискуссионный клуб, выискивая комнаты, где шло особенно эмоциональное обсуждение чего-либо, включался в беседу и давал волю своему чувству юмора. Особенно он любил прикалываться над фанатами чего-нибудь - какой-нибудь книги, фильма, популярного актёра... Или над последователями какой-нибудь идеи. Как ему нравилось высмеивать их и издеваться над предметом их страсти, а потом любоваться реакцией! Их возмущение, гнев, недоумение, обида, попытки спорить и что-то доказывать - всё это было так весело, так забавно! А главное - совершенно безопасно. В инфопространстве, среди сообществ илипов, закодированных никнеймами, физические данные, социальный статус и нормы общественного поведения теряли всякое значение. Ты можешь высказать любому абсолютно всё, что угодно - не рискуя ни получить по физиономии, ни нарваться на осуждение коллектива, в котором живёшь или учишься, ни быть привлечённым к ответственности. Тролль ликовал. Наконец-то он может проявить свой редкостный ум! И вот теперь всему этому пришёл конец: с новым законом, введённым по ходатайству министра сохранения мира, публичные проявления враждебности, злости, сарказма и прочие сообщения, заряженные отрицательной эмоциональной энергией, стали считаться загрязнением окружающей среды и были объявлены гражданским правонарушением. А ищейки министерства мира с новыми программами мемоанализа способны идентифицировать личность по паре обронённых слов. Они рыскают по виртуальной реальности, надзирая за эгрегорами и инфоклубами... От них нелегко уходить, даже столь ловко меняя маски, как это умеет делать Тролль. Перспектива быть признанным социально неблагополучным, вкупе с тотальным протестом против системы, погнала Тролля в бега. - Видел недавно одного парня знакомого. Который раньше с мозгами дружил… А теперь прошёл курс илипинговой реабилитации. Такой бред нёс! Говорит, он понял наконец, что потребность обращать на себя внимание с помощью негатива появляется лишь у того, кто ничтожен настолько, что не может обратить на себя внимание иным способом, насмешка происходит от бедности собственного внутреннего мира, а желание показать себя умным - следствие комплекса неполноценности. Видишь, как наши власти промывают людям мозги? Теперь что ни пёрни - будет объявлено ментально неэкологичным, если не вписывается в идеологию государства. - Поверить трудно, что к такому всё пришло, - вздохнул Тэйсе. - Что такой стала Империя, за которую когда-то боролись, проявляли чудеса героизма, достойные люди… - "Достойные люди"? - фыркнул Тролль. - Это кого же ты считаешь "достойными людьми" из этих подпевал Выскочки - так называемого "Первого Императора"? Да все знают, что эти легенды о подвигах сторонников Империи - просто проплаченная пропаганда... - Ну, а Эст-Эббер? - всё-таки вырвалось у Тэйсе заветное имя. Он по-прежнему не знал, в чём можно очернить этого безупречного человека. - Он же всё же был героем... - Героем? - расхохотался Большой Жёлудь. - Да ла-а-адно. - А что? - спросил Тэйсе. - Что с ним не так? - А то, что есть некоторые факты о нём, которые обычно не афишируются, - сказал Большой Жёлудь. - Это какие же? - нахмурился Тэйсе. Он представить себе не мог, что плохого можно сказать о человеке, добровольно и осознанно отдавшем свою жизнь за дело Империи. - Ну, например, то, что он… - Кашевар замялся, словно подыскивая слова, - Был… Как это… Нетрадиционной ориентации, в общем. - Что?.. Не может быть… - Жаль тебя разочаровывать, но это факт. Я тебе сейчас тут покажу кое-что. Кашевар исчез куда-то и вернулся с папкой в руках. - Аккуратно только читай. Это документы самого покойного кагана! Материал для будущей книги. Компромат на имперцев! - Откуда это у тебя? - Я помогал ему переписывать. Говорил же. Тэйсе нервно взял папку в руки. Страх и досада боролись в нём со жгучим любопытством. Неужели он увидит среди очерняющих документов имя Эст-Эббера? Неужели разочаруется в своём кумире? Папка содержала ворох разномастных рукописей и копий, и Тэйсе уже готов был потеряться во всём этом, но кашевар ему помог: порывшись в стопке, извлёк сильно помятую тетрадь, на которой неровным почерком было выведено: "Триумфальное шествие". - Это - фронтовые записки твоего любимого Эст-Эббера, - пояснил кашевар, и Тэйсе почувствовал неловкость от этих слов. Он принялся, было, листать выцветшие, сильно потрёпанные страницы, но Большой Жёлудь отнял у него тетрадь, быстро пролистал и открыл на какой-то известной ему странице. - Вот, полюбуйся. Тэйсе пригляделся: на странице, пожелтевшей от времени, неровным, торопливым почерком было начертано стихотворение. Из тяжкой плоти прочь и за предел Священной Пустоты - моё призванье Тропою cнов влечёт меня. Путь смел. Бессмыслен страх. Прозрачны расстоянья. Мой лёгкий дух меняет очертанья... Я вижу тропы звёздной высоты. В стремленье вечной воли и мечты - Вперёд! Веди меня, моё желанье! Открылись очи... По ночной поре Затихших улиц путы - под ногами. Я вижу город, блещущий огнями, Я вижу небо в звёздном серебре. Я слышу голос твой... Зови, молю, Меня туда, где скрылся диск багряный! Я уношусь, пронзая воздух пряный, На запад твой, вослед былому дню. За мглу лесов, за лезвие реки, Долину распоровшей ятаганом - Я брежу солнца отблеском багряным В волнах великих вод, в глазах твоих... Я вижу мрак, разлитый по земле. Вот ярче небо, край блеснул сапфиром! Я проношусь над полусветным миром, Я вижу реки в сумеречной мгле. Всё выше небо, всё прозрачней свет... Дороги страстно тянутся на запад... Я вижу город в пламени заката, Янтарной башни стройный силуэт. И рвётся сумрак пламенем высот! Всё ближе, ослепительно сверкая, Простершийся от края и до края Блистающей змеёю горизонт - О, Море в золоте! О, жемчуг и нефрит! Я вижу пену в светозарном танце, Я вижу волны в огневом багрянце, И ты в волнах танцуешь, перевит Морской лозы струящимся убранством... Танцуй с мной! Танцуй рука в руке! Как волны умирают на песке, Чтоб вновь воскреснуть знаком постоянства, Так мы, презрев тоску оков пространства, Танцуем… от костра на волоске. - Ну и что? - Тэйсе пожал плечами. - Если честно, я ничего не понял. - Да что тут понимать, - сказал Большой Жёлудь. - По-моему, когда мужик другому мужику посвящает стихи, - это очевидный диагноз. - Да ещё и про танцы, - вставил Тролль. - Танцуют они - понимаешь? - А кто он был… Этот второй парень? - Тэйсе бросило в краску. - Некий мэтр Реверс, врач Выскочки, - сказал Большой Жёлудь. - Тут половина стихов ему, а ещё письма, судя по которым, дружили они очень близко… - И всё сопливо-сентиментально, - добавил Тролль. - Всё про то, как они друг другу снятся, и что они искали друг друга всю жизнь, и что даже смерть не разлучит их… Всё в таком духе. Ну, ты понимаешь. Тэйсе молчал. Он не знал, что говорить. - Конечно, эта парочка была за Выскочку, - продолжал Тролль. - Выскочка обещал всеобщую толерантность. - А вот если бы победил Сюрери - то ему, Эст-Эбберу этому, была бы хана, - подхватил Большой Жёлудь. - Так что он ничего не терял. Зато массу народа вместе с собой сгубил, а нам это потом преподнесли как подвиг… Типа, героически пошёл на верную смерть ради идеи, ради человечества… Как же. - Да все мы знаем, - сказал Тролль, - что всё в этом мире делается ради трёх вещей: денег, секса и спасения собственной шкуры. Людей редко интересует что-то ещё, и уж тем более не какие-то там высокие идеалы. Это сказки для детей. - Но ты же понимаешь, что к чему, да? - поддерживающе хлопнул Тэйсе по плечу Большой Жёлудь. - Всё оттуда. От Чужих. Это Чужим надо, чтобы люди выродились и деградировали. Это Чужим выгодно было, чтобы Империя победила. А с ней вместе - извращенство всё это, мерзость эта вся противная человеческой природе! Вот Чужие имперцев и поддерживали. И были связи... И этот Эст-Эббер твой, по некоторым данным, вообще какое-то время жил на Западном Континенте. Он наверняка с ними общался. - Он не мой. - Тэйсе захлопнул папку и отвернулся, пытаясь скрыть досаду и боль. Такого разочарования он не переживал ещё никогда в жизни. Ночью он пришёл в фургон, где содержали раненых. Халок, перевязанный и бледный, приветствовал его. - Ты хорошо проявил себя, Гром. - Благодарю тебя, халок. Я буду молить богов, чтобы твоя рана зажила. - Она не серьёзна. - Мой халок. - Гром? - Помните, кашевар Такша сказал, что если прописать некоторые паттерны в мою рефлекторную игру, то к идеям Возрождения Нации поднимется интерес в обществе? Я хочу сказать... Предложить. Давайте я отредактирую игру. Халок коротко кивнул. - Ночью мы выдвинемся на восток. Ты поедешь в фургоне с ранеными и женщинами. В твоём распоряжении будет меатрекер. Тролль поможет тебе шифровать синхронизационный канал. Многие заинтересованно уставились на Тэйсе, когда его проводили в обоз. И он впервые за все свои дни в Кагне не почувствовал затаенного стыда будто он что-то скрывает или недоговаривает. Теперь ему было стыдно, что он мог верить во все эти басни об имперцах. Если он поспособствует распространению книги кагана, его точно примут его как своего. В нём не будут сомневаться. Его всегда будет кому поддержать. А ещё он подумал о Куле. Она, наверное, будет впечатлена, если он сделает что-то выдающееся для общего дела и поможет продвинуть работы её отца. Ночь с 3 на 4 Церро, Анвер, Вельмедерский дворец - Проклятье! - Эрмина сжала виски. В сосудах кровавым пульсом билась мигрень, и она боялась, что её вот-вот стошнит. Она сидела на табурете посреди Зеркального зала. Этот маленький зал располагался в подземелье под Вельмедерским дворцом. Он имел восьмиугольную форму и был абсолютно пуст. Все стены, пол и потолок восьмигранника представляли собой зеркала. Окон здесь не было. Дверей было несколько, но в закрытом положении они были неотличимы от остальных зеркальных панелей. По углам и вокруг центра зала в хрустальных канделябрах горели свечи. Их пламя отражали зеркала, зеркала, отражённые в зеркалах, и зеркала, отражённые в зеркалах, отражённых в зеркалах, создавая иллюзию множества огоньков свечей, будто бы висящих в полумраке зала. Больше здесь не было ничего, кроме небольшого табурета, на котором, выпрямив спину и расправив складки чёрного платья, сидела Эрмина. Сидело много Эрмин... В анфас, в профиль, вполоборота... Эрмина висела в воздухе вниз головой, устремляясь навстречу другой Эрмине, сидящей головой вверх, - и не понять, которая из них является отражением, а которая - настоящая... Эрмина измученно закрыла глаза. Сейчас ей казалось, что верх и низ поменялись местами, и она, вверх тормашками, куда-то летит. Голова раскалывалась от мигрени. Мигрень… Единственная хворь, с которой не могла справиться её меарийская воля. Умея работать с Текстом, можно отредактировать ДНК, можно выправить паталогию, ведущую к болезни, заставить тело усиленно регенерировать или адаптироваться к внешней среде так, как это не предусмотрено природой… Но только не вылечить собственную мигрень. Мигрень - бич тех, кто работает с Текстом. Ответ Меа разуму, который посмел прикоснуться и заговорить с ним на равных. Мигрень обессиливает, лишает воли. Сейчас Эрмина чётко чувствовала, что информационное поле одержало над ней верх - и теперь гудит в её висках, мучает её… Читает её. Она скорее почувствовала, чем услышала присутствие за спиной. На запястья легли ласковые руки и мягко отвели её собственные пальцы от раскалывающейся головы. - Сейчас пройдёт, - послышался спокойный голос брата Шэйллхэ и висков коснулись прохладные пальцы. Затем она почувствовала, как бешеный пульс боли спадает - словно ритм колёс, когда поезд останавливается. А потом... Потом боль стала утекать куда-то из её головы. Прочь. В сознании непрошено возник образ водопада: она стоит под потоком льющейся воды, которая обнимает её тело... течёт по её коже... стекает с кончиков волос, струится с запястий… Вода. Вода снимает боль... Смывает боль с Эрмины. Забирает в себя и уносит с собой. Вода всё уносит прочь - все горести и печали. И ничто не умеет ласкать так, как вода. Вода ласкает Эрмину. Обдаёт свежестью и энергией. Питает Эрмину Силой, струящейся в каждой капле. Отдаёт свою силу... Тут Эрмина опомнилась и, сжав пальцы целителя, отвела их от своих висков. - Шэлле, милый, что ты делаешь. - Да со мной всё в порядке. - Не надо так. Знаю я, как у тебя с этим бывает "в порядке". У тебя в госпитале много тех, кто действительно в этом нуждается. Я справлюсь. Спасибо, что помог. - Не за что, сестрёнка. Шэйллхэ медленно убрал руки, и Эрмина прикусила губу: после этого было очень трудно лишаться его прикосновения. Не потому что боль вернулась… А потому что хотелось ещё. Тяга была такой, что Эрмина еле удержалась от того, чтобы взять его руку и положить обратно. Нельзя. Она хорошо знала: брат готов делиться своей силой и забирать чужую боль до тех пор, пока ему самому не станет плохо. К тому же она, как и многие, кто хорошо знал целителя, боялась "подсесть". Его прикосновения дарят такое блаженство, что можно начать желать их всё больше и больше, пока не станешь испытывать неизбывную тоску от того, что тот, кто дарит их, не может находиться рядом всегда. Целитель остался стоять за её спиной, о чём-то задумавшись. Эрмина любовалась в зеркалах его спокойным бледным лицом и золотистым блеском на волосах цвета светлого мёда. Закатанные по локоть рукава клетчатой рубашки открывали красивые руки, унизанные браслетами, фенечками и амулетами. Во всём его облике, как всегда, простота мешалась с изысканностью, а целомудрие - с неуловимой чувственностью. Эрмина благодарно вздохнула. Шэйллхэ снимал её мигрень уже шестой раз за прошедшие сутки - столько, сколько раз она пыталась пройти через зеркало. Войти в сознание человека по имени Гром, бросаясь на межреальностный барьер, как птица в стеклянное окно. Прикрыв глаза, она откинула голову брату на грудь и позволила себе хотя бы несколько минут ни о чём не думать. Он услышал это её желание и какое-то время молчал, обняв руками за шею. Она почти не чувствовала его присутствия в своём сознании: он умеет прикасаться настолько нежно, что кажется, будто бы и не читает мысли. - Тебе надо передохнуть, Мина, - он наконец нарушил молчание. - Нет. Надо попытаться ещё раз. Я должна, должна достать этот ключ! - Нельзя. Ты на пределе. - Шэйллхэ массировал её плечи. Прикосновения его умелых пальцев, сильных и нежных одновременно, расслабляли. Пальцы были холодными, как дождевая вода, но почему-то от них по всему телу разливался жар. - Пойдем-ка, съедим что-нибудь. Эрмина знала, что медлить нельзя. Ни в коем случае нельзя медлить! Но брат прав - она действительно была на пределе. Она покорно поднялась и дала увести себя в гостиную. Там они нашли Аэнгрина и Ашшими. На мраморном столике дымился ромари, а рядом стояла корзина с горячим пирогом. - Только что мэтр Эви прислал нарочных, - подмигнул музыкант. - Твой любимый пирог, Мина. Ну, сестрёнка, приободрись! Подумай, сколько девушек в Империи хотели бы оказаться на твоём месте - лакомиться вкуснейшем во всей Империи пирогом, не беспокоясь о фигуре. - Спасибо. - Спасибо стоит передать мэтру Эви, нашему ненаглядному кулинару. - Не думаю, что мэтр Эви читал мои мысли и определил, чем мне захочется подкрепиться, - улыбнулась Эрмина. - А вот кое-кто другой - мог это сделать. - Да что вы говорите, миледи, - подхватил музыкант, - осторожнее: ещё немного и вас уличат в ереси. - Ничего смешного, - вздохнул Шэйллхэ. - По-моему, не стоит так шутить. - По-моему, у тебя нет чувства юмора, дружище, - вздохнул Аэнгрин и принялся за еду. - Я тоже думаю, что это не смешно, Энжи, - заметил магистр Ашшими. Пламя камина плясало, отражаясь в темноте его глаз. Аэнгрин вздохнул. - Пирог-то берите. Они уже почти закончили обед, когда вошёл магистр Альвэ. - Как ваши успехи? - Человек, называвший себя каганом, мёртв, - сумрачно отозвался магистр Ашшими. - Поздравляю. - Не с чем. У них уже есть новый каган. Это гидра о многих головах. - Я об этом говорил. В некоторых войнах бесполезны мечи и стрелы. - Именно. Чтобы уничтожить Кагну, следовало бы вырезать её под корень. - Гляжу, вы не сделали этого, Ашшими. - Мои люди убрали большинство лидеров - наиболее влиятельных и наиболее опасных. Но перебить детей, которым отравили мозги... - Бремя милосердия? - Улыбнулся магистр. - Да хоть бы и оно. - Это прекрасно, но проблему решает лишь частично. - Пройдёт ещё много времени прежде, чем они снова соберут силы. За это время мы должны что-нибудь придумать. - Вот как? Так постарайтесь придумать что-нибудь, любезный брат Ашшими. Леди Эрмина? Как у вас дела? - Хуже не бывает. - Эрмина устало опустила голову. - Этот Гром сидит в рефлекторной реальности. - Ну, ясное дело! Он же геймер. - Да нет, - Шэйллхэ достал портсигар и вынул две сигареты, дал одну Эрмине. - Дело в том, что он постоянно сидит в рефлекторной реальности, мессир. Беспрерывно. - Он не выходит оттуда, - сокрушённо сказала Эрмина. Она прикурила от зажигалки, протянутой целителем, и закашлялась. Обычно убойные сигареты, которые курит брат Шэйллхэ, казались ей слишком тяжёлыми, но сейчас было в самый раз. - Но когда-то же он спит? - Сказал мессир Альвэ. - Я не знаю, мессир, - Эрмина устало затянулась. - Мы с Шэлле думали, что он прервётся и уснёт. Но не тут-то было. Магистр опустился в глубокое кресло. Он задумчиво глядел на Эрмину из полумрака, постукивая по подлокотнику длинным пальцем. - Надо идти, - в который раз повторила Эрмина. У неё слипались глаза от усталости. Она наелась, её слегка повело с крепкого табака. Голова больше не болела. Было хорошо. Так замечательно сидеть тут в темноте гостиной (вечер уже перешёл в ночь) и смотреть в камин, слушая голоса братьев... Хотелось склониться головой на плечо к Шэйллхэ, сидящему рядом на диванчике, но она знала, что стоит это сделать - и она уснёт, и ей будут сниться самые волшебные сны, какие только могут быть... А спать нельзя. Надо... Надо добраться до этого Грома. Срочно. - Может, я попробую? - рука Шэйллхэ скользнула по её руке к тонкому запястью. От его пальцев струилось такое блаженство, что она чуть не согласилась - только потому что нестерпимо хотелось ощутить прикосновение этого живого света к своему сознанию. Она оборвала себя. - Не надо, - Эрмина ласково отвела его руку. - Ты же знаешь, дело не во мне. - Люди имеют обыкновение иногда спать, - пожал плечами Аэнгрин. - Надо подождать, только и всего. - Не думаю, - раздался вдруг голос брата Ашшими. Все посмотрели на него. В полумраке гостиной его фигура в безупречном чёрном костюме выглядела мистически. В стёклах очков плясали отсветы камина. - Видишь ли, да, люди имеют обыкновение спать. Но всё же обычно они проделывают это всякий раз после шестнадцати-восемнадцати или, по крайней мере, двадцати часов бодрствования. Насколько я понял, интересующий нас человек не спит уже порядка тридцати часов, и всё это время его сознание сфокусировано в рефлекторной реальности, не так ли, миледи? - Да, мессир Ашшими, - подтвердила Эрмина. - Энжи, сколько времени максимально человек может находиться в синхронизации с рефлекторной программой? - Человеческое сознание может выдержать восемнадцать часов беспрерывного погружения в рефлекторную реальность без серьёзной для себя угрозы, - ответил Аэнгрин, и взгляд его стал задумчивым. - Вот-вот. - Ашшими поправил очки. - И, судя по психологическому портрету, сделанному мной по его репликам, этот человек не склонен забываться, играя. - Мессир Ашшими прав. Что-то происходит. - Эрмина бросила окурок в хрустальную пепельницу, - я не могу это объяснить, но у меня такое чувство, что мы не можем ждать. - Гейммейкер проделывает какую-то работу, - кивнул мессир Ашшими. - Но зачем? - Спросила Эрмина. - Ведь игра не будет издана… Она посмотрела на магистра Ордена, и все остальные последовали её взгляду. - Значит, он нашёл способ продвигать её каким-то иным способом, - сказал мессир Альвэ. - Судя по всему, гейммейкер наводит последние штрихи в своём шедевре перед массовой публикацией. Но окончательной должна стать наша правка. - Так что же делать-то тогда? - Аэнгрин нервно скрестил на груди руки. - Есть один способ, - тихо сказала Эрмина. Спать ей больше не хотелось. - Нет, - отрезал Ашшими. - Но мессир! - воскликнула Эрмина, - Это единственный выход. - Лики Владычицы! Да что же ты собираешься делать? - Аэнгрин сжал её плечо. - Войти в рефлектор, - сказала Эрмина, глянув на Ашшими. - Оказавшись в реальности Грома, я найду его там. Если не могу пробиться в его сознание снаружи, пока он в игре - зайду изнутри. - Это самоубийство, - пояснил Ашшими скорее Аэнгрину, чем Эрмине. Аэнгрин с ужасом понял, что наставник серьёзен. - Но почему? - спросил музыкант. - Ведь люди-то в этот рефлектор играют. Правда, это сказывается на них не лучшим образом…. - На людях игра Грома сказывается не лучшим образом, - повторил Ашшими. - А для меари она смертельна. Или тебе напомнить, чем мы отличаемся от людей?.. - Текст, - пробормотал Аэнгрин. - Он неразделим с нами, а мы с ним. - Когда люди создают произведения искусства или массовой культуры, - сказал экс-магистр, - такие, как виртуальные игры, например, они думают, будто миры, в которые они играют забавы ради, являются плодом их воображения. Отчасти поэтому их психика защищена: их мозг ставит барьер между "объективной реальностью" и "вымыслом". Мы же знаем, что этот барьер - иллюзорен. "Вымысла" не существует - существует Веер Миров, где каждая версия реальности порождает уникальную комбинацию реалий. То, что люди называют произведениями искусства, вымыслом, фантазией - лишь двери в эти миры, каждый из которых является зеркалом Абсолюта, и каждое зеркало по-своему искажает Абсолют. В каждом из этих миров-зеркал живёт отражение сути каждого из нас. Отражений бесчисленное множество - как и миров. Те мы, что живём здесь и сейчас, так же являемся отражениями Истинных Себя - ибо этот мир так же лишь одно из отражений. Однако мы приняли этот мир как наш Путь - сделав это осознанно и со всей полнотой, и потому мы идентифицируем себя в нём и связаны с его судьбой. Но вхождение в рефлектор для одного из нас означает идентификацию с другим из отражений. Со всеми вытекающими последствиями. Если обычный человек в Нижнем Мире так и останется обычным человеком - только будет жить низменными инстинктами, станет грубее, циничнее и жёстче, - то меари в Нижнем Мире окажется не меари, а тоже обычным человеком, поскольку там, внутри той реальности, Меа слишком тяжело и плотно - наш мозг не может там работать с Текстом, как здесь. Но это не самое худшее. Среднестатистический человек воспринимает реальность едва ли на одну десятую. Поэтому информационная атака Нижнего Мира - его агрессия, боль и грубость - лишь пощекочут ему нервы. Но мы воспринимаем Текст полностью. Соприкосновение с Нижним Миром для души почти любого из нас губительно. - Это единственный способ найти Грома, - устало сказала Эрмина. Аэнгрин поглядел сперва на сестру, затем на наставника. Затем на мессира Альвэ. Но магистр Ордена молчал, наблюдая за всеми своими обманчиво равнодушными глазами. - Ты хоть представляешь, о чём идёт речь? - заговорил Ашшими, сверля Эрмину глазами. - Брат Мёрэйн имел сомнительное удовольствие познать дороги Нижних Миров... Он сильнее, старше и гибче тебя, у него куда более высокая степень адаптации. И он едва не утратил свою суть в этом весёленьком месте. Даже Альнара - единственный, кто умеет перепрыгивать из отражения в отражение безболезненно и легко и сохранять свою целостность, какими бы разными ни были его личности - старается не говорить о своём опыте странствий Внизу. И даже Учитель - единственный, чей Свет способен сиять в таких тёмных глубинах Мироздания, что мы и представить себе их не можем, - мрачнеет при упоминании Нижних Миров. Мир, с которым ты собираешься иметь дело - это кривое зеркало, и оно будет искривлять тебя. - Я знаю, мессир Ашшими. - Ты ещё очень молода. - Но среди вас нет никого, кто мог бы достать код из сознания Грома! Ни Рэйн, ни Альнара, ни даже Учитель не смогут извлечь из сознания мальчика код игры - он сплетён из самых глубинных его переживаний, чтобы выпутать код из структуры его подсознания - нужна ювелирная работа менталиста, а если сделать это недостаточно тонко - код не уничтожить. А прямое ментальное взаимодействие - это путь силы Звезды Иллери! Которую ношу сейчас я! - Мина, с того момента, когда ты войдёшь в рефлектор - ты перестанешь быть собой. Сначала - только частью сознания, в перспективе - полностью. Ты потеряешь связь с нашим миром. Отражение станет для тебя Истиной, иначе не войдёшь в Текст, - в нотках голоса Ашшими отчётливо послышалось шипение пламени. Огонь в камине заволновался, затрещал. - Осознаёшь, что это значит? - Да, - сказала Эрмина, глядя в огонь. - Осознаю. Моё сознание не будет воспринимать ничего, кроме того, что допустимо по условиям игры. Я не буду знать, что нахожусь в Зеркале. Забуду, кто я. Если я там умру, моё сознание воспримет смерть как реальную - и мой мозг остановит сердце. - И может случиться так, что ты вообще больше никогда не сможешь воспринимать никакую реальность, кроме той, - тихо добавил Ашшими. - Твоя реальная жизнь - вот эта - покажется сном, бредом, фантазией. Ты не сможешь вспомнить своё Истинное Имя, забудешь, кто ты... Ты поверишь, что ты - обычная девушка, живущая в тёмном, тяжёлом мире, ты, как и все люди таких миров, будешь думать, что других миров не существует, что книги о них - лишь сказка и вымысел. Даже если ты там умрёшь - заново родишься не здесь, не на Астэладе, а там - в мире, который твоя душа привыкнет считать своим домом. Ты понимаешь? Эрмина смотрела на пылающие угли в камине, и перед глазами у неё плясал гигантский костёр, бросающий огненные блики на обезумевшую толпу, на искажённые исступлением лица... Этот костёр дышал ошеломляющим жаром - зноем не от этого мира, не от этого мирного времени. Нестерпимым зноем, адским, полным страшной боли и страшных дум... - Мессир Ашшими, что всегда делает каждый из нас? Ашшими положил ей на плечо горячую, тяжёлую руку. - То, что должен. - Так значит, я пойду. Её рука сжала меарийскую звезду по имени Иллерис, и острые серебряные грани вонзились в кожу. На пальцах выступили капли крови. Серебряной. - Нет. Все воззрились на мессира Альвэ. - Мы пойдём. Магистр задумался на минуту, затем продолжил: - Сэйрас прав. Зеркала - слишком опасное развлечение, чтобы отпустить леди в путешествие одну. Сестра Эрмина отправится в рефлектор, запутавшись на уровне Ти с братом Аэнгрином. Таким образом, Энжи всё время будет в курсе того, что происходит в сознании Мины. И при малейшей опасности он сможет войти в Зеркало и помочь ей, не прерывая операции - или, в крайнем случае, вытащить её из Отражения. Аэнгрин просиял. - Да, мессир, слушаюсь... - Погоди, Энжи, это ещё не всё. Твоё сознание, в свою очередь, будет в слиянии с сознанием брата Шэйллхэ. Брата Шэйллхэ будет страховать брат Ашшими, а его - я. Всем всё ясно? - Льдистый взгляд обвёл воодушевлённые лица. - Тогда вперёд. 3 Церро, день, Сильвеарена Опустевший кувшин двоился в глазах Мёрэйна. Мыслеобразы, в трезвое время жёстко контролируемые волей, сейчас неслись в его сознании свободно, как неприкаянные дождевые тучи в осеннем небе. Эти мыслеобразы не принадлежали ему - хоть и становились частью его души, как только касались сознания. Это были воспоминания, сны и мечты многих людей и других существ, с которыми он соприкасался. Они лились через него в свободном порядке, и порой было не отличить, какое из какой эпохи, из какой жизни и вообще - из какого мира... Доминировали, конечно, те, что вились вокруг него в ходе последних событий. Вот мучительное беспокойство губернатора: он в ужасе представляет себе, как импульс делитера уничтожает Сильвеарену. Вот удовольствие троих друзей капитана: их энергии слиты в одно, все их мысли о том, как им хорошо друг с другом. Вот воспоминание брата Энжи: огромный концертный зал филармонии, бушующая толпа, тянущиеся вверх руки и глотки, скандирующие слова любимой песни. Но, конечно, ярче, разнообразнее и назойливее всего мыслеобразы Роу. Воспоминания из непомерно длинной, по человеческим меркам, жизни двинэа струились через сознание Мёрэйна. И вдруг... - Откуда ты знаешь этого парня?! - Какого парня? - Недоумённо воззрился капитан. Мёрэйн воспроизвёл образ, который только что увидел в памяти друга: долговязый, белобрысый мужчина с татуировкой иероглифа Дэйн на щеке... Ничем, в общем, не примечательный. Кроме того обстоятельства, что уже две октавы напролёт его разыскивают все спецслужбы планеты. - Кто он такой?! Как его зовут? Где живёт? Ну же, Роу, это же тот тип, который хранил у себя хиззов делитер! Двинэа ошеломлённо потёр ухо мягкими пальцами лапы. - Не, - протянул он наконец, как-то странно улыбнувшись. - Ты ошибаешься, Рэйн. - Что?! Почему? Всё совпадало - внешность, ментально-энергетический код... - Да потому что... Ну, этот человечек не может быть тем, кого вы ищете, малыш. - Да кто он, хизз тебя побери?! Роу задумчиво уставился в окно, прищурив мерцающие глаза. - Как же его звали-то, Эшш благослови мою память... А, Далле. Далле Дэйн. На Юг он ходил боцманом. Не со мной, а с покойным Ноттэ. Мёрэйн понимал, что значит "ходить на Юг": так друзья Роу - то есть контрабандисты - говорят о походах в Теневое море. - Море он не любил, - продолжал двинэа. - Ходил из-за нужды: всё мечтал заработать столько, чтобы поселиться в какой-нибудь общине наверху*. Мечтал возделывать виноград. Носил на морде иероглиф Императора, за то его и прозвали - Далле Дэйн. И всё божился его именем, богохульствуя: мол, вот Дэйн мне свидетель, не на корм рыбам пойду, а встречу свой конец на суше, и будет у меня и кров, и крепкие стены, и твёрдая земля под ногами. Роу невесело усмехнулся. - Так оно и случилось, дружище. Как-то раз продавал он молодняк в Сильвеарене - вот и сцапали его Неприметные. Сам понимаешь, каков приговор: белый камень Чисавео - воистину твёрдый, точно как хрен хизза. Нашёл парень себе и дом на суше, и кров, и крепкие стены - крепче не придумаешь. Весьма поучительная история. Точней надо желания формулировать, когда обращаешься к сакримам. - Я так и не понял, почему он не может быть тем контрабандистом, который вывез из Тени делитер, - сказал Мёрэйн. - Я уразумел, что его отправили на каменоломни, да. Чисавео - хорошая колония, оттуда действительно бегут редко. Но всё же иногда бегут. - Знаю, дружище, - Роу покачал головой. - И это правда. Да только оттуда, куда отчалил этот паренёк, - не бегают. Это всё было три с лишним антавы назад. Ещё во времена вашей этой Империады... А если бы Далле Дэйн был меари - уж об этом-то ты, я думаю, знал бы, а? Не думаешь же ты, что обычный человек мог так хорошо сохраниться? Ночь с 3 на 4 Церро Анвер, Вельмедерский дворец - Боишься? - спросил Аэнгрин. Десятки зеркал отражали их, стоящих посреди тёмного Зеркального зала в полумраке свечей - высокого, худого парня с необычайно длинными огненно-рыжими волосами и молодую темноволосую женщину. Чуть поодаль стояли Шэйллхэ, Ашшими и магистр Ордена. - Да. Боюсь. - Это хорошо. - Что хорошо? Что осознаю опасность? - Нет. Что говоришь правду. - Мы не можем лгать. - Обычно мы так говорим - и поэтому это становится правдой. Но любой Текст можно изменить… Порой кто-нибудь из нас, случалось, хотел казаться лучше, чем он есть. Особенно в такие вот моменты. И в таких вот мелочах... А нет ничего страшнее, чем ложь в устах владеющих Текстом. - Энжи... - Что? - Ты только не отпускай меня, хорошо? - Не отпущу. - Я буду тебя чувствовать там? - Я не знаю. Рэйн утверждает, что он чувствовал нас всех, когда болтался Внизу... Порой мог видеть во сне, в видениях - или через кого-то из обычных людей, кто напоминал о нас своим образом, словами или творчеством… Он называл это "Связью". Только он не был уверен, что это не его фантазии - так действует на нас кривизна Нижних Миров. Никто толком не знает, может быть, кроме самого Учителя, как работает Связь. Мин, меня мутит от одной мысли, что ты пойдёшь туда. - Так покончим с этим! - Эрмина обняла его. Они оба ощутили, как тепло друг друга обволакивает душу каждого. - У нас всё получится, милый, - Эрмина опустила руки. - Это просто мир одного озлобленного, несчастного, закомплексованного психа. Поехали. Она села очень прямо, положив правую руку на звезду Иллериса. Её запястье накрыла ладонь Аэнгрина. Их сэйдамы соединились, и их привычно накрыл тёплый свет слияния - они касались сознания друг друга едва-едва, так, чтобы не тянуть друг друга каждый в свою реальность, но только оставаться в латентном ментальном контакте - таком, который можно углубить в случае необходимости. Аэнгрин улыбнулся, поймав в зеркале взгляд Эрмины - выражение его глаз сейчас было таким же, как у неё. Она кивнула. Она ощущала его присутствие внутри, но не настолько явно, чтобы отвлекаться на него. Так человек ощущает присутствие в доме своих близких, которые находятся в другой комнате и заняты своими делами. То, что нужно. Шэйллхэ подошёл и взял за руку Аэнгрина: она ощутила это прикосновение через сознание музыканта. Перед тем, как решиться, она нашла в зеркале льдистые глаза мессира Альвэ. - Серебром тебе путь, Илле, - скользяще улыбнулся магистр. Эрмина улыбнулась. Обычно братья называли её старым именем, но никогда, за исключением момента Посвящения - именем её Звезды. Теперь это произошло во второй раз, и она была благодарна за это. Она посмотрела в глаза своего отражения. Воспроизвела в мыслях личностный портрет Грома, составленный накануне мессиром Ашшими. Потом вспомнила несколько наиболее показательных диалогов. Наконец обрывки мыслей, эпизоды разговоров, характерные моменты восприятия мира сложились, как мозаика, и на поверхность всплыло одно, основное высказывание с какого-то форума. "Развязка сюжета не должна быть хорошей, она должна быть справедливой, - спорил Гром с каким-то критиком, обвиняющим "Инферно" в чрезмерной жестокости и информационной неэкологичности. - Конечно, илипинговые программы пропагандируют создание таких сюжетов, где всё сладко и хорошо - чтобы формировать позитивное информационное поле, настраивать на хорошее, и всё такое. Но я не хочу делать что-то ради того, чтобы у кого-то поднялось настроение. Я хочу показать мир таким, какой он есть, как я его вижу, как чувствую. Я пытаюсь дать правду. Милосердие, чудеса и счастливые финалы - это то, что бывает только в наивных детских сказках. Так не бывает в реальной жизни. Жизнь - довольно жестокая вещь, и если она может отнять у тебя что-то - она отнимет". - Милосердие, чудеса и счастливые финалы - это то, что бывает только в наивных детских сказках, - повторяла Эрмина. - Жизнь - довольно жестокая вещь, и если она может отнять у тебя что-то - она отнимет... Она пробовала на вкус сам смысл, значение слов, саму суть, обозначенную ими. - Милосердие - это то, что бывает только в наивных детских сказках, - шептала она, наполняясь этим смыслом так, как напивалась бы напитком, так, как вбирала бы в себя воздух... - Только в сказках. Наивно... Надуманно. Смысл слов входил в Эрмину, как входит вдыхаемый воздух, и, растекаясь в сознании, заставлял примириться с собой. - Милосердие... Чудеса... Нет... Не может быть. Не бывает... Невозможно... Жизнь - довольно жестокая вещь... Отражение, от глаз которого не отрывала взгляда Эрмина, начало меняться... Она ощущала эмоции писавшего эти строки - возмущение ограниченностью собеседников, тщеславие, гордость оттого, что ему задают вопросы, затаенный страх показаться глупым или - хуже того, дать им понять, что они старше и превосходят его... Эрмина чувствовала ткань его внутренней реальности так, как чувствуют воду при нырке. Она выталкивает, но обволакивает, она чужда, но в неё можно войти... Жизнь - довольно жестокая вещь, и если она может отнять у тебя что-то - она отнимет... Эрмина нырнула. Развязка сюжета не должна быть хорошей, она должна быть справедливой. Из зеркала на Эрмину смотрел паренёк лет четырнадцати-пятнадцати, с густой копной тёмных волос и очень выразительными глазами. Она вперила взгляд в эти глаза - и вошла в них. Зеркальные грани раскрылись и провалились в бездну. Огни свечей плясали в этой бездне, двигаясь и перестраиваясь... Не огни свечей, а звёзды. Звёзды были непривычно далёкими. Мизерными точками они еле виднелись в чужом вечернем небе.