Бремя Милосердия

32 Церро, Анвер, Императорский дворец "Эту планету тошнит от людей. Они борются за нефть, за власть, они рассуждают о геополитике и о переделе мира, они брызжут слюной со страниц книг, изобличающих "врагов" нации и расы. Они говорят нам о демографическом кризисе. О том, что в стране необходимо поднимать рождаемость. Они всячески способствуют этому – пытаясь воспитывать нас определённым образом. С телеэкранов улыбаются счастливые матери, в окружении трёх-четырёх детей завтракающие на верандах загородных домиков. Священники рассуждают о греховности внебрачных связей, в массовой культуре на все лады утверждается, что счастливым человек может быть лишь создав полноценную семью. Нам необходимо рожать. И рожать как можно больше. Чтобы государство было сильным и могло противостоять врагам. Только вот мало кто думает о том, что цивилизация уже подошла к тому рубежу, когда пора заботиться не о нации, не о кучке людей, объединённых общим признаком, а о мире. Когда-то у моих родителей был фотоальбом "Пейзажи Подмосковья", изданный ещё во времена молодости отца. В детстве я очень любил разглядывать его. Тенистые лесные тропинки, залитые солнцем травянистые поляны, укромные тайники в глубине чащи... Каждая страница дышала ароматом свежести. Когда я учился в школе, учительница рассказывала, какие животные водятся в лесах нашего края – лисы, волки, олени... Я вышел из узкой, захламленной полосы деревьев, тянувшейся вдоль железнодорожной колеи специального назначения, на просёлочную дорогу и остановился в растерянности. Поездка, которую я предпринял в выходной день, не задалась с самого начала. Выбрав на спутниковой карте место, лишённое каких-либо населённых и промышленных объектов, я рассчитывал насладиться прохладой леса. Однако когда я, как поётся в старой-доброй песне, "на дальней станции сошёл", выяснилось, что к станции прилегает-таки внушительных размеров дачный посёлок. Смирившись с реалиями нового времени, я двинулся к еле видной кромке деревьев на горизонте. Когда я достиг её, меня ждало разочарование. То, что я издали принял за лес, было узкой, редкой полоской деревьев, тянувшейся по сторонам железной одноколейки. За деревьями виднелась колючая проволока – пространство, обозначенное на карте как лес, принадлежало воинской части. Но всё же, бредя по шпалам и стараясь не замечать блестящих в траве бутылок, полиэтиленовых пакетов и прочего мусора, я не терял надежды всё-таки увидеть природу – пусть даже это будет какой-нибудь пятачок леса, пусть небольшой... Надежду я потерял, когда одноколейка закончилась у ворот воинской части, а я, пройдя между редкими деревьями лесополосы, вышел на просёлочную дорогу. Надежда кончилась. Потому что перед собой я увидел не лес, а горы... Горы мусора. Смердящая, вздымающаяся холмами во много раз выше моего роста, тянущаяся на километры свалка. На подступах к ней, вдоль дороги – хижины, кое-как сооружённые из обрывков ветоши и фрагментов стройматериалов - город бомжей. Одинокому прохожему небезопасно пройти мимо по пустынной дороге. А ещё дальше, на горизонте, поднимаются в небо струи испарений. Там – очистные сооружения. Городские отстойники. Словно гигантские соты, они дышат гнилью, раскинувшись на километры. Именно сюда сливается всё то дерьмо, которое изрыгает мегаполис. Ведь куда-то же оно должно деваться... Мне становится понятно, почему я раньше никогда не слышал названия этого местечка от столичных любителей отдохнуть на свежем воздухе. Разумеется! Все клочки природы, ещё не вошедшие в частные владения, не приспособленные под санатории, не забранные под строительство или какой-нибудь проект, давно и широко известны как места отдыха горожан, оккупированы любителями волейбола, автомобилями жарящих шашлыки компаний, гоняющими на квадрациклах юнцами. Единственные животные, которые водятся в этих захламленных отходами от пикников островках леса, - это люди. Очень наивно полагать, что можно найти такое место, где есть возможность избежать их общества. Вся территория, прилегающая к мегаполису, занята, использована, задействована и изгажена людьми. А неприлегающей к мегаполису территории – не существует. Бесполезно ехать "дальше"... Там, дальше, - начинается "зона влияния" другого мегаполиса. Свои санатории, свои воинские части, и площадки для волейбола, и шашлычные поляны, и раскинувшиеся на десятки километров дачи, и свалки, и очистные сооружения... И везде – люди, люди, люди. Работающие, отдыхающие, мешающие друг другу работать и отдыхать... Жрущие и срущие люди. Экскременты людей. Мусор людей. Машины людей. Техника людей... Всё, приспособленное для быта людей. Это – портрет моей родины сегодня. И если мы будем и дальше продолжать бороться с представителями своего вида за "место под солнцем" путём приумножения численности и наращивания технологий – очень скоро таким же станет портрет всей планеты Земля. Я в растерянности стою среди редких деревьев, между колючей проволокой и вздымающимися к небу горами отбросов. Ветер доносит тошнотворный запах отстойника... Передо мной, насколько хватает взгляда, раскинулись километры изуродованной, обезображенной, кошмарной территории. Мне хочется закричать: "Опомнитесь, люди! Что же вы делаете?! Остановите это! Пожалуйста! Вы же можете! Вы же можете построить другую экономику, другое политическое устройство, другую философию, другие ценности общества, другую парадигму мышления! Такую, которая не позволит так бездумно губить свою планету и себя как вид... Я знаю, что это возможно! Я знаю это, потому что я – один из вас!" Я кричу. Громко. Так громко, что меня слышат бомжи в своих хибарах. Меня слышат военные на своих полигонах и дачники за своими аккуратными заборами. Меня слышат скучающие в офисах горожане и спивающиеся жители деревень. Меня слышат любители волейбола и поедатели шашлыков, и гоняющие на квадрациклах подростки. Меня слышат журналисты и учёные, социологи, экологи, биологи и психологи, меня слышат писатели и кинорежиссёры... Меня слышат Гринпис и Нейшнл Географик. Меня слышат президенты всех государств, секретари ООН и Евросоюза. Меня слышат... МЕНЯ СЛЫШАТ!.. Я просыпаюсь от собственного крика. Надо мной шелестит листва уходящих высоко в небо вековых деревьев. Дремучая чаща вздыхает и полнится звуками уже за ближайшими стволами – этот лес не привык обращать внимание на такую мелочь, как присутствие человека. Я поднимаю глаза. Леса, взбираясь по склонам предгорий, тянутся на многие дни пути, доходя до самого края вечных снегов высоко на горных склонах. Это - леса единой, неделимой, планетарной Империи Людей... Только вот здесь не принято говорить: "эти леса и эти склоны принадлежат Империи". Здесь люди говорят: "Империя принадлежит этим лесам, горам, рекам, озёрам". Я провёл рукой по лицу, отгоняя сон. Он был таким чётким, что во рту будто бы чувствовался привкус смрада выхлопных газов. Я встал и пошёл к берегу озера, чтобы напиться воды. На берегу на сырой глине глубоко отпечатались следы копыт: пока я спал, олень приходил на водопой. Я опустился на колени и зачерпнул пригоршню прозрачной, кристальной влаги. По глади озера разошлись круги, и зеркало воды, дробясь и сверкая, долго не могло восстановиться, чтобы вновь стать безупречно ровным. Я стоял на коленях и следил за тем, как оно успокаивается, покачивая в своей глубине отражение огромных звёзд и пурпурных туманностей здешнего ночного неба. Вот, поверх всего этого головокружительного калейдоскопа огней, центральный рисунок, вытравленный на небе огромными лучистыми звёздами – это Ближние Звёзды, звёзды одной с нами метасистемы, которые сейчас сложены в одно из летних созвездий сакримического круга. Далеко, на дальнем плане, за ними, в бесконечной бездне космоса, видны точки – это Дальние Миры. Звёзды, отстоящие от метасистемы на миллиарды световых лет. Вглядываясь в глубину, я пытался различить где-то там, в этом сонме звёздных скоплений, одну маленькую, далёкую звёздочку. Мои слёзы упали в воду, и по зеркалу озера вновь пошли круги. Я плакал, стоя на коленях над живой водой дикого озера, под пылающим дивным сиянием небом Астэлады. Я безутешно плакал о далёкой маленькой звёздочке по имени Земля". Император вздохнул и оторвал глаза от текста. Вытянув палец, украшенный фамильным перстнем, он провёл по дисплею меатрекера, ставя закладку в книге Тони Виспера. Было время, когда этот писатель, автор книг о вымышленном мире под названием Земля, не считался серьёзным. Ценители литературы кривились, услышав его имя, его книги виделись большинству гротескным вымыслом для подростков, чтение их считалось дурным вкусом среди взрослых, образованных людей. Его порицали – за эпатажный образ жизни, за вызов, брошенный в адрес традиционных ценностей, а главным образом за то, что он пленил тысячи умов фантазией о несуществующем мире. Он заставил людей грезить и размышлять о землях, которых никогда не было, вместо того, чтобы жить насущными проблемами окружающей реальности. Критики, публицисты и историки называли его чудаком, сумасшедшим, безумным фантазёром... Но прошло время, и сочинения Тони Виспера, особенно вот эти - его предсмертные записки-рассуждения - стали настольной книгой Императоров. Император выключил трекер, откинувшись на подушки своей роскошной постели. В высоком витражном окне занимался рассвет. Императору не спалось. Сегодня уснуть уже не удастся. Отблески зари скользили по драпированным розово-золотым шёлком стенам императорской опочивальни. Дворец ещё спал, только слуги неслышно скользили по ковровым дорожкам коридоров, готовя дворцовый быт к новому дню. Император вдыхал утреннюю тишину, ощущая, каким спокойствием и безопасностью дышат розово-золотые стены. И, как часто случалось, его охватило чувство иллюзорности этой безопасности, как если бы розовые стены ему только снились, а сам он находился голый посреди огромного мира, не защищённый ничем. Казалось бы, он отгорожен этим шёлковым благолепием от всего, что происходит вне... Но это – лишь иллюзия. Всё, что происходит вне, - всё это его, в нём, с ним! Там, за этими тихими, украшенными лепниной стенами кипят события. Люди за этими стенами страдают, добиваются счастья, делают открытия, пишут книги и совершают поступки, которые навсегда изменят реальность. Люди умирают и убивают друг друга. Его люди. Его народ. Он ответствен за всё, что происходит в их жизни. За всё, что они делают, ответственность - на нём... Эта страшная, непосильная ответственность возложена на него Господом Богом, Владычицей и сакримами, Предназначением, Судьбой... Это его государство. То, какое оно и как в нём обстоят дела - зависит от него. С тоской оглянулся он по сторонам, как будто в тайне надеялся, что рядом вдруг снова окажется его венценосный дед, или менее запомнившийся истории, но не менее решительный и властный прадед, которого он никогда не видел... Или даже сам Великий Император во всём сиянии своего величия. Череда блистательных призраков... Как ему, Четвёртому Императору, не хватало сейчас их совета – их силы, их спокойной уверенности, их мудрости и воли! Нет, ни один бы из их не довёл страну до того, что творится сейчас. Разве при ком-нибудь из них было бы такое возможно?! Шесть тысяч лет существует цивилизация Эрендера. Всё это время история человечества была историей жестокости, насилия и лжи – историей кровавого соперничества, борьбы за место под солнцем, непримиримой вражды между родом и родом, племенем и племенем, государством и государством. Нация вставала на нацию, религия на религию, культура на культуру. И каждый раз вожди и поэты объявляли цели своей стороны высокими и священными, и сравнивали противника со зверьём, демонами и нежитью, говоря красивые речи о борьбе Света и Тьмы. И каждый раз безумная толпа шла за ними, неся смерть противнику равно как и себе, равно как и миру, равно как и всему прекрасному и живому, что есть в мире – не думая, не анализируя, не споря, подчинённая одному лишь кровавому, тёмному, бурлящему инстинкту – уничтожить противника, расчистить дорогу себе, заполнить мир своим семенем, чтобы мир полнился именно мной, и никем другим, принадлежал мне, и никому другому, чтобы властвовало и жило в нём моё, и ничьё иное... На протяжении долгих веков политики и экономисты использовали этот инстинкт, благодаря умению играть на нём добиваясь несметных богатств и власти. Учёные строили теории, утверждая, что люди это животные, и инстинкт борьбы за выживание и продление рода – главное, что движет их выбором. Однако к концу девяностого раиля человечество пришло к кризису. Цивилизация развилась настолько, что конфликты уже не могли оставаться локальными драками за передел благ, и война постепенно выросла из отдельных столкновений честолюбивых королей, из военных походов во имя церкви, из регулярной грызни между соседями. Война выросла из мечей, луков и арбалетов, из парусных кораблей и бравурного грохота барабанов. Война нового времени, повзрослевшая война - была страшной. Эта война охватывала всю цивилизацию людей, в ней не могло быть непричастных. Эта война больше не была войной за честь, за веру, за любовь, за святыни, за истину, за благополучие и благоденствие, о нет, она больше не пряталась за красивыми и фальшивыми лозунгами, впервые в истории прямо заявляя о себе, называя себя своим истинным именем – война за мировое господство. Научно-технический прогресс породил такие формы борьбы, что эта война вела напрямую к уничтожению мира. Такая война могла быть только всемирной, такая война могла только стать последней... И тогда стало очевидным: чтобы спасти мир и человечество от гибели, необходимо не просто прекратить войну. Необходимо уничтожить само понятие войны – саму вероятность, возможность войны. Так была построена Империя – словно целительный цветок, что по легенде вырастает на пролитой крови, словно светоносное дитя, рождённое в муках самого тёмного часа ночи и ужаса. Люди осознали. Постепенно. Мыслитель за мыслителем, философ за философом, политик за политиком. Осознали врач и бакалейщик, певец и банкир, домохозяйка и полицейский, осознали – о, неслыханное до тех пор дело! – короли и генералы. Только это можно было противопоставить кулаку Кагны. Только так можно было побороть демона – всем миром восстав во имя мира, не против своих братьев, не против врага в человечьем обличье, но против самой идеи войны. Принцип разделения на нации, соперничество между "своей кровью" и "чужой кровью" привело к катастрофе, люди поняли это и пришли к очевидному – человечество должно быть единым, вне различия традиций, культур, этнических разграничений. В последние годы Империады тысячи людей рвали флаги своих родных государств, срывали с себя государственные регалии и вступали в Движение Воссоединения, под начало будущего Императора единого человечества. И наступил день, когда Эрендер перестал быть "Лоскутным континентом", а Астраана – извечный, затаенный, потенциальный враг – протянула руку бывшему соседу... И у человечества появилась надежда. Это было 160 лет назад: мир людей, казалось, освободился от заразы розни. И, казалось, навсегда. Тень войны покинула мир, а у новой Империи появились другие заботы – как развиваться теперь, в новых условиях? Как перестраивать под эти условия всю систему мировоззрений, понятий, догм, ценностей общества? Как строить новую экономику, новую государственную систему, новое образование и вообще, новую культуру? Этим всем и занимались три предшественника нынешнего Императора. Он получил сложившуюся Империю – благополучную, процветающую, признанную в Сообществе развитых рас… И вот теперь... Это было как пощёчина, полученная прилюдно на дворцовой церемонии, как гром среди ясного неба. "Национальное возрождение". Бред горстки безумцев, которых никто из здравомыслящих граждан Империи не воспринимал всерьёз. Правительственные прогнозисты утверждали, что идеи Кагны не могут завоевать популярность в Империи по всем законам информационного взаимодействия. Эти идеи изжили себя, а после войны были ещё и очень одиозны, потом же народное сознание просто отторгло всё, что связано с национальной идеей вообще и с Кагной в частности. Для большинства имперцев извращение ума под названием "Национальное возрождение" не существовало и не имело значения. До совсем недавнего времени. Нездоровый, невесть откуда взявшийся интерес к перегнившим полвека назад идеям рос и летел по стране, как поветрие. Сэр Ронноу, министр Сохранения мира, с его деструктивными проектами введения государственной цензуры и илипинга на глобальном уровне, каким-то образом угадал надвигающуюся катастрофу. Или это навязчивые идеи старого борца навлекли беду? Император поёжился. Он запутался. Разносторонние знания, вложенные в него лучшими педагогами и самыми передовыми учёными, вставали колом в его мозгу, путались и мешали думать. Он размышлял о прошлом, как делают все, кому неясно настоящее. Веха за вехой вставала перед его мысленным взором история Империи. Первый Император сражался с идеей войны. Перед Вторым Императором возник новый враг – кризис общества, построенного на материалистическом мировоззрении и потребительских ценностях. Перед властью развивающейся Империи встали новые для человечества вопросы - как не допустить перенаселения и истощения природных ресурсов в условиях, когда благодаря новым знаниям и технологиям неуклонно увеличивается продолжительность жизни, а заболеваемость и смертность низки, преступность и несчастные случаи редки, практически все болезни излечимы, а войн и конфликтов нет? Что делать, чтобы в этих благоприятных, мягких условиях, сводящих на нет фактор естественного отбора, людей не стало слишком много? Впервые этот вопрос был поднят не политиком, не учёным... А очень неожиданной фигурой – писателем-фантастом. Виспер пленил умы тысяч тем, что показывал тупиковость материализма. В своей книге он обличал тех, кто считает человека животным и утверждает, что от данности никуда не уйти. Это была жёсткая социальная критика, завуалированная под фантастический роман. На книгах Виспера выросло новое поколение. Поколение мальчишек, зачитывавшихся фантастикой об иных мирах, впитало в себя не только полюбившиеся мемы, но и образ мышления. Эти мальчишки научились мечтать о невозможном. Эти мальчишки привыкли задумываться. Эти мальчишки жили фантастикой – их умы были приспособлены к тому, чтобы допускать вероятность чего-то, что не существует в реальности. Когда эти мальчишки выросли, некоторые из них стали учёными. Доктор Уаилдбон вошёл в историю под прозвищем "Очевидец Невероятного". Научная революция Уаилдбона изменила парадигму восприятия реальности, что повлекло за собой беспрецедентный шаг со стороны нечеловеческих цивилизаций – признание за человечеством права считаться развитой расой. Последовавший затем контакт сильно изменил представление людей о мире и самих себе. Планетарная Декларация, подписанная тремя расами, ознаменовала начало новой эры – эры содружества человека с его могучими Соседями. Перед Империей встал ребром вопрос – быть цивилизацией Трансцендентного Интеллекта... или не быть? Император помнил этот ужас осознания: "Они бы стёрли нас. Если бы экономика Империи начала всерьёз угрожать экологии планеты – они бы просто стёрли нас. Молча. Так травят глистов. Они не стали бы даже разговаривать с расой развитием ниже, чем ТИ, с расой, не способной понять законы Меа, с расой, живущей примитивным материалистическим мировоззрением"... Учёные Империи пришли к тому, что так хорошо понял безумный пророк-фантаст: чтобы избежать перенаселения и строить гармоничное общество в условиях высокоразвитой социально цивилизации, необходимо создать нового человека... С новыми знаниями, раскрывающимися теперь перед человечеством, как в калейдоскопе, стало возможно всё. Но не было ли это всё ошибкой? Не было ли? Беда пришла откуда не ждали. Император нервно потеребил перстень. Сперва потоки националистических мемов, транслируемые в ТРИПе, чрезмерная активность в обсуждении тем, касающихся идеи нации, флешмобы и появление бесчисленных сообществ сторонников "Национального возрождения" просто ошеломили общественность, все думали, что это какое-то недоразумение. Новости пестрели заголовками в стиле: "Запрещённая к публикации книга бьёт рекорды по популярности в ТРИПе: решатся ли власти ограничить распространение информации на нелицензированных ресурсах?" СМИ напрямую писали о том, что сэр Ронноу, министр Сохранения мира, пытаясь оградить граждан Империи от неблагополучной информации, своим законом о цензуре поспособствовал повышению популярности одиозных идей. Три дня назад стали поступать многочисленные сообщения от местных властей о митингах сподвижников "Национального возрождения". Вчерашний день был кошмаром: экстренное собрание Палаты Лордов, заседание Чрезвычайного государственного совета, атакующие дворец журналисты... День, который зарождался сейчас, обещал быть ещё хуже. Досадливо Император рванул перстень, и толстое золото впилось в кожу. Сегодня он должен принять решение и огласить его народу на Большом Собрании, при открытых дверях. И он хорошо знает, чего ждёт от него общественность. Чего ждёт сэр Ронноу и другие министры. Чего ждёт Палата Лордов, и гильдии, и журналисты. Чего ждут от него все те, кто верит в Империю, и даже те, другие – кто отрёкся от неё, пленённый философией неудачников и воров. Этого ждут от него все – ждут, что он объявит о тотальном запрете на распространение вредоносной информации. Подпишет указ об изъятии из ТРИПа всех запрещённых материалов с последующей блокировкой порталов при попытке дальнейшего распространения, о наказаниях, предусмотренных за пропаганду подобного… Это решило бы почти все проблемы. Кроме одной. Тотальная цензура недопустима в обществе ТИ. Запретить лицензированным издательским порталам публиковать некоторые вещи и рекомендовать к публикации другие – вот всё, что могут сделать власти государства, не нарушая принципа СЛС – Свободы Личностного Самоопределения. Но помимо публичных порталов в ТРИПе существуют миллионы личных, и они неприкосновенны. Согласно Планетарной Декларации, исходя из принципа СЛС, в обществе ТИ не может быть ограничения свободного выбора личности – что читать, в какие игры играть, чем жить, во что верить... Расы ТИ-цивилизаций не нуждаются в механизмах ограничения, так как они уже преодолели программы, ведущие к деструктивному поведению. Сама необходимость ограничений является признаком эволюционной недоразвитости. Империя уже получила предупреждение: Совет Содружества готов поставить на повестку дня вопрос о лишении Империи статуса и Голоса. Вся дипломатия окажется бессильна, если Империя нарушит Декларацию и проявит себя как государство догм и запретов. А может быть, всё так и есть? Может быть, человечество действительно попросту ещё не достойно считаться цивилизацией Трансцендентного Интеллекта? А может быть, ему и вовсе не дано этой высоты – навсегда избавиться от господства тёмных инстинктов, от насилия, от соперничества, от властолюбия и подавления, от игр в хозяина и раба? Что если полуживотному, которым является человек, всё же не дано эволюционировать в более высокую, более чистую, форму сознания? Возможно, человек – совсем другой природы, нежели каладэ, с их естественной тягой к гармонии, к сглаженности и амбивалентности всех признаков, к растворению в мире, и нежели астреари, с их стремлением исказить, изменить, перекроить натуру – с их имплантатами, генной инженерией, клонированием, модифицированием, моделированием ДНК, с их отказом от естественного питания и воспроизводства... Что если все эти потуги человека стать вровень с непонятными, непостижимыми парадигмами Чужих – бесполезные попытки обмануть свою природу? Быть может, это тупик? Быть может, всё, за что боролись они, монархи нового мира, - всё это отчаянный бег в никуда, безысходная попытка уйти от данности, от судьбы, от того, от чего не уйти, что не преодолеть? В памяти Императора проходили бессчетные картины. Император думал о своём предке – Великом Императоре, человеке, который объединил людей. Он думал о его сыне, своём прадеде, о том, как яростно сражался он за благополучие тогда ещё молодой Империи в переломный момент её развития. Он думал о своём деде и своём отце. Его деду было девяносто восемь лет, когда Уаилдбон совершил своё открытие. Восшедший на престол как солнце во славе летнего солнцестояния, царствовавший в довольстве и благополучии, Третий Император был волевым и крепким стариком. Но когда ему перевалило за девяносто, его забеспокоила перспектива смерти. Престарелый самодержец стал уделять пристальное внимание всяческим идеям, касающимся возможности продления жизни. В один прекрасный день ему доложили о разработках Уаилдбона – чудака, пытающегося в своей лаборатории скрестить физику с метафизикой. И у авангардного учёного появилось неожиданное и мощное покровительство. Через пять лет первая меа-био-технология была опробована в действии. В тот же год Император, помолодевший на тридцать лет, выступил с обращением к стране. Он объявил указ о переходе Империи на новую парадигму. Ещё спустя два года была подписана Планетарная Декларация – Империя была принята в Совет Содружества развитых рас. Третий Император, прозванный в народе Бессмертным, проходил ментокоррекцию ДНК три раза. В двадцать седьмом году третьей антавы, в возрасте ста двадцати лет он объявил о своём желании уйти из жизни, по той причине, что ему попросту надоело жить. Он устал каждый день просыпаться по утрам. Устал смотреть на мир. Устал заниматься делами. Его тело, обновляемое на информационном уровне, могло жить ещё десятки лет. Но его душа, душа смертного человека, не была к этому готова. Он ушёл на покой – как уходят на почётную пенсию. Внуку было тридцать девять лет, когда он шёл за гробом блистательного предшественника. В тот же самый день он узнал, к своей неожиданности и смущению, что стал Четвёртым Императором. Его семидесятипятилетний отец, наследный принц короны, отказался от трона. "Я не хочу быть вечно юным стариком на престоле, - звенели в памяти Императора отцовские слова. – Я не хочу обманывать природу, подчищать ДНК, омолаживаться... Я не хочу жить и царствовать до ста двадцати лет, до ста пятидесяти, до ста семидесяти... Я успел состариться, а мой сын - поседеть, пока мой отец играл в эти игры. Так не должно быть. Не должны смертные люди совершать насилие над природой. Я был на Совете Содружества развитых рас, сын мой, и я видел Чужих. Каладэ – они не имеют пола, потому что переступили тот эволюционный этап, на котором особи делятся на мужчин и женщин. Они называют себя в среднем роде, носят одинаково целомудренные одежды и говорят андрогинными голосами. Я видел астреари – они носят имплантаты, позволяющие им адаптироваться в любой среде, переводить чужую речь с любого языка и не стареть. У них нет желудка и воспроизводственной системы: они выращивают своих детёнышей в пробирках, модифицируя и оптимизируя информацию их ДНК, и получают сбалансированное питание через поры кожи. Быть может, эти пути приведут человечество к счастью и процветанию... Но я – я не хочу вести его к этому. Не хочу править страной двуполых юношей и девушек, юных старух и до времени повзрослевших детей – страной людей, которых я не знаю и не понимаю. Мне всегда нравилось быть мужчиной и иметь желудок, который может переваривать доброе вино и вкусную пищу. Теперь же я – старик. И теперь я желаю лишь того, чего желают все старики, – покоя". Он уехал в загородную резиденцию на следующий день после коронации сына. Он угас быстро, тихо, незаметно, бродя по живописным аллеям родового поместья. Империя забыла о нём, Империя жила так, словно его никогда и не было – человека, который отказался принять новые правила игры. К своему стыду, Император не смог бы даже вспомнить день, когда в последний раз видел его. Не был ли прав отец? Не замахнулись ли люди слишком высоко, посягнув на натуру? Не есть ли во всём этом нечто неестественное, страшное? Не лучше ли сдаться, уйти, угасать, предоставляя природе чинить свои права?.. И как же поступить, если то, как ты должен поступить, расходится с тем, как поступить правильно?.. О, как он нуждался сейчас в мудром совете! В ком-то, кто смог бы выслушать и подсказать ответ. Увы! Все, кто мог бы это сделать, - мертвы. Все ушли. Все оставили его, бросили. Нет никого, кому он мог бы довериться. Разве что... Полузабытое, будоражащее воспоминание. Однажды, отроком, в те годы, когда он ещё был принцем, вернее – сыном принца, был у него с дедом странный разговор. Зачем старый самодержец решил раскрыть фамильную тайну мальчику? Чувствовал ли, догадывался ли, что ему быть Императором, вопреки порядку наследования?.. Будущий Четвёртый Император хорошо запомнил тот день. Тогда они были в Эстерлхолде, старом фамильном замке предков их династии, куда дед порой наезжал на несколько дней, чтобы отдохнуть от столичной суеты. Как-то вечером, отправляясь вместе с внуком на прогулку по древнему королевскому парку, Император отослал всех слуг и охрану, жесточайше воспретив кому-либо беспокоить их. - Мальчик мой, - сказал ему дед, когда они брели по усыпанной листвой буковой аллее, - ты уже достаточно взрослый, чтобы понять и запомнить то, что я тебе скажу. Когда я умру, ты должен сохранить это в сердце и уме и, когда настанет время, передать своему сыну эти слова, которые мне в своё время передал от своего отца мой отец. Юный принц затаил дыхание. В детстве он любил сказки о подобных вещах – фамильных тайнах и сверхспособностях, передающихся в королевской династии от отца к сыну. Густой свет предзакатного солнца стлался по аллее, проблёскивая сквозь тонкие ветви королевских буков, усыпанных тёмно-красной листвой. - В той войне, которую называют Последней Войной, или Империадой, - продолжал Третий Император, – человечество должно было неминуемо погибнуть. То была война не между людьми, и даже не между идеями. О нет, то была война и не между добром и злом – эти слова так любят поэты! То была война между Старым миром и Новым миром, между прогрессом и реакцией, между человеком будущего и человеком прошлого. Были регрессоры – те, кто мечтает о клинках и секирах, те, для кого голос крови и голос рода звучит как песня. И были прогрессоры – те, кто научился слушать голос Планеты, единой нашей Матери, и осознавать, что братья есть мы все... Между ними была битва. Между первыми и вторыми. Говорили, что, по всей логике науки, победа вторых над первыми невозможна в принципе. Первые – это юность человечества, это сила крови, сила жажды к выживанию и экспансии, сила инстинкта, который выше рассудка, выше морали и принципов, который в борьбе за своё существование не остановится ни перед чем. Вторые же – это зрелость цивилизации, это игры ума и духа, столь далёкие от естества... Вторые – это люди, которые предпочтут мир войне, переговоры – насилию. Принцип для них важнее голоса крови, победа духовная – важнее плотского благополучия. Как вторые могут одолеть первых? Как кротости сокрушить силу в мире, где правит алчность, похоть, страх и жажда власти? Невозможно, казалось бы! Но вторые в тот день всё же одержали победу – вопреки всему. С любопытством слушал будущий Император слова старца. Когда тот умолк на минуту, мальчик с горячностью схватил царственную руку: - Продолжайте же, Ваше Величество! Я слушаю вас! - Многие думают, - сказал Третий Император, помолчав, - что только счастливое стечение обстоятельств помогло моему деду выиграть войну. Но это не так. Война была выиграна потому, что против несокрушимой мощи сплотилась любовь. Вместе собрались самоотверженной порукой те, кто отдал делу всего себя, без остатка, кто готов был пойти и на смерть, и на нестерпимые страдания ради всеобщего блага. Обычно естество таких уничтожает, выбраковывает, затаптывает, ведь таковы – единицы, за естеством же – толпа. Герой-одиночка гибнет, встав против массы ничтожеств. Но в тот исторический час случилось нечто, что голос естества не предвидел: герои сплотились, соединились в союз и встали единым фронтом против страха и власти. Ибо существует в мире сила, которая стоит в стороне от битв за троны земных царств, - но встаёт стеной, когда человека пытаются лишить права на Трон Царства Небесного. Это я говорю тебе, сын моего сына, потому что каждый будущий Император должен знать об этой силе и быть готовым к встрече с нею. - Что же это за сила, Ваше Величество? – Прошептал отрок. - Орден, - коротко сказал царствующий Император. – Слышал ли ты легенды об Ордене когда-нибудь? - Но, Ваше Величество, в истории было много орденов, - смутился принц. - Этот – только один, - задумчиво проговорил Третий Император, глядя вдаль. - Правда? А как же он называется? - Обычно его называют просто – Орден. Другие выбирают себе громкие имена, прозвища, потрясающие воображение. Но они признают лишь одно имя – имя Всеобщей Матери. А негоже произносить его часто и всуе. - Наверное, его рыцари – самые знаменитые? – Заинтересованно спросил мальчик. - Ты узнаешь его рыцарей не по знатным именам, – ответил его царственный дед. – Они предпочитают делать своё дело просто и скрыто от праздных глаз. Неприметно живут они среди обычных людей, являясь сильным мира сего лишь в самые чёрные, в самые беспросветные моменты истории. У них ты должен в случае крайней нужды просить помощи. - Помощи?.. Но вы, Ваше Величество, говорили мне, что Император никогда и никому не должен показывать свою слабость... - Говорил, - усмехнулся предшественник. - Я говорил тебе это. И это хорошо, что ты помнишь заветы, каким я учил тебя. Но может так статься, что однажды к тебе явится один из служителей Ордена. Тогда - забудь всё то, что я сказал тебе, и слушай его. Слушай его так, как не слушаешь даже меня. Слушай его так, как никогда никого не слушал. Совет, данный им, может показаться странен - но он поможет тогда, когда не поможет уж ничто. - Как же я узнаю его, Ваше Величество? Служителя Ордена – как отличить его от самозванцев? - О, ты узнаешь. Не смотри ни на одежду, ни на облик, ни на имя - ибо они могут являться в самом нежданном обличье. Смотри в глаза – и распознаешь. Когда ты увидишь взгляд того, кто перешёл Грань, – ты поймёшь, почему я не могу найти слов, чтобы рассказать о нём. - Тогда я буду молить Владычицу об этой встрече, - заворожено прошептал мальчик-принц. И старый Император воскликнул: - Дитя! Лучше тебе молить Владычицу о том, чтобы никогда не повстречаться с ними. Ибо в час, когда посланец Ордена явится, чтобы говорить с тобой, знай - воистину миру людей грозит смертельная опасность. Император тяжело, глубоко вздохнул. Более тридцати лет прошло со дня памятного разговора. Долгие годы он вглядывался в лица придворных, пытаясь уловить в чьих-нибудь глазах необычное выражение. Он страстно желал увидеть его – и страшился. Теперь же он опасался всерьёз – а вдруг его детское желание сбудется. Император позвонил, подавая сигнал к утреннему туалету. Время размышлений закончилось. Пришло время действовать. 32 Церро, Анвер Маленький мальчик ползёт на четвереньках и улыбается, хлопая голубыми глазёнками. - Дядя, - говорит он с улыбкой, садясь на попку и протягивая ручку. – Привет, дядя. Малыш машет ручкой, потом засовывает её в рот. - Дядя, а дядя... – Его лицо приближается, чистые, распахнутые глаза смотрят прямо в глаза. – Дядя, зачем ты убил меня? Опять эта хрень. Мужчина сел на постели, потирая лоб. В окно квартиры бледно закрадывался рассвет, поблёскивало развешанное по стенам оружие. Он встал и пошёл отлить. Как задрали эти сны. Всю ночь одни и те же – про какого-то ребёнка, убитого во время позавчерашнего ламбитского погрома. Совсем нервы, что ли, сдают? Надо будет купить настойки. Вернувшись в комнату, мужчина улёгся и перевернулся на другой бок. Время раннее, ещё спать и спать. Глаза закрылись, он провалился в сон. - Дя-дя! Ну почему ты убил меня? Что я тебе сделал? Посмотри, неужели я не достоин жить? - Я тебя не убивал. - Нет, ты меня убил! - Я не убивал тебя! - Нет, убил! Ты сделал пистолет, из которого те злые люди выстрелили в мою маму. А мне было так страшно, что я спрятался... И когда они подожгли наш дом, я не мог выбраться наружу. Мне было очень больно, дядя... – Лицо мальчика меняется, трансформируется. Оно обугливается на глазах, становится чёрным. С него сползают куски обгорелого мяса, лопаются и текут глаза... – Это больно, дядя. Хочешь, расскажу, как? Хочешь узнать, как это больно? Он чувствует запах гари. Сначала не сильный, словно от непотушенной сигареты. Он ощущает страх и беспомощность. Запах усиливается, дым заволакивает комнату. Нечем дышать. Разъедает глаза. Он вскакивает с постели, но огонь уже ворвался в помещение: горят занавески на окнах, горит старый ковёр, с оглушительным грохотом взрывается оружие на стенах... Бежать некуда... Очень жарко. Жар палит тело, лёгкие полны дыма. Он задыхается и не может вопить от боли, которая становится нестерпимой – с него словно сдирают кожу... - Хватит, Миночка. Сердце может не выдержать. Эрмина разорвала контакт и открыла глаза. Ашшими подсел к ней на диван, тёплая ладонь накрыла её руку. Девушка, тяжело дыша, упала головой к нему на плечо. - Этот непробиваем. - Уверена? - Да... Он не придаёт значения снам. Не верит им, не считает их важными, что бы ему ни приснилось. Давно мне не встречался такой толстокожий человек. Обычно от таких вещей отмахиваются только на словах... А сами по ночам трясутся в постели, зажигая свет. - Может быть, нужно время? Даже самая крепкая психика не выдержит, если каждую ночь переживать сожжение заживо. Это и один-то раз не очень приятно, поверь на слово. - Вы когда-нибудь прекратите? – Эрмина крепко обняла бывшего магистра. – Ненавижу ваше чувство юмора. - У меня его нет, по данным опросов. Но нам надо выбить из строя этого нашего приятеля, понимаешь, родная? - Бесполезно. Все остальные сломались после третьего-четвёртого раза. - Ну, не забывай, что все остальные, с кем ты работала, были участниками или непосредственными организаторами погромов, - сказал Ашшими. – А этот – только оружейник. - Этот "только оружейник" снабжает оружием половину банд, которые проводят погромы, - вставил Мёрэйн. Он проводил в контактерской половину свободного от рейдов времени, за что Эрмина была ему очень благодарна. Она не предполагала, что работать будет так тяжело. В последние октавы тут и там вспыхивали митинги, отряды геймеров, переигравших в "Инферно" и новоиспечённых "патриотов" учиняли драки, разбой и насилие на улицах, журналисты и стримеры, число которых резко выросло в мгновение ока и продолжало расти в геометрической прогрессии, охотились за кровавыми историями, смакуя жуткие подробности, взрывая ТРИП скандальными публикациями – в общем, пуская в ход все средства пиара, чтобы набить себе рейтинг и посещаемость своего портала. Что и говорить, каждая такая статья, каждый репортаж, каждое "журналистское расследование" и каждое громкое воззвание к народу влекли за собой новую волну агрессии и насилия. Живо сформировалось антинационалистическое движение, в противовес националистическому (противоположное ему идеями, но не методами: сторонники Империи, выходящие на улицы с бутылками, полными зажигательной смеси, производили не меньше разрушений и насилия, чем националисты). Журналисты же разделились на два лагеря, подогревая и тех, и других. Напрасно власти и Император призывали население к спокойствию. Напрасно выступали илипмейкеры и учёные, специалисты по меафизике и информационным взаимодействиям – их попросту никто не слушал. Идеи, которые совсем недавно интересовали всех, внезапно оказались несущественными по сравнению с зовом, куда более близким природе, куда более естественным – зовом борьбы. Несколько дней назад начались погромы в ламбитских общинах. Происходящее сильно отразилось на жизни обитателей Вельмедерского дворца. Дни и ночи напролёт брат Мёрэйн под руководством брата Ашшими, вместе с некоторыми молчаливыми и весьма профессиональными людьми, отлавливал и нейтрализовывал банды националистов, вырастающие, словно грибы после дождя, буквально из ниоткуда. Это была грязная и омерзительная работа. Мёрэйн становился мрачнее день ото дня и никому не позволял прикасаться к себе. Ашшими был постоянно в разъездах, почти не показывался, а когда показывался, бывал ещё молчаливее Мёрэйна, хоть и по-прежнему невозмутимо курил свою трубку. Брат Шэйллхэ, и раньше редко покидавший госпиталь, теперь вовсе не отлучался оттуда: в больницу потоком шли раненые, пострадавшие в драках, жертвы насилия. Аэнгрин расстался с группой, Эрмина – со службой поддержки: по распоряжению магистра Альвэ они занялись другой работой, куда более важной, нежели музыка и психологическая помощь. - Эти оружейники мне давно не давали покоя, - сказал Ашшими. - Почему же они тогда до сих пор существуют? – Спросил Мёрэйн. – Я вообще считаю, что все эти игры в оружие крайне вредны и портят воздух. - Империя – не совсем Ламби, Рэйн. – Ашшими задумчиво перебирал локоны Эрмины, прикорнувшей у него на груди. – Здесь невозможны такие методы, как в Марке – другая почва, другая ситуация, другие обстоятельства. Эти молодчики собирались на заброшенном заводе в предместье, собирали из металлолома реплики старинного оружия и палили друг по другу силиконовыми шариками... - А потом выяснилось, что их пукалки могут стрелять и боевыми. - Они пока что никого не убили... - заметил Ашшими. – Собственноручно. Не творили ничего предосудительного... С точки зрения законов Империи, - он подчеркнул последние слова. – И сейчас всего лишь стреляют по пластиковым мишеням из огнестрела. - Из огнестрела, - подчеркнул Мёрэйн. – Завтра мальчики, которых они сегодня обучают, пойдут на улицы стрелять в ламбитов. - Я давно подозревал, что эти клубы любителей военной реконструкции связаны с национализмом, - тяжело вздохнул Ашшими. - У меня не было доказательств, но я чувствовал это. Сейчас связь налицо. Только оружейники для страны куда опаснее тех, кто совершает погромы. Они не только снабжают безмозглых, переполненных гормонами подростков оружием. Они дают им саму любовь к оружию, эстетику войны. - И сами при этом не сознают, что делают нечто разрушительное, - сказала Эрмина. – Я предотвратила около десятка погромов. Знаю, о чём говорю. В глубине, на подсознательном уровне, все, кто убивает, хоть и во имя идеи, прекрасно знают свою ответственность. Пусть и не осознают этого на уровне обычного сознания. Погромщики, с которыми я работала, больше не могут даже смотреть на оружие... Проблема в том, что этот человек, похоже, действительно уверен в своей правоте. - Что ж, - Ашшими ласково сжал её плечи, отстранил её и поднялся. – Сестра Эрмина сделала всё, что смогла. Некоторые не умеют прислушиваться к своим снам? Тем хуже. Им придётся пообщаться с нами. Мы объясняем доходчивее. Идёмте, брат Мёрэйн. 32 Церро, Анвер, Императорский дворец Тронный зал Императорского дворца был заполнен народом: сегодня созван Императорский Совет, на который собрался весь Парламент и значительная часть имперской аристократии, представители гильдий и журналисты. Пестрота одежд, причёсок и образов могла бы поразить случайного наблюдателя: бархат, парча и сукно, камзолы вперемежку с фраками и костюмами, кринолины и вуали рядом с экстравагантными кожаными платьями-мини и джинсами – в Империи с некоторых пор не существовало ограничений в стиле одежды, мода и всяческие проявления диктатуры стиля не приветствовались. Были среди присутствующих и несколько человек в укарах – тяжёлых длиннополых одеяниях южан, и кое-кто в ламбитских ассари. Причёски варьировались от полного отсутствия волос до пересыпанных жемчугами и бриллиантами укладок, высотою в пару раз превышающих размер самой головы, завитые парики соседствовали с "ирокезами". Среди цветов волос присутствовали все мыслимые и немыслимые оттенки и сочетания оных. Над пёстрой толпой носились ароматы духов и ламбитских ароматических масел. Император, в высокой короне, усыпанной каменьями, облачённый в голубую мантию поверх парадного белоснежного мундира, восседал на своём массивном троне. Его руки сжимали жезл Империи, отделанный серебром. По правую сторону от возвышения за длинным столом собрались его министры, напротив них – губернаторы провинций (все, кроме губернатора Ламби – вместо него присутствовал заместитель), перед троном восседали лорды, главы дворянских гнёзд, дальше теснились представители гильдий. Вездесущие журналисты сновали всюду. Это далеко не все люди, чьи глаза устремлены на него, а уши обращены в слух, знал Император. Происходящее на Императорском Совете, согласно закону, транслировалось напрямую в ТРИП – и в эту минуту миллионы человек вошли в синхронизацию с Полем: они смотрят на проекции со своих меатрекеров, сголографированные на стены квартир, небо или специальные экраны, или сидят, закрыв глаза и "присутствуя" в Тронном Зале. Его люди. Его народ. Император оторвался от тягостных раздумий. В данную минуту перед троном держал слово спикер Собрания Гильдий. - Многие века человечество боролось с животной природой за собственную бессмертную душу. В эпоху варварства, феодальной раздробленности, инквизиции, восемнадцати религиозных воин Иветонического Возрождения, в мировую войну; люди боролись огнём и мечом, проповедуя и сражаясь, низвергая тиранов и прославляя подвиги, делая научные открытия и сочиняя сказки. На более ранних стадиях развития цивилизации главным врагом духовного роста человечества было невежество. Попытки правящих иерархий утверждать единую и обязательную для всех систему мировоззрения. Множество гениев сгинуло на кострах, пропало в застенках тюрем, лагерей и психлечебниц, множество жизней было сломано, множество душ падали в скверну, не выдержав боли и ужаса. И вот, это бесценное сокровище – право каждого на выбор своего пути и своего мировоззрения – удалось отстоять. Мы построили Империю Свободы. Но сейчас мы столкнулись с новым врагом. С таким врагом мы не встречались прежде – ни в застенках лагерей смерти, ни в окопах и нищенских лачугах, ни в рабских бараках, ни в чумных городах. Это незнакомый враг, враг, незаметно выросший в тепле и уюте – и явился он из того самого лагеря, на стороне которого мы бились ранее. Какая ирония, не правда ли? Оратор сделал выразительную паузу. - Против человека обернулась свобода слова. Принцип Свободы Личностного Самоопределения, - закончил его ровный голос. По залу волной прошёл ропот. Император почувствовал, что спикер выразил мысль, витавшую в воздухе. И ему стало не по себе. Представители Парламента выступали по очереди, уже несколько часов подряд. Все их речи были одинаковы. И почему-то Императору казалось, что и лица у них – одинаковые. С одинаковым выражением... С одним и тем же огнём в глазах. Он не глядел на их лица. Он глядел лишь на одно лицо – единственное в этом зале, остававшееся непричастным к происходящему. То было лицо, выписанное на огромном парадном портрете, висевшем в золотой раме в задрапированной нише на противоположной стене зала, прямо напротив Императорского трона. То был портрет Первого Императора объединённых людских земель. Его ещё называют Великим Императором, Святым Императором, Триумфатором, Освободителем, Миротворцем и Отцом Народов. Благородное, жизнелюбивое, полнокровное лицо с правильными чертами, тёплые карие глаза, каштановые волосы, красивыми волнами падающие из-под роскошной короны, тёмная, густая курчавая борода, коренастая фигура и исполненная достоинства, царственная осанка. Все Эстерлы – кровь от крови древних королей Эллаина, властители от Бога, порода, выверенная тысячелетиями. Все Эстерлы похожи друг на друга, и сын повторяет черты отца. Но не только ли внешне? Что бы делал его царственный предок на его месте? Что сделал бы, что сказал бы Великий Император, будь он здесь и сейчас?.. - Настало время, - продолжал тем временем говорить спикер, - пересмотреть некоторые пункты Декларации. В частности, мы считаем нужным ввести ограничения на обращение информации. Император не отводил глаз от благородного лица пра-прадеда. Он хорошо знал – лицо Императора, глядящего на портрет, всегда выглядит выигрышно, потому что портрет расположен как раз так, что взгляд на него идёт поверх голов, поверх зала, он как бы устремлён вдаль и являет собой образец царственной задумчивости и величия в глазах любого из толпы, кто смотрит на трон. - Итак, Ваше Императорское Величество, - подытожил спикер, - исходя из сложившейся ситуации, Собрание Гильдий настоятельно рекомендует запретить открытые публикации ментально неэкологичных материалов в Трансрегиональном Информационном Поле Империи. Вот сейчас зал действительно затих. Главное было сказано. Взгляд Императора соскользнул с портрета и обратился на спикера. Маленький, необычайно голосистый человечек в парике – даже удивительно, откуда столько напора. Но тут Император почувствовал на себе острый взгляд, который заставил его отвлечься от спикера. Взгляд этот был острее множества других обращённых на него и явно принадлежал сэру Ронноу, министру Сохранения мира Империи. Накануне на закрытом совещании Палаты Лордов сэр Ронноу настаивал на введении тотального контроля ТРИПа. - Мы принимаем к сведению мнение Совета, - произнёс Император и предоставил слово министру внешней политики. Министр внешней политики поднялась с кресла. - Запрет на потребление информации будет прямым нарушением принципа Свободы Личностного Самоопределения, в то время как ориентация Имперской политики на этот принцип является одним из обязательных условий Планетарной Декларации. Это может вызвать неудовольствие со стороны Совета Содружества развитых рас Метасистемы, - высказалась она. - Мы благодарим вас, миледи. Вам слово, сэр Ронноу, - Император взглянул на министра Сохранения мира, взгляд которого снова поймал на себе. Тот поднялся с кресла, что, впрочем, не особенно прибавило его виду значимости – приземистость и оплывшая фигура не делали положение стоя выигрышным для его образа. - При моём глубоком уважении к леди, - заговорил сэр Ронноу, - неудовольствие Совета Содружества Империя вызовет наверняка в том случае, если немедля не ограничит обращение ментально осквернённой информации. С позволения Его Императорского Величества, - сэр Ронноу дождался кивка Императора, - напомню вам строки Планетарной Декларации: "Если цивилизация, признанная развитой, совершает преступление против Меа, другие развитые цивилизации вправе рассмотреть вопрос о мерах, препятствующих осквернению мирового информационного пространства падением этой цивилизации". Империя, в случае своего духовно-нравственного падения, представляет угрозу на глобальном уровне. Неужели кто-нибудь из присутствующих тешит себя иллюзией, будто Тень смирится с подобной угрозой из соображений гуманности? Сэр Ронноу поклонился Императору и уселся в кресло. Совет гудел. Император тяжело вздохнул. - Мы предлагаем Совету голосование. Он синхронизировал сознание со своим меатрекером и взмахнул рукой. В воздухе зала повис виртуальный экран с вопросом: "По Вашему мнению, следует ли Империи ввести запрет на потребление и распространение ментально деструктивных материалов?" Ниже горели два квадратика напротив вариантов ответа: "Да" и "Нет". - Мы объявляем голосование открытым, - произнёс Император. Зал наполнился информационной вибрацией: множество людей одновременно синхронизировались со своими приборами. А потом каждый поставил мысленную галочку в один из виртуальных квадратиков. Вдоль от них поползли две линии – синяя напротив "Нет" и красная напротив "Да". Синяя ползла медленно и наконец замерла совсем, застопорившись меньше, чем на четверти строки. Красная же стремительно росла, достигла края экрана, вышла за него и принялась петлять по воздуху над головами собравшихся. Император попытался отвести от неё взгляд, ища спасения у портрета. Но он не осмеливался взглянуть в глаза Первому Императору. - Наше Императорское Величество обдумает результаты голосования, - произнёс он. "Что бы Вы подумали, Ваше Величество, о своём потомке, когда тот отменил бы то, за что Вы бились с диктатором Сюрери, ради чего выстроили Империю? Как бы Вы посмотрели на того, кто плюнул бы в сердце Вашей мечте об Империи Свободы? Но что если благодаря нашей вере в Свободу способен возродиться к жизни Ваш злейший враг? Что бы Вы тогда сказали? Как поступили бы?" Карие глаза смотрели с портрета сурово, величаво и загадочно. Император не мог прочесть в них ответа на свои мысли. - Мы изволим объявить Империи, - Император обвёл взглядом зал, - о нашем решении. Мы не видим возможным нарушить основу законодательства Империи, как государства ТИ-цивилизации – принцип Свободы Личностного Самоопределения. Мы отклоняем предложение Парламента ввести ограничение на информацию в информационном пространстве Империи людей. Император умолк, и в зале повисло молчание. Затем... - Да здравствует Империя!!! – Грянули, согласно ритуалу, десятки голосов. Император уловил их нестройность и неуверенность. Может быть, ему послышалось? Сэр Ронноу промолчал, но никто не заметил этого на волне всеобщего возбуждения. 32 Церро, Анвер - Ты тоже чувствуешь, Рэйн? – Ашшими кивнул водителю, и тот остановил дикрамобиль. - Да, - сказал Мёрэйн. – Чувствую. Этот город болен. Весь. Он в горячке и весь "сияет", как гигантская опухоль. Вот, пожалуй, и всё, что я чувствую. Он угрюмо уставился вниз, на узел т’аанды, который теребил в руках. Т’аанда была повязана поверх ремня, стягивающего брюки из выбеленной джинсы. С рокерской майкой и высокими шнурованными ботинками в сочетании этот пояс смотрелся как вычурная деталь стильного прикида – для непосвящённых, конечно. С тех пор, как он оказался в Анвере, больше не приходилось говорить о порой посещающих его мерзких снах: вся жизнь превратилась в кошмар. - Воздух в этом городе отравлен, - добавил Мёрэйн, не обращая внимание на то, как на него косятся рейнджеры – двое крепких молчаливых ребят, в штатском, как и он. Без т’аанд, но с арбалетами и целым арсеналом других, куда более современных приспособлений за пазухой. - И если уж вы интересуетесь моим мнением, - продолжил Мёрэйн, - то весь этот рассадник человеческой гнили следовало бы снести ко всем чертям... – Он поймал янтарный взгляд Ашшими в зеркале заднего вида и улыбнулся своей самой чарующей улыбкой: - к примеру, сгодилось бы цунами. - Отставить шуточки! – Ашшими сверкнул глазами и надел чёрные очки. – Доведёшь меня до того, что запру в Вельмедере, вместо того, чтобы брать на рейды. Рейнджеры, которые были обычными людьми и, в отличие от Ашшими, не разбирались, когда Мёрэйн говорит серьёзно, а когда нет, ощутимо поёжились. Они были бывалыми ребятами, но, работая с ними, ему приходилось часто ловить эманации ужаса и смущения, когда они видели его в деле. - Группировка там, на территории завода. Дверцы мобиля разъехались, и группа вышла из машины. - Помните о том, что наша задача – только убедить, - сказал Ашшими. – Вы слышали? Убедить их не якшаться с нацвозами. Никаких силовых действий, если сами не полезут, если полезут – силовые действия программы 1.0. Больно, доходчиво, безвредно. Всем ясно? Работаем. Быстро и бесшумно, кошачьим шагом Ашшими двинулся вперёд, остальные, рассредоточившись – немного поодаль. В заборе зиял пролом, из-за забора слышалась стрельба. Группа из десятка человек в камуфлированной одежде устроила "бой" между полуразрушенными корпусами. Мёрэйн отчётливо видел спину одного, в зелёной фуражке: он залёг на влажной от подтаявшего снега земле, за каким-то выступом, и целился из винтовки. Рейнджер, кравшийся справа от Мёрэйна, приложил палец к губам и поднял арбалет. В следующую минуту зелёная фуражка сорвалась с головы человека с винтовкой и упала в середину широкой площадки между корпусами, пробитая болтом. Стрелок вскочил. Из укрытий высыпались остальные, сжимая своё допотопное оружие, и воззрились на четверых человек, уверенно идущих на них широкой линией – пожилого господина в стильном костюме и чёрных очках, двоих неприметных парней в спортивных куртках и низкорослого парня в рокерской одежде. - Что вам нужно? – Спросил тот мужчина, с которого сбили фуражку. - Чтобы вы бросили ваше оружие, ликвидировали ваш клуб и направили вашу бурную энергию в мирное русло, - миролюбиво произнёс человек в костюме. - На каком это основании? – Грубо поинтересовался стрелок. – По имперским законам мы имеем полное право на игровую деятельность. Имперские власти не имеют права запретить её. - А мы не относимся к имперским властям, - сухо сказал человек в костюме. – Мы просто даём вам совет... Руководствуясь милосердием и человеколюбием. Ведь если вы не последуете нашему совету, с вашим клубом может произойти... Какой-нибудь несчастный случай. - Это угроза? – Вскинулся "вояка". – И если да, то от кого она исходит? - Нет, это не угроза, а всего лишь совет. И исходит он от тех, кто искренне желает вам только добра. - Кто вы такие и чем вам не угодил мой клуб? – Скучковавшихся парней в камуфляже раздвинул и вышел вперёд рослый мужчина средних лет. Стрелок, потерявший головной убор, отошёл назад и встал рядом с ним: судя по всему, новопоявившийся был руководителем клуба. Пружинистая походка, прямой взгляд, щетина, седина на висках... - Какая встреча, - сквозь зубы процедил Мёрэйн. - Мы печёмся о сохранении мира на этой планете, - мягко сказал Ашшими. – О её гармоничном развитии, счастье и процветании. - У министерства сохранения мира лиловая форма, - сказал руководитель клуба. - Наша организация куда древнее министерства. Она против насилия и причинения страданий какому бы то ни было из живых существ, причём эта позиция не исключает применения насилия в случаях, когда это является единственной возможностью остановить тех, кто, в противоположность нам, выступает за насилие и несёт страдание живому. - Орден, - усмехнулся руководитель реконструкторского клуба. – Я припоминаю лозунги этой секты борцов за "прогрессивное будущее" человечества. Последние слова мужчина выделил презрительным тоном. - За продвижение человечества вверх по пути духовной эволюции, - всё так же мягко уточнил Ашшими. – А я припоминаю незадачливого рейнджера, у которого не получилось стать одним из нас. - Иными словами, за кастрацию человеческой натуры, - процедил руководитель клуба, словно не заметив последнюю фразу. - Если вы видите главное свойство человеческой натуры в стремлении убивать себе подобных – то да. Но в таком случае мне вас жаль. - Душеспасительные беседы не входят в круг моих интересов. Что вы от меня хотите? Я и мои ребята не нарушаем закон. - Вы и ваши люди снабжаете оружием националистов. И обучаете бойцов. - Докажите! - Это не так трудно доказать, как тебе кажется, Дэн, - вступил Мёрэйн. Руководитель клуба вперил в него взгляд, недоумённо разглядывая: этот наглый, раскованно держащийся паренёк ему не знаком. Откуда он знает его имя?.. - Ты не веришь в сны, но сны могут многое рассказать. И о тебе в том числе. Юноша выбросил в воздух руку и эффектно щёлкнул пальцами – разумеется, ребячество, но он хорошо знал: чтобы произвести на людей впечатление, порой нужны яркие жесты – и на фоне стены заводского корпуса развернулась голографическая проекция. Полутёмный колодец разрушенной башни. Несколько мальчишек. Несколько тел... Подросток стоит на коленях – юноша с длинными крашенными в светлый цвет волосами. Они потные и сосульками свисают, закрывая лицо, темнеет пробор. Над ним, приставив пистолет к пробору, стоит темноволосый паренёк лет четырнадцати. Позади ещё один человек – единственный зрелый мужчина среди всех собравшихся. Это руководитель клуба, Дэн. - Дай-ка ствол, - говорит Дэн, делая шаг вперёд. Темноволосый парень нажимает на курок. Раздаётся выстрел. Голова белобрысого крашеного паренька разлетается вдребезги. Серое. И красное. - Ну как, знакомое кино? – Прошипел Мёрэйн. – Там должен был быть силикон, не так ли? Но он стрелял боевыми. - Это был подарок племяннику. – Дэн побагровел. – Для самозащиты. Пацан постоянно шлялся где-то ночью и рассказывал, что в их районе неспокойно. Это не имеет никакого отношения к клубу. - Пацан сам, небось, зарядил боевые, - вступился за своего командира один из мужчин. – Дэн всегда заряжает только силиконом, я знаю. - Это не имеет значения, - прервал Ашшими. – Оружие есть оружие. Совершенно не важно, чем оно стреляет. - Но то, чем занимается клуб, не подразумевает причинения вреда! - Каждый, кто берёт в руки оружие, подразумевает причинение вреда, - вставил один из рейнджеров. - Послушайте, - воскликнул приятель Дэна, – но есть же разница между реальностью и игрой, вы не путайте. То, чем мы занимаемся в нашем клубе – это игра. Это силикон! Он поднял ружьё и выстрелил. Рейнджер слегка покачнулся, и на куртке расплылось малиновое пятно. Дальнейшее движение рейнджер сделал так быстро, что никто не смог его уловить. Стрелявший упал на землю, выронив винтовку. Территорию завода огласил дикий крик, и люди в камуфляже кинулись к приятелю. Тот катался по земле, скорчившись, лицо превратилось в гримасу боли. Дэн бросился на рейнджера. - Что ты с ним сделал?! Рейнджер плавным и быстрым движением ушёл в сторону, и удар Дэна пришёлся в пустоту. Кулак руководителя реконструкторского клуба перехватила рука Мёрэйна, в мгновение ока оказавшегося рядом. - У вас всего лишь силикон, а у нас всего лишь нейросимулятор. Силикон имитирует кровь, не причиняя вреда телу. Нейросимулятор имитирует болевые импульсы. Организм думает, что ему больно, в то время, как ничто не причиняет ему никакого вреда. Тоже только игра, правда? Дэн смотрел на него взглядом исподлобья. - Уроды, - процедил он. - Да видел я вашу магию гребаную, знаешь где? - Шеф рассказывал, - улыбнулся Мёрэйн. Ему было бы противно произносить имя Ашшими в присутствии этого человека. – Ты видел эту "грёбаную магию" в книжках, которые читал запоем, когда попал в особый отдел тайной полиции Его величества – в тот самый отдел, который напрямую курируется Орденом. Ты был бездарен, но тебя взяли за энтузиазм и отчаянное желание служить. Только ты изначально неправильно понял, что такое наша "магия", приятель. - Я просто прозрел, - сплюнул Дэн. – Да я бы сдох ради возможности пристрелить одного из вас! Пусть вы там такие крутые с вашими фокусами - а всё равно найдётся и на вас пуля, и все эти штучки не спасут. Свалят вас, захватчики, нелюдь! Вся эта Империя – ваш проект, и вы тайно ей вертите, как хотите. Император, министры, власть – всё у вас под ногтем. Всем разум отравили, зомбировали мозги своим "Светом" - а сами только и стремились к тому, чтобы властвовать, всем заправлять! Живёте кум королю, брат министру. Хорошо устроились! - Лучше не бывает, - криво улыбнулся Мёрэйн. - Тебе показать, какими удовольствиями полны наши трудовые будни? Вдруг почерпнёшь для себя что-то новое? - Да сдались мне эти ваши сказочки о добре и зле! Вы вот все из себя такие светлые и прекрасные, а почему же тогда жизнь-то такое дерьмо вокруг? Вернитесь из своего астрала да посмотрите - где он, ваш Свет, в реальной, настоящей жизни? Где добро? Где справедливость? Я знаю жизнь. Всё её дерьмо знаю. И если вы такие светлые и такие сильные - почему не сделаете так, чтобы реально в жизни не стало зла? А? Да потому что боитесь! Как бы власть свою не потерять! Поэтому вы Сюрери убрали, потому что он хотел сделать мир другим... - А-а-а, - прищурился Мёрэйн. – Вот, значит, какие у нас авторитеты. Ничтожество, свихнувшееся от жажды власти. - Ничтожество? Ты называешь вождя, сумевшего сплотить народ, поднять многотысячную армию и захватить весь континент, ничтожеством? А ты мне скажи - ты-то кто? Ты - кто, маг-недоросток? Ты выпендриваешься сейчас передо мной только потому, что можешь влезть мне в мозги и скрутить одним словом. Что ты стоишь без этих штучек, шмакодявка? Что? Мёрэйн улыбнулся. - А я тебе покажу. Он сбросил жилетку, оставшись в облегающей футболке. Демонстративно отвязал с пояса т’аанду, снял с рук сюрикены и перчатки. Реконструкторы расступились, освобождая площадку, и с интересом взирали на происходящее. Рейнджеры отошли в сторону. Ашшими уселся на облицованную красным кирпичом дымоходную трубу, выходящую из-под земли во двор, с цоколя бывших заводских помещений, и закурил. - Драться буду вполсилы, - объявил Мёрэйн. - Мы не на равных, мне только в этом теле пара веков, тебе - от силы сорок пять лет. Ты не прошёл такую школу, как я. И не у таких учителей учился. - Да хоть в четверть, - бросил Дэн. Раздевшись по пояс, он прыгал теперь по снегу, разогреваясь, играя мускулами и хлопая себя по плечам. Мёрэйн глубоко вздохнул, потянувшись. Татуировка, змеящаяся по его точёным рукам, казалась живой. - И ещё кое-что. – Голос Мёрэйна разнёсся по площадке так, что его явственно услышали все. – Я, Мёрэйн Ллхаймэ, клянусь серебром моей крови перед людьми, духами, богами и сакримами в том, что на время поединка с этим человеком перемещаю моё восприятие реальности на уровень Мелека, материального мира. Во время поединка с этим человеком я не буду видеть на других уровнях Меа. Я буду воспринимать мир и чувствовать так же, не более и не менее, как мой противник – то есть, как любой человек. Я не смогу читать его мысли и воздействовать на его сознание. Если я нарушу клятву, я утрачу мою суть и Имя. Да свидетельствует мне Звезда. Рейнджеры переглянулись. - Эту клятву ведь вроде нельзя давать, - пробормотал один из них, поглядев на шефа. - А он чокнутый, - пожал плечами Ашшими, выпустив колечко дыма. – Хотя, здесь именно тот случай, когда человека может убедить только нерушимая клятва меари. Мне с ним всегда было трудно работать, - экс-магистр вздохнул, - из-за того, что кое в чём он очень похож на меня. Тем временем Дэн бросился на Мёрэйна. Скользящим движением тот подался в сторону, и удар кулака пришёлся в воздух. Развернувшись, мужчина что есть силы ударил ногой - в то место, где парень был только что. Скользнув под ударом, он снова оказался напротив Дэна. Тот обрушил на него град быстрых, яростных ударов - точнее, на воздух в том месте, где, как он рассчитывал, будет Мёрэйн. Парень постоянно оказывался ровно в двух шагах напротив. Они закружились по снегу друг напротив друга, Дэн - прыгая, весь как натянутая струна, Мёрэйн - будто танцуя. Его гибкое тело, казалось, не имело костей - настолько струящимися, плавными были его движения. В нём было нечто от змеи. Вся его повадка напоминала то, как охотящийся удав свивает свои кольца. С десяток глаз заворожено следили за ними – здоровенным, накачанным мужчиной и маленьким гибким пареньком. - Что ты бегаешь? - Прорычал наконец Дэн, начав чувствовать, что выдыхается. - Я с тобой не в догонялки играю! Дерись уже как мужик! - Хорошо, - улыбнулся Мёрэйн. В следующий миг реконструктор, сделавший новый выпад, почувствовал, как крепкие пальцы, откуда ни возьмись, поймали его руку - и противник повёл его, увлекая за собой. Вложивший в удар всю силу, Дэн продолжал двигаться по инерции, не в состоянии остановиться. Тут же он ощутил, как теряет равновесие, и его ноги отрываются от земли. Перекувырнувшись через голову, он лицом вниз полетел в рыхлый снег. Мёрэйн скрестил на груди руки, терпеливо ожидая, пока он поднимется. Дэн, не заставив себя ждать, вскочил на ноги. После нескольких финтов он атаковал - хорошо рассчитанным ударом, который наверняка должен был перебить противнику горло. Удар пришёлся в воздух. Выпада Мёрэйна Дэн разобрать не смог и понял, что произошло, только когда локоть противника, откуда ни возьмись, врезался ему в солнечное сплетение - и тут же второй удар обрушился на затылок. В тот же миг он, крутанувшись, ударил... По воздуху. И тут же ещё один удар Мёрэйна пришёлся по голени, ещё один - по рёбрам. Дэн бешено завертелся, как животное, которое жалят оводы. На лбу мужчины выступил пот. Он должен был давным-давно уделать этого маленького засранца. Ведь он сильнее и больше. А тот не применяет свои грёбаные способности... И тут руководитель клуба исторической реконструкции испугался. Он начал понимать, в чём дело. Он ещё не встречал такого противника – который не берёгся, не "тормозил", не мешкал – вообще. Мёрэйн отличался от остальных – и от самого Дэна – тем, что дрался не на инстинкте, не на рефлексе. А на чём-то другом. Дэн остервенело бил, и каждый раз ему казалось, что он полностью уверен в ударе, и каждый раз рука или нога распарывала воздух, а сам он получал удар – рукой, ногой, головой... Он потерял им счёт, он потерял самообладание и всякий контроль над ситуацией, когда наконец увидел прямо перед собой рельефную подошву тяжёлого шнурованного рокерского ботинка. От сокрушительного удара в лицо из глаз посыпались звёзды, во рту стало солоно от крови, он потерял равновесие... Противник настиг его – серия молниеносных ударов кулаками обрушилась на лицо, истекающее кровью, пока он падал навзничь, падал, падал бесконечно долго... Он грохнулся на спину в месиво талого снега, а Мёрэйн оказался сверху, продолжая его бить. Дэн уже не дрался, он отбивался, хрипя. Парень, придавив ему грудь коленом, упёршись в шею так, что мужчина едва мог дышать, рванул с себя футболку. Отбросив её в сторону, он остался полуобнажённым. На его груди и животе бугрились следы шрамов. Очень многочисленных и очень страшных шрамов. - А теперь смотри внимательно, - прошипел Мёрэйн, сжав горло любителя истории. - Это осталось мне от тех, которые не хотели драться. И не хотели убивать. Они были пахарями, священниками, виноградарями, врачами, учителями, певцами, писателями, портными. Всё, чего они хотели - это жить в мире без войны. Сюрери отнял у них эту возможность. Он отнял у них их собственные цели, их собственные взгляды на жизнь, их судьбы и мечты о том, что им хотелось построить. Он вошёл в них, и они пошли на войну. У них не было возможности выбрать. А ещё они не хотели умирать. Но мне пришлось убивать их. Убивать одного за другим. Мне и тем, кто был со мной. Нам пришлось убить их - чтобы теперь, в свободном мире, тебя, гниду, смогли зачать мужчина и женщина, просто потому, что им захотелось заниматься любовью, а не потому, что так решило государство. Чтобы ты мог тут разглагольствовать о мировых заговорах, воображая, что ты такой умный и понял всю правду жизни. Чтобы ты мог сделать свой самостоятельный выбор – пусть даже такой убогий, как этот – посвятить свою жизнь игре в войну, кощунственно кичась своей "боевой подготовкой", "армейской хваткой" и "знанием фронтовой правды жизни" - то есть, всем тем, о чём ты не имеешь ни малейшего представления. Советую прочувствовать, как это сладко – иметь возможность думать о том, в каком хреновом мире ты живёшь. Потому что в мире, который собирался построить твой кумир, ты не мог бы думать об этом: ты был бы вполне доволен системой, потому что в тебя вложили бы это. Уяснил? Очень советую на досуге подумать о смысле выражения "зомбировать мозги". Дэн с ненавистью смотрел ему в лицо. - А, - усмехнулся он окровавленными губами. – Так значит, россказни рэйнджеров вашей шаражки не врут. Ты – тот псих, который повёл армию на смерть. - И победил. Дэн зарычал, обхватив Мёрэйна и скинув его с себя. Они покатились по земле, сцепившись, обмениваясь ударами. Во все стороны летела кровь – красная и серебряная. Наконец мужчина оказался сверху и стал душить своего маленького противника, навалившись всем телом. Один из рейнджеров вскрикнул. Участники клуба загомонили, скандируя имя Дэна. - Он убьет его, - пробормотал рейнджер. – Это безумие. - Я убью тебя, - рычал Дэн, сжимая горло Мёрэйна. - У тебя ничего не выйдет, - Мёрэйн вывернулся в его руках. – Я сильнее тебя! - Ты не можешь быть сильнее!! – Дэн схватил Мёрэйна и бил его головой о землю. - И всё же я сильнее! – Мёрэйн извернулся, и вцепился пальцами в лицо мужчины. - Такие, как я, всегда будут сильнее таких, как ты – тех, кто не верит в героизм, не верит в духовность, живёт лишь по зову инстинкта. Дэн взвыл: пальцы противника бешено рвали ему кожу. Он в панике пытался отбросить руки Мёрэйна. Безуспешно. - Такие, как ты, не верят, что человек – это не тело. А значит – над вами властна смерть. Вам никогда не одолеть страх перед ней. Вы всегда будете рабами этого страха, и из-за него пойдёте на что угодно – лишь бы продлить существование вашей биологической оболочки. Вы думаете, что победить – это значит остаться в живых, любой ценой. Но вы понятия не имеете о том, как сильно настоящая Жизнь отличается от совокупности биологических процессов, и как сильно настоящая Победа отличается от возможности сберечь свою шкуру. Хлестала кровь, Мёрэйн, печатая слова, произносил всю эту тираду, остервенело сдирая кожу с лица реконструктора. Дэн вопил, пытаясь оторвать от себя мальчишку. - А таким, как я, неведом страх, - Мёрэйн окончательно вырвался из тисков обезумевшего от боли и ужаса человека и ударил ногой по его руке, вбив её в землю, ломая запястье и пальцы. – Потому что мы знаем, что смерти нет, - он вывернул другую руку, особым захватом травмируя сустав, и из глаз мужчины хлынули слёзы, - потому что мы знаем, что человек – куда больше, чем тело, чем набор инстинктов и биологических программ, посылающих импульсы в мозг... – ещё одним точным ударом ноги он сломал Дэну вторую руку. - Потому что нам известно, что такое подлинная Победа. Дэн стоял на коленях и выл от боли. Его лицо было кровавым месивом, из которого выступали обезумевшие, выпученные глаза, кровь и слёзы лились на снег. Сломанные руки страшно вывернулись. На штанах расползалось мокрое пятно. - Поэтому – именно поэтому, а не благодаря "фокусам", о которых ты читал в оккультных книжонках – мы непобедимы. – Мёрэйн поднялся на ноги, возвышаясь над коленопреклонённым, и взял его за подбородок. - И даже если ты или тебе подобные убьют нас, унизят нас, уничтожат и растерзают нас, замучают нас и сожгут – знай, мы не умрём. Мы вернёмся, воплотившись снова, чтобы сражаться с такими, как ты. Сражаться за право лететь выше и дальше – сражаться с теми, кто утверждает, что рождённые ползать не могут летать! И снова, и снова – мы будем бороться, и мы будем побеждать таких, как ты!.. И настанет день, когда мы сделаем со всей вашей пещерной философией власти именно это. Вот это – то, что я сделаю сейчас. И Мёрэйн оттолкнул воющего Дэна, который, потеряв равновесие, повалился ему под ноги, в грязь. - Что же... Ты... Сделаешь? – Прохрипел руководитель клуба. – Убьешь меня теперь? - Нет, - улыбнулся Мёрэйн. – Ты не сделал ничего такого, что заслуживает смерти. Так что убить тебя было бы несправедливостью. Я просто оставлю тебя с вот этими ребятами, твоими друзьями, которые навсегда запомнят этот день, когда тебя побил, заставил рыдать, заставил обоссаться мелкий мальчишка – без оружия, специальных уловок, и даже без помощи грёбаной магии. Так что ты ничего не теряешь. Ведь ты утверждал, что победа – это остаться в живых любой ценой, не так ли? Что продление существования твоей плоти – это самое ценное, что можно получить в бою? Каждый получает то, чего просит... Твоя тушка осталась при тебе. Можешь считать, что ты победил. Бывший руководитель реконструкторского клуба поднял глаза – угасшие, потерянные. Мёрэйн неторопливо надел свою футболку, жилетку и сюрикены, повязал т’аанду. - Брат Ашшими, - обратился он к сидящему на трубе господину в костюме. – Докладываю, что поставленная задача выполнена: этот человек убеждён. В общем, мы можем идти. К тому же, вы как раз докурили сигару. *** "Реконструкторский клуб "Империада" распущен по официальному признанию в некомпетентности. Имевший репутацию непревзойдённого бойца руководитель "Империады" подал в отставку, - рассказал один из участников клуба. Сам руководитель клуба давать комментарии отказался. Журналистам стало известно, что мужчина обратился за психологической помощью". Тяжело вздохнув, Аэнгрин Ти Фэррет стёр текст. Несколько сотен комментариев умерли, не родившись на пространствах ТРИПа. День только начинался, а работы было невпроворот: только что опубликованное решение Императора об отказе от введения информационных ограничений повлекло за собой волну общественного возмущения. Тут ещё и это. - Привет, Энжи. Дверь в координаторскую распахнулась, и вошёл Мёрэйн. Окинул взглядом большую комнату, круглые стены которой были сплошь заняты проекционными экранами. По экранам бежал текст. Аэнгрин сидел, держа своим сознанием миллиарды мемов одновременно: текст, бегущий на экранах, редактировался на ходу. - Привет, Рэйн. – Друг обернулся, бледный, весь словно выцветший от напряжения. – Что, зашёл отдохнуть после боевых подвигов? - Зачем ты это стёр? - Хочешь, чтобы по всей стране восстали любители исторической реконструкции? Дескать, их брата порвали, и надо объявить всем ребятам в чёрных майках и белых штанах священную войну? Брат, нам только этого не хватало. - Ладно, уговорил, - Мёрэйн обнял друга за плечи и вручил ему корзинку с пирожками. - Ух ты! – Аэнгрин схватил пирожок и жадно запихнул в рот. - Рэйн, ты чудо. - Хоть кто-то не называет чокнутым и не поминает, что у меня нет мозгов. - Забей, - Аэнгрин жевал уже второй пирожок. – Он такой всегда. Меня по голове тоже не гладит, хоть мы с ним и ладим. Спасибо, правда! - Не за что. Инфоцентр далеко от ресторанчика Эви, не представляю, как ты тут выживаешь. - Обычно мне еду носит Мина. Ну, или Эви присылает слуг... – Аэнгрин облизал пальцы. – Правда, пару раз они не доходили, сотрудники службы безопасности Инфоцентра утверждали, что у них был неверный код доступа. Но я думаю, что охранники просто искали предлог, чтобы присвоить пирожки... Я чувствую себя здесь настоящим отшельником. - Ещё бы! – Усмехнулся Мёрэйн. Вот уже две октавы Аэнгрин сидел в координаторской Имперского информационного центра – круглой комнате, состоящей из меапроекционных экранов, код доступа от которой имели только четверо в Империи. Аэнгрин вёл наблюдение за информационным контентом ТРИПа. Он отлавливал в зачатке мемы наиболее злостных, ярких и диссонансных материалов и блокировал их до того, как они группировались в информационное сообщение. - Что у нас с Текстом? Прогноз оптимистичный? - Нет, - Аэнгрин помрачнел. – Всё плохо. - Нацвозы? - Если бы только они. Сторонники цензуры, противники цензуры, реконструкторы, виспериане, игроманы, борцы за илипинг, борцы против илипинга, секты, пытающиеся восстанавливать языческие религии, общества, выступающие за принудительную стерилизацию, клубы, воспевающие массовые самоубийства, какое-то новое религиозное движение, утверждающее, что мир на пороге конца света... Откуда только повылазили? Знаешь, в одном каком-то мире, не помню, в каком именно, был миф о том, как боги, чтобы избавить планету от всякого дерьма, собрали вместе все пороки, мерзости и уродства, какие только были, и запихнули их в один ящик. И ящик запрятали далеко-далеко, но потом кто-то его из любопытства открыл – ну, и ты понимаешь. Случилась буря дерьма. Так вот, у меня сейчас такое ощущение, брат, будто у нас был такой вот ящик – и кто-то открыл его. - Угу. Кое-кто считает, что это был я. Аэнгрин отодвинул корзинку с остатками пирожков и обнял Мёрэйна. - Ты чего? Даже думать об этом не смей! Понял? Виспер был не виноват, что люди с ума посходили. - Люди посходили с ума от его книги, Энжи. От того, что он рассказал им. А я позволил ему это сделать. - Ты знаешь, что не мог поступить иначе. - Не мог. - И я не смог бы. Мёрэйн помолчал, водя глазами по пляшущим символам на экранах. – С Кагной что? Удалось вычислить убежище? Аэнгрин помотал головой, приведя в движение тяжёлый рыжий хвост. - Странно. У них нет никакого убежища. - Быть того не может. По всем данным, у них должно быть убежище. Где-то под Накавой... - Я прочесал всю Накаву, - мрачно сказал музыкант. - И все окрестности. И весь Шаржан. И половину Мадии. Либо у них нет убежища, либо оно сквозь землю провалилось. - Но мы должны его найти... Это решило бы всё... Аэнгрин обернулся и посмотрел Мёрэйну в глаза задумчивым янтарным взглядом. - Ты думаешь? Ну, допустим, разобрались бы мы с нацвозами. Но этот Гром, это "Инферно"… И даже если его стереть из ТРИПа начисто – что делать с другими подобными играми, которые не замедлят появиться? Что делать с жаждой доминировать, подавлять и убивать, и с желанием выплёскивать эту жажду в искусство – в кино, в книги, в игры? Ты же видишь, что творится... О, сакримы! – Музыкант глянул на один из экранов. – Рэйн, срочно к Шэлле. 32 Церро, Анвер Джейслин О-Монован. Назначен заведующим Имперским госпиталем Исключительных дел в 5 году 1 антавы 91 раиля, указом Императора. Подал в отставку в 13 году 2 антавы. Прославился исключительным мастерством и талантом хирурга. По происхождению – дворянин... Морис вышел из ТРИПа и бросил меатрекер в карман пальто. Закинув ногу на ногу, поднял голову и поглядел в пасмурное небо. В садах Заостровного было пустынно. Мокрая скамейка холодила, и он слегка замёрз. Он поднялся и побрёл по тропинке параллельно заросшему высокими деревьями гребню, за которым по-зимнему голый сад круто нырял вниз, к одному из рукавов Тайна. В тот день, когда Раэлин позвонил ему со словами, что Тэйсе жив, поначалу Морис не верил. - Тэйсе шифровал коды игры... Только он знал ключи. Да и вообще. Только Тэйсе мог так переписать игру. Это его стиль. Он жил ей, понимаете? Никто другой не мог бы дописать столько эпизодов, так поменять линейки, чтобы сохранить этот дух, эту атмосферу, это всё... Морис лежал на полу, обхватив руками голову. Он смотрел в вечернее небо, полыхавшее за окном... На следующий день Морис нанял частного детектива. Теперь он понимал, что стоило сделать это сразу же, в день, когда полиция сообщила о смерти Тэйсе... Но тогда это даже не пришло в голову. Зачем, если Тэйсе мёртв? Морис был уверен, что Тэйсе мёртв. А мёртвых не ищут, их оплакивают... Но теперь всё было иначе... Сыщику удалось выяснить, что Тэйсе не утонул в Тайне, а отправился на слёт реконструкторов, проходящий в лесах на севере Эстерлэнда. Несколько участников клуба, которых удалось разыскать детективу, подтвердили, что видели паренька, похожего на Тэйсе, на "манёврах" 35 Йат. Ещё пара человек рассказали, что Тэйсе остался в лесах с какими-то ребятами, с которыми познакомился на полигоне... Что сталось с этими "ребятами", никто не знал. Согласно показаниям биодекодеров, с тех пор Тэйсе не был замечен ни в одном из населённых пунктов Эрендера: он не совершал покупки, не пользовался услугами связи, не садился в поезд, дикрадилижанс или на аэростат – словом, либо биодекодеры безбожно врали, либо каким-то образом Тэйсе больше не контактировал с миром людей... По трезвому размышлению Морис с детективом отмели первую версию. Оставалось допустить только второе – немыслимое, но, тем не менее, единственное, что логично объясняло ситуацию: Тэйсе, в компании неизвестных, с момента исчезновения перестал жить жизнью цивилизованного человека. Единственный способ нигде не засветиться в ТРИПе Империи, обойти биодекодеры полиции и миграционной службы – это путешествовать пешком или на частном, да к тому же незарегистрированном транспорте, ночевать под открытым небом, вдали от гостиниц и постоялых дворов, и не приобретать никаких товаров – то есть, ограничиваться лишь тем имуществом, которое представляет содержимое вещевого мешка, и добывать себе пропитание иным путём, нежели путём покупки продуктов... То есть – браконьерством... Охотой, собирательством... Первобытными способами. Тяжёлая, анахронистичная жизнь изгоев. Людей, отторгнутых современном обществом. Выдержал ли её Тэйсе? Или подхватил пневмонию и сгорел от лихорадки в походной палатке – или же погиб в когтях медведя на охоте? И теперь лежит где-нибудь в лесной чаще, в неприметной, безымянной могиле? Не узнать. В лесах Эстерлэнда вовсю бушевали снежные бури месяца Церро, и многочисленные снегопады стёрли все следы отряда. Детектив получил гонорар за проделанную работу и отказался от дальнейших поисков, которые виделись ему бесперспективными. Морис пытался нащупать след через ТРИП, общался с жителями городов и деревень, дал запрос в поисковую базу... Всё было тщетно. Память обитателей Эстерлэнда молчала, биодекодеры тоже. Надежда, едва вернувшаяся к Морису, вновь таяла на глазах. И вот теперь, когда были безуспешно перепробованы все возможные варианты, Морис снова упёрся в воспоминание, которое он от себя гнал – но к которому, однако, постоянно возвращались его мысли. - У вас в госпитале, если я не ошибаюсь, работает доктор Джейслин О-Монован. Могу я поговорить с ним? - Вы ошибаетесь, сэр. Такого доктора у нас в госпитале сейчас нет... А почему вы заинтересовались доктором О-Монованом? - Так представился мне один знакомый, забудьте... Мы же ужинали вместе... В его кабинете, во флигеле! Там куча картин... И пианино... И лимонное дерево! Он не выносит фибронового освещения и предпочитает канделябры... - ...Дело, любезный мистер Эрванд, в том, что господин Джейслин О-Монован, светлейшая ему память, действительно работал в нашем госпитале. Выдающийся хирург и выдающийся человек. Сравниться с ним в мастерстве может только один врач, которого мне выпало счастье знать. Доктор О-Монован был заведующим госпиталем пятьдесят три славных года. Он ушёл на покой в тринадцатом году. - В тринадцатом... Четырнадцать лет назад, то есть? - Нет, сэр. В тринадцатом году второй антавы. Вто-рой. И другой разговор, происшедший в ту самую ночь, когда Тэйсе совершил непоправимое: - Я вот не верю ни в то, что жизнь логична, ни в то, что она справедлива. – Многие говорят, что жизнь несправедлива. Я же нахожу, что жизнь в высшей степени справедлива, и то, что она оказывается несправедливой для тех, кто не верит в её справедливость, - является лучшим доказательством её справедливости. Ничто не происходит случайно, всё взаимосвязано отношениями причины и следствия. Если вы не цените жизнь – она рано или поздно вытрет о вас ноги. - Но многие люди её ценят, и с ними всё равно случаются несправедливые вещи. - Разве вы можете видеть все причинно-следственные связи явлений на всех уровнях информационной структуры, чтобы судить о том, справедливо или нет случившееся? Вы даже картину своей судьбы не можете видеть целиком - так как можете рассуждать о судьбе других людей? - Вы имеете в виду - человек всегда получает то, что заслуживает? Даже когда он не подозревает, что заслужил именно это и почему? - А вы не беспокоитесь за своего брата? Ведь сейчас время позднее, а он, говорите, "шляется" невесть где. Почему бы вам не поинтересоваться, что с ним? - Это совет? - Да, вы же попросили. Я не отказываю в просьбе, когда меня просят напрямую. Позвоните брату. Прямо сейчас. - Не сейчас, пожалуй. Он знал. Странный ночной разговор за бокалом ламбитского травяного чая шёл между Морисом и незнакомцем в те самые минуты, когда Тэйсе нажимал на курок пистолета, приставленный к затылку мальчика. Если бы в этот миг раздался сигнал меатрекера… Если бы Морис позвонил – скорее всего, Тэйсе отвлёкся бы, и его отпустило бы наваждение, всё кончилось бы совсем иначе. Каким-то образом зелёные глаза случайного знакомого Мориса видели это – прозревали причинно-следственные связи явлений, или как там он это говорил? Немыслимо. Необъяснимо. Невероятно. Равно как и сам факт беседы с человеком, жившим сто лет назад... Что это было? Психоз? Галлюцинация? Чей-то нелепый и жестокий розыгрыш? Или же... - Кто ты? – Бормотал Морис, лихорадочно листая виртуальные страницы ТРИП-библиотек, справочников, архивов... – Кто же ты такой?! Ответ на этот вопрос – ключ ко всему, чувствовал Морис. Если он найдёт мистического доктора – он найдёт и Тэйсе. Чем, если не чудом, была эта случайная встреча, которая спасла Морису жизнь и которая оказалась тем единственным, что подвигло его рассуждать и делать выводы тогда, когда в ином случае он неминуемо впал бы в отчаяние? И на что остаётся надеяться тогда, когда надеяться больше не на что? Правильно... Только на чудо. И Морис взялся за дело с упорством и верой одержимого. Никогда раньше он не подумал бы, что способен ухватиться – столь искренне и самозабвенно – за такую зацепку, за идею безумную, как бред фанатика. Морис не говорил Раэлину о своих изысканиях. Ведь любой нормальный человек сочтёт, что он лишился ума... Поначалу он думал, что без труда соберёт информацию об интересующем его персонаже: всё-таки именитый врач, занимавший достаточно высокую должность, - личность небезызвестная. Есть ли у него потомки?.. Но Мориса ждало разочарование. На запрос о докторе Джейслине О-Моноване ТРИП – ТРИП, который, кажется, знает всё о каждом! – попытка за попыткой выдавал только крайне скудные сведения. Они повторяли друг друга – чуть ли не слово в слово! – во всех источниках. Краткая история работы в госпитале, список достижений и наград, отзывы о работе... Но ни слова о семье, о происхождении, о том, был ли он женат, имел ли детей... И что наиболее впечатлило Мориса – нигде не было не только даты смерти звезды медицины, но и даты рождения! "Дворянское происхождение" тоже ничего не подсказывало. На запрос о доме О-Монован ТРИП упрямо молчал. Такого рода, судя по всему, попросту не существовало в истории эрендерского дворянства. Купленный титул? О-Монован... Джейслин О-Монован... Имя Джейслин ни о чём не говорит. Одно из самых распространённых в Северном Пределе Эрендера, в других пределах оно используется реже, но всё равно встречается повсеместно. А вот О-Монован... Морис повторял фамилию доктора на разные лады. Он шёл по гравиевой садовой дорожке, засунув руки в карманы. Вдоль дорожки, торя себе путь в ложе подтаявшей ледяной корки, бежали первые ручьи, стремясь вниз, с заросшего старыми вишнями склона, к реке. Между деревьями виднелись ограды подступающего предместья и отдельно стоящие виллы – летом, в зелени листвы их не видно, и можно гулять, создав иллюзию, будто находишься вовсе не в городе. Но сейчас сад просматривался насквозь... Тэйсе любил играть здесь, когда был маленьким. Он пускал кораблики по этим ручьям и носился с длинной веткой по крутому склону, между старых вишен, сбегал к самому каналу, у берега покрытому коркой подтаявшего льда, и торопился выловить свою флотилию, пока она не вышла из устья на просторы Тайна, а мама, придерживая шляпку и вставая на цыпочки, чтобы разглядеть его внизу с дорожки, кричала: "Тэйсе! Дорогой, не выходи на лёд!" - Я не вижу в этом никакого смысла. - Смысл есть во всём. - В чём же вы видите смысл? Я не понимаю. – Вам не нужно понимать, в чём вижу смысл я. Вам нужно понять, в чём видите его вы. О-Монован... Что за О-Монован? А если обратиться к лингвистическому анализу имени? Морис остановился в задумчивости, анализируя фонетику, ища возможные корни. Не похоже на эрранскую фамилию. Вернее, похоже, но только на первый взгляд – причём взгляд человека, который никогда не занимался языками. Если "мо" - корень, означающий "гора", то он, конечно, был бы в конце слова. Так что, корень - не "мо", а "мон". То есть, "вода, море"? Допустим... Что означает "ван"? Да всё, что угодно, кроме того, что должно означать окончание обычной дворянской фамилии – указания на родовое имение, на место... Обычно дворянские фамилии заканчиваются на "дер", на "нит", на "до" - если, конечно, сами по себе не являются наименованиями поместий, долин, городов, а то и целых пределов... Но, согласно географическим сведениям ТРИПа, такого местечка, как Монован, не существовало. А ещё интереснее – префикс О. На первый взгляд, всё просто, уж это-то знает любой филолог: "О" в позднеэрранских фамилиях – усечённое "Ор", то есть, "сын". Так звучат фамилии, образованные от отчеств, от родовых кличек... Получается – сын Монована? Но такого имени нет... Отставной специалист по мёртвым языкам пробудился в Морисе. Он быстро перебрал в уме все хоть сколько-нибудь похожие корни – древнеэрранского, раннеэллаинского, среднеэллаинского, эстэрлийского, эбберийского, таррэнского и даже алорийского диалектов... Без особой надежды, лишь для галочки, прошёлся по наречиям и диалектам Мадии и Южного Предела эпохи Раскола. Ничего! Как бы имечко любезного доктора ни маскировалось под эрранское, оно не имело адекватного корня ни в одном из группы эрранских языков... Чужим оно было и шаржа, и южанам... Сад кончился, и Морис вынырнул из его тишины на широкую набережную, прошёл вдоль канала, рассеянно скользя глазами по нежным, изысканным формам дворцов и вилл на ближнем из островов. В размытом, влажном, туманном мареве предвесенней оттепели они и сами казались размытыми, подтаявшими, губчатыми, словно пейзаж, сошедший с картины импрессиониста. Морис пошёл по набережной. Его прогулка не имела цели, но сейчас он чувствовал потребность куда-то идти. Погружённый в свои размышления, он вышел к Большому Королевскому мосту. Большой Королевский на деле был цепью из множества мостов, петляющих над Тайном, соединяя между собой острова. Это подлинное кружево тонких эстакад и лестниц с изящными чугунными оградами, скульптурами и башенками словно нарочно заявляло себя полной противоположностью виднеющегося вдали Триумфального моста – его монументальности, его массивным башням, его прямому, как стрела, телу. Из туманных волн серого неба выскользнуло мглистое солнце. Теперь оно плыло в пелене, нежное, размытое, как и всё в этом городе в конце зимы. Мягкий свет разливался по мокрым чугунным решёткам, блестящей от влаги брусчатке, островерхим крышам домов, усеявших острова... Хорошее место для прогулки, когда тебе нечем занять себя и идти некуда. Можно поставить себе целью просто перебраться на противоположный берег Тайна. Для этого придётся пройти поочерёдно по пяти мостам, спустившись на каждый из четырёх островов и пройдя их все насквозь, минуя около четырёх десятков улиц, арок, двориков, подняться на десяток лестниц и столько же раз спуститься – словом, прогуляться через добрую четверть славного города Анвера. Именно это Морис и решил предпринять. Он поднялся на эстакаду, останавливаясь передохнуть возле статуй на промежуточных площадках... Вспомнил себя ребёнком: когда они гуляли с мамой и отчимом, это был обязательный ритуал – остановиться передохнуть возле второй и четвёртой статуи по правой стороне. Только возле этих статуй, никаких других... Мальчик гладил их чугунные изгибы, а потом все шли дальше. Морис погладил статую. Достал меатрекер и ввёл в поисковую систему "Монован". Без "О". ТРИП упорно молчал. Что-то крутилось совсем рядом. На кончике мысли... На что-то похоже... Что-то подсказывало Морису, что ответ надо искать в области мифологии. Вода... "Водный" корень. И вдруг вспомнилось, как шипели и плевались канделябры, когда их пытались зажечь бледные руки доктора. – Нет ничего более целебного, чем соприкосновение с живой стихией... - Я бы не сказал, что это соприкосновение у вас ладится. - Да, точно. Шемы не слишком в ладах со мной. "Божества воды", - ввёл Морис в ТРИП-поиск. Справочники взорвались ссылками. Морис синхронизировался с первой попавшейся – какой-то популярный справочник по сравнительной мифологии. Имя Маннана, ламбитского бога океанов, повелителя всех вод. Дальше Морис читать не стал. Он просто перевёл, как приблизительно звучало бы "Маннан", если бы использовались фонетические принципы не ламбитского диалекта, а всеобщего эрендерского языка. "О-Монован" означает не что иное, как "сын Маннана". Сын Владыки Вод... Вот тебе и "по происхождению – дворянин"... Час от часу не легче. Таинственный доктор не только жил сто лет назад. Он ещё и жил под вымышленным именем. Каково было его настоящее происхождение? Настоящее имя? Когда он родился? Где вырос? Кем были его близкие люди? Кто мог бы рассказать о нём больше, чем архивы госпиталя? Ответов нет... А те, что удаётся найти, порождают лишь новые вопросы. Прогулка заняла часа три, но Морис, погруженный в размышления, оказался на Малой Триумфальной набережной незаметно для себя. Вот он и в центре. Куда теперь? Впереди виднелся поворот на Госпитальную. Нет уж, спасибо... Хватит с него Исключительных дел Имперского госпиталя! Совсем хватит. Морис миновал поворот и оказался там, где Малая Триумфальная раздаётся, переходя в Большую Триумфальную. Вот те самые фонари, та самая мостовая, по которой он шёл тем вечером... Вот то место, на котором его чуть не сбил дикрамобиль неотложной помощи. О чём он думал? Что чувствовал?.. Он заболевал. Он был зол и несчастен. Он проклинал снег, несущийся прямо в лицо, то и дело норовивший залепить глаза, набиться за воротник, забраться под шарф. Он проклинал эту ненавистную улицу, которую он вынужден одолеть, и долгую анверскую зиму, и влажный климат Имперской столицы. Хоть устье Тайна, переходящее в узкий морской залив, и было значительно южнее, его близость всегда ощущалась в анверском воздухе. Море и эти бесконечные, заволакивающие весь город снегопады - неразлучны, как Шэйлас и Лаймас... - Ненавижу!.. Ненавижу эту идиотскую зиму, ненавижу этот идиотский мост, ненавижу этот идиотский город, ненавижу всю эту собачью жизнь... Пропади оно всё про... - Остановись. Морис остановился. Поднял голову и увидел фонарь – тот самый, под которым стоял незнакомец, в снегопад прогуливающийся без шляпы. - Благодарю вас, сэр. Вы спасли мне жизнь. Спасибо, что окликнули. - Ну что вы! Мне показалось, что вы меня первый окликнули. - Я никого не окликал, вам померещилось, должно быть. Какой-то бред... Он никого не окликал. Он вообще ни с кем не разговаривал, если не считать проклятий, которые он цедил сквозь зубы. Покачав головой, Морис побрёл дальше. Неужели больше никаких зацепок? Нет. Было ещё что-то. Что-то такое, о чём Морис забыл, но что вертелось на самом острие памяти. Что-то, связанное с доктором, что привлекло его внимание, и произошло это в очень неподходящий момент... Совсем неподходящий момент. Поэтому вылетело из головы. Морис напрягал память, поднимаясь по широкой, крутой лестнице Триумфального моста. Громада моста обняла его, высоко над головой вздымались подъёмные башни. Расплавленный свинец неба сквозь разрывы в тучах лился над городом и рекой. Внизу, по шири Тайна, пестрели острова. Медной чешуёю в холодных небесных лучах горел большой купол собора Святого Сэйраса, - так похожий в этот пасмурный день на огонёк храмовой свечи, поставленной кем-то с молитвой... Конечно. Морис сорвался с места. Он бегом преодолел половину моста и сбежал с лестницы, спускающейся на остров. Сбилось дыхание. Он перешёл на шаг. Кривые, мощёные древней брусчаткой улочки петляли, словно нарочно оттягивая время. Вот и собор. Высокая лестница портала... Тяжёлые резные двери. Полумрак нефа. Где же эта фреска? На какой-то миг Морис испугался, что её, по всем законам жанра, не окажется на месте. Или он увидит на ней совершенно другой лик – никак не похожий на знакомое лицо... Но вот она. Доктор Джейслин О-Монован взирал на Мориса со стены одной из массивных колонн, поддерживающих свод собора. Его светлые волосы были длиннее и имели более золотой оттенок, чем в бытность "покойным" заведующим госпиталя, вместо дворянского костюма времён ранней Империи на нём было длинное бесформенное одеяние пустынника, но в остальном сомнений не оставалось – это был тот же самый человек. Морис огляделся по сторонам. Была середина дня, и собор почти пустовал. Лишь у некоторых фресок застыли перед лампадами молящиеся, да несколько служек протирали канделябры. Когда один из них проходил мимо, Морис тронул его за плечо. - Извини, мальчик. Я не очень хорошо знаю Канон. Ты не подскажешь мне, кто изображён на фреске? - На этой? Святой Ремидер, - не моргнув глазом, ответил мальчишка. – Ему надо молиться об исцелении хворей. Он был великим целителем, и одно упоминание его имени может помочь, если обращаться к нему с верой... - Благодарю тебя, - прервал Морис. - Благослови вас Создатель, Владычица и Светоносный со всеми святыми, сударь, - склонил голову мальчик. Уже через несколько минут, сидя в одном из крохотных, уютных кафе неподалёку от храма, Морис читал житие святого Ремидера, жившего, согласно летописям и преданиям, в начале 90-го раиля в долине Тайна. Прославился он своим целительским даром, лечил приходящих к нему молитвами и заговорённой водой. Молва о его необычайном даре бродила по всему Эрендеру, к нему даже съезжались короли окрестных земель, а церковь, тогда ещё весьма юная, без колебаний и с большой помпой признала его сподобившемся божественной благодати – правда, произошло это уже после таинственного исчезновения святого... Само слово "Ремидер" переводится как "человек с Ремы" (Рема – древнее название реки Тайн), иными словами, просто указание на место обитания. Настоящее имя пустынника история не сохранила. Морис задумчиво листал варианты изображений святого, подобранные услужливым ТРИПом. Разумеется, в эпоху Тёмных Веков Эрендера не существовало фотографии, и авторы икон и фресок, жившие много позже прославленного отшельника, изображая святого, руководствовались исключительно строгими правилами иконографического канона, приправленными толикой собственного воображения, так что на большинстве картин лик был выписан крайне схематично, условно, обобщённо. Учитывая ещё и то, что святой везде был изображён по-разному, вообще не оставалось никакой возможности понять, как же выглядел на самом деле этот исторический персонаж. Только один источник выделялся среди этой коллекции благочестиволиких, застывших образов, - снимок фрески Анверского собора Святого Сэйраса. Этот "портрет" святого отличался от прочих изображений так же, как фотография отличается от не слишком умелого рисунка. Только на нём речной пустынник был живым человеком, а не условной картинкой – если бы речь не шла об иконографии, можно было бы подумать, будто художник хорошо знал оригинал и писал с натуры. И только на этой фреске образ оказался знакомым Морису – образ, в точности совпадающий с внешностью доктора О-Монована... Сына Владыки Морей... "Кто делал роспись собора Святого Сэйраса?" - Ввёл Морис новый запрос. Оказалось, что расписывали собор несколько раз, ибо за долгую историю он бывал разрушен чуть ли не до фундамента. В последний раз это произошло в 41-й антаве прошлого раиля, пожар, трагическая случайность. Над реконструкцией фресок трудился знаменитый художник Эпохи Раскола Лотерен Монкуле – личность исторически довольно известная и тоже весьма загадочная. Начать с того, что фамилия художника – взятый им же самим псевдоним, который является не чем иным, как названием краски на водной основе, которую он же и изобрёл. Происхождение художника неизвестно, дата рождения спорна... Качество оставленного наследия сильно опережает эпоху, что одни исследователи объясняют редким природным талантом, другие – исключительной образованностью. Живописец прославился тем, что осмелился бросить вызов иконографическому канону и порушить главные принципы канонического искусства. Изобразил Владычицу с открытым ликом, был обвинён в ереси... При обыске были найдены принадлежавшие ему труды Трэвиса Фер Траэ и другие запрещённые церковью книги. В 1-м году 42-й антавы казнён после громкого инквизиторского процесса. Помимо изображения святого Ремидера его кисти принадлежали и другие выдающиеся работы. Морис быстро пробежал их глазами: изображения святых эпохи Тёмных Веков и эпохи Эллаина, несколько сюжетных картин, иллюстрирующих Ивет, а кроме того – неслыханное по тем временам дело! – пара мирских полотен с сюжетами на исторические темы. Святые, изображённые кистью Монкуле, действительно отличались редкостным жизнеподобием – словно художник любовно рисовал своих ближайших друзей... Но вот что занятно: среди созданных им образов ещё три "портрета" были похожи – каждый по-разному – на доктора О-Монована. Разные одеяния, разный антураж, разные эпохи... Чуть разнится выражение лица. Одного и того же лица... Морис прочёл подписи: св. Унрис, св. Лерис Арьендер и св. Эскарем. Первый был одним из легендарных рыцарей Древнего Эллаина, и, согласно некоторым историческим исследованиям, жил в 17-й антаве или около того. Кстати, имя его переводится как "дух воды". Деятельность второго относится уже к Эпохе Раскола, этот человек, судя по родовому имени, явно фальсифицированному - уроженец Арьенэ, несуществующей на карте "земли восхода", - в 34-антаве популяризовал медицину как науку. Но наиболее примечательной фигурой из всех трёх оказался святой Эскарем, творивший (приблизительно в 36-й антаве) чудеса не то исцеления, не то и вовсе воскрешения - при толпах свидетелей. Лихорадочно листая виртуальные страницы справочников, Морис уже не удивился замечанию о том, что подлинное имя легендарного целителя осталось неизвестным, а прозвище, под которым он вошёл в историю, - Эскарем – означает "преемник Ремидера", так этого человека прозвали в народе... Но это было не всё. "Последняя работа Монкуле, по единодушному мнению, величайшее творение живописца, над которым он работал большую часть своей жизни и которое закончил накануне своей смерти – Портрет Неизвестного. Это – одна из немногих картин светского характера, изображающая человека, имя которого исследователям не удаётся выяснить. Исключительная реалистичность портрета говорит о том, что он мог быть написан только с натуры, в то время как среди окружения художника не было ни одного человека, который мог бы послужить прототипом образа". С репродукции таинственного шедевра на Мориса взирал бледный черноволосый юноша с синими глазами. - Вот оно, значит, как, - бормотал Морис, почти ощущая, как горят его глаза. - ...Меня напугала ваша картина. Вот эта, с портретом вашего родственника. Надо отдать должное гениальности художника, писавшего этот портрет. Я почувствовал себя так, словно он на меня смотрит, представляете? - Благодарю вас за комплимент, но, право, я не считаю этот портрет удачной работой. Сколько я ни старался, но не смог вполне выразить достоинства оригинала. - Так это ваша работа?! Вы не только врач и музыкант, но ещё и художник! - Каждый врач – немного художник... "Если бы вы ещё только живописью увлекались, дорогой доктор", - подумал Морис. "Кто такой Трэвис Фер Траэ?" - послал он запрос в ТРИП. Новый взрыв ссылок, статей, изображений... Трэвис Фер Траэ (16г./38ант.-?) оказался не святым и не художником, зато был профессиональным врачом. Он изучал медицину, химию и прочие естественные науки, был знаменит в учёных кругах, написал несколько трактатов, имел частную практику... Слухи о том, что после встречи с ним излечиваются безнадёжные больные, достигли ушей инквизиции. На сей раз речи о чудесах не было: за то же, за что предшественника Фер Траэ меньше столетия назад причислили к лику святых, его самого приговорили к костру... Учёному пришлось податься в бега. Морис торопливо перекусил и отправился домой. А дома он вывел сигнал меатрекера на проекционный экран и взялся за работу. Была уже глубокая ночь, когда он, удовлетворённый, закончил листать поисковики, выделять информацию, анализировать и сравнивать. Он сидел перед проекционным экраном, рассматривая галерею изображений, на которых в разных ипостасях красовался его ночной знакомый. Пустынник эпохи Тёмных Веков открывал этот внушительный список, а завершал его заведующий госпиталем, доктор О-Монован, живший две антавы назад... Между этими двумя фигурами – разные личности, жившие в разные эпохи, занимавшие разное социальное положение и занимавшиеся разными вещами. Однако у всех было кое-что общее: все так или иначе занимались деятельностью, связанной с врачеванием, все проявляли себя как редкостные знатоки человеческого тела, все прославились среди современников необычными способностями в излечении болезней... Почти все были замешаны в обращении к оккультизму, эзотерике и прочим "сомнительным" областям знаний. Все либо почитались как святые, либо, наоборот, имели сложности с инквизицией. - Скрывается ли в моей картине что-то помимо того, что способно увидеть в ней ваше собственное воображение? Вопрос в том, верите ли вы во что-нибудь кроме существования своего собственного разума. - М-да, дорогой доктор, - протянул Морис, от возбуждения говоря вслух. – От скромности вы точно не умрёте, ничего не скажешь. Впрочем, судя по всему, вам не свойственно умирать вообще от чего бы то ни было... Оставалось последнее. Морис вошёл в поисковую систему и набрал "Шэйлас и Лаймас". Он не упоминал ни вслух, ни мысленно на проклятущей набережной никаких имён, кроме тех двух, из дурацкого матушкиного присловья. "Неразлучные, как Шэйлас и Лаймас - народная поговорка, - гласила энциклопедическая статья. – Восходит к иветонической мифологии, согласно которой, – духи вод, близнецы, сыновья морского бога Маннана. Символизируют единство тёмной и светлой ипостасей стихии воды – воду Живую и воду Мёртвую. Шэйлас и Лаймас - эрранский вариант написания и произношения, восходит к фейнганическому – Шэйллхэ и Ллхаймэ. В традиции символической философии поздних оккультных сообществ Эрендера…" Морис пробежал глазами несколько абзацев, полных эзотерических терминов и ссылок, и готов был уже закрыть поиск, как вдруг в глаза ему бросилось знакомое имя: "В культуре нового времени образы породили множество различных спекуляций. В частности, песня известной музыкальной группы "Мастер Снов" выводит образ героя Империады лорда Эст-Эббера как воплощение бога Ллхаймэ". Морис быстро дал запрос, и текст на проекционном экране сменился парадным портретом лорда Эст-Эббера во весь рост. Бледная кожа, падающие на лоб слегка курчавые чёрные волосы, пронзительные синие глаза, жёсткий рот... Морис щёлкнул, выключая меатрекер, и откинувшись на подушку, уставился в темноту. - Должно быть, ваш родственник? - Да. - Вы не похожи. - Только внешне. - ...Скажите, а этот мальчик, он... жив? - Живее многих прочих. Хотя что есть жизнь и что есть смерть? Всё относительно... Зависит от того, кем являетесь вы сами и откуда смотрите. - Относительно, значит! – Шептал Морис. - Относительно! Жизнь и смерть – относительны... Оригинальный взгляд для врача, как, впрочем, и для иконописца. Выдаёте себя с головой... Впрочем, с конспирацией у вас всегда были проблемы. Половина имён связана с водой, целительство – там, хирургия – здесь... Живопись... Анатомия... Что ж. Осталось, милейший господин святой, маг, доктор или как вас там ещё, - осталось только найти вас здесь и сейчас, средь суеты сует современного бренного мира. 32 Церро, Анвер Сырая от весенних ливней палатка пропахла порохом. Издали доносились звуки песни: лагерь Императора наконец-то праздновал одну из своих немногочисленных побед. Но Мёрэйн не мог разделить всеобщую радость. Он сидел у постели, на которой, бледный, как полотно, лежал тот, кого в лагере знали под именем Джей Реверс. Ирония судьбы: скольких походный врач Императора вытащил с того света, но кто теперь поможет ему самому? - Знаешь, я умирал очень много раз. Сейчас не самый плохой случай. - В этот раз ты не умрёшь. Мёрэйн осторожно сжал холодную, безвольную ладонь, лежащую поверх одеяла. - Эта рана смертельна. Уж я-то знаю. Рука с трудом, но настойчиво высвободилась из хватки Мёрэйна. - Память прежних жизней, существование которой мне так хотелось отрицать, возвращается ко мне. Какая ирония! Нужно было оказаться при смерти, чтобы вспомнить всё. Прости. Прости, что я вёл себя так глупо. - Не говори так. Мёрэйн снова завладел его рукой, и он опять попытался её вырвать. - Не сходи с ума. Из тебя целитель – как из меня главнокомандующий. Что ты пытаешься сделать? Только себя угробишь... Прекрати... Мёрэйн не слушал его, прижав слабую, бледную руку к губам. По лицу катились слёзы. - Я не отдам тебя, ты слышишь? Я заберу твою боль и твою смерть... Я вытяну её из тебя. Я могу это сделать. Я клянусь, что могу это сделать!!! Я могу... Потому что я – это ты. Он чувствовал, как отравленными волнами в него вливается боль. Он ощущал, как ускоряется регенерация в слабом теле раненого, как организм начинает бороться с непоправимым... Ему было неважно, какой ценой. Мёрэйн быстро шёл по коридорам госпиталя. То, что он сейчас ощущал в воздухе, было страшно созвучно воспоминанию того дня в далёкие годы Империады, когда он сидел у постели друга, гадая, выживет тот или нет. Это была слабость. Смертельная усталость. Он распахнул очередную дверь и бросился бегом. *** Когда последние швы были наложены, заведующий госпиталем отпустил всех и склонился над пациентом. Лицо пострадавшего, в глубоком сне, было мертвенно-серым. Тело – страшное, чёрное, лежало на столе под безжалостным светом софит. Лица не было: плоть лоскутами сползла с костей черепа. Глаза лопнули и вытекли, пустые глазницы зияли. Больше сделать ничего нельзя. Нет. Обычной клинической ментокоррекцией здесь не поможешь, не справятся с этим приборы, которыми, по последнему слову техники, оборудован госпиталь. Общая площадь ожогов – 70% кожи. "О, Владычица, - висела в воздухе операционной мысль одной из сестёр. – Куда человечнее было бы сделать ему эвтаназию". Сейчас персонал оставил заведующего, по его распоряжению, наедине с умирающим. Люди, хоть и привыкшие к подобным зрелищам за долгие годы работы, были подавлены: они тоже чувствовали тяжёлое облако боли и ужаса, висящее в операционной. Но в сравнении с тем, что ощущал заведующий, это было как если бы они дышали через кислородную маску в отравленном газом воздухе. Заведующий вздохнул и снял перчатки. Чуткие пальцы осторожно прикоснулись к груди лежащего на столе чёрного тела. Боль стала нестерпимой. Облако смертного, животного ужаса и невыносимой муки вошло в него, сочась через поры кожи, заволакивая разум – пока сознание соединялось, сливалось с сознанием умирающего. Когда они стали одним целым, всё заполонила боль. Он чувствовал, как вытекают глаза, как лопается кожа, как плоть отходит от костей, обугливаясь и сочась... Невыразимая, лишающая памяти, цели, воли и самого рассудка боль. Но боль ещё не знала, с кем связалась. - Здравствуй, боль, - сказал он ей. – Я сильнее тебя. Ты должна мне подчиниться. Я знаю, что ты выполняешь своё предназначение, что это твой долг – появляться всякий раз, когда происходит бедствие, и кричать о помощи. Ты права, и я люблю и уважаю тебя, боль. Но сейчас я повелеваю тебе – угомонись. И боли не стало. А потом он обратился к организму больного и повелел ему во множество раз ускорить регенерацию тканей. Человеческое сознание не знало, как это сделать – но ведь в этот момент их сознания были едины, и знание пришло. Конечно, у пострадавшего организма не хватило бы сил на такую сложную и интенсивную работу, если бы в его распоряжении не были силы другого существа, того, которое сейчас было едино с ним. Дверь операционной открылась. Заведующий даже не обернулся, он знал, кто вошёл. Мёрэйн смотрел, как зияющие раны лежащего на столе человека зарастают, словно процесс регенерации показывают в фильме в сильно ускоренной прокрутке, и одеваются молодой, розовой кожей. В глазницах формируются и растут глаза. На голове, снова обретшей человеческое лицо, отрастают волосы... Мёрэйн бросился вперёд. Очень вовремя: целитель покачнулся и схватился за край стола свободной рукой – неверным, слабым движением. В следующий миг он оказался в крепких объятьях Мёрэйна. Юноша схватил его руку, лежащую на груди пациента, теперь выглядящего как обычный человек. Рука больного метнулась и впилась в ускользающую ладонь Шэйллхэ. Мёрэйн вырвал руку брата из этой хватки, разжав пальцы человека. - Довольно, - прошипел он. – Этот парень будет жить. А вот тебе точно нужна передышка. - Они сожгли его дом, - пробормотал Шэйллхэ. Смотреть на него было страшно. Такие лица бывают у умирающих. - Идём. Мёрэйн положил его руку себе на плечо и обнял, выводя из операционной. В кабинет оказалось не так-то просто попасть: приёмную осаждала толпа народу. Люди вопили, выясняли порядок очереди, что-то доказывали друг другу. Все желали видеть заведующего. Немалых усилий стоило протолкаться через обезумевшую толпу. Мёрэйна никто не знал, заведующего, судя по всему, не могли узнать – и не удивительно. Довольно сложно узнать того, кого вы привыкли видеть человеком средних лет, если он за пару часов превратился в глубокого старика. Только когда дверь кабинета отворилась, толпа возбуждённо вскипела. Затворив её изнутри, Мёрэйн усадил брата в кресло, и, опустившись на колени рядом, взял его руки в свои. - Не надо, - прошептал Шэйллхэ со слабой улыбкой. – Со мной всё в порядке. - О, да. Я вижу. - Я сейчас приду в себя. Надо лишь немного отдохнуть. Не делай этого, прошу. Мне хорошо уже только от того, что ты рядом. В этот момент раздался громкий стук в дверь, из коридора донеслись выкрики. Люди, собравшиеся в приёмной, были в ярости. Уже несколько дней они обивали пороги клиник, пытаясь донести до их руководителей свои проблемы: стоящие на очереди больные, проплатившие большие деньги за плановые операции или ментокоррекционное лечение, оказались сейчас за обочиной жизни – переполненные клиники занимались лишь неотложными случаями, власти не хотели ничего слышать, никто не мог разъяснить ситуацию. Собравшиеся в приёмной ждали, возмущались и нервничали уже достаточно долго, и уже были готовы ко всему, даже к такому грубому нарушению общественных норм поведения, как скандал. Но только не к тому, что дверь кабинета внезапно распахнётся ударом ноги и на пороге, расставив руки в дверном проёме, появится неведомо откуда взявшийся здесь юнец в рокерской одежде. Мальчишка обвёл взглядом толпу, и все умолкли. Потому что взгляд этих синих глаз – злых, прищуренных, змеиных – каким-то образом проник в каждого находящегося в толпе и просочился в самое его сердце, в самый мозг, в самую душу. Страшный это был взгляд. Именно так глядит Смерть. - Если кто-нибудь подойдёт к этой двери ближе, чем на пару шагов, - тихо проговорил юноша, и его голос был похож на шипение змеи, - и если кто-нибудь назовёт здесь имя заведующего... И даже если кто-нибудь громко подумает о нём – этому человеку устрою приём я. Толпа попятилась, потому что от парня веяло неизъяснимым ужасом. Посетители в спешке покидали госпиталь и разъезжались по домам. Никто их тех, кто вспоминал это происшествие после, не мог рационально объяснить, почему же было так страшно. Когда приёмная опустела, юноша закрыл дверь кабинета и улёгся возле неё на пол, подложив руку под голову. Когда некоторое время спустя медсестра заглянула в приёмную, она обнаружила, что из посетителей нет ни души, а под дверью кабинета заведующего, свернувшись, спит огромная чёрная змея. Женщина с воплем бросилась прочь. Хотя потом, рассудив здраво, пришла к выводу, что при такой напряжённой работе, как в последние дни, нервный срыв обеспечен, и галлюцинации вполне объяснимы. 33 Церро, Анвер Морис вышел на Госпитальной и направился через сад к огромному старинному зданию из красного кирпича, с высокими террасными флигелями, с длинными открытыми галереями-балконами под стрельчатыми витражными окнами. Сегодня это место было совсем не похоже на ту исполненную тишины и покоя больницу, в которой он случайно оказался гостем. Сегодня здесь творился ад. Двери хлопали, по галереям сновали люди, от окон раздавались крики... Во дворе Морис заметил наряд полиции. У дверей небольшая толпа препиралась с сестрой - необъятной дамой пожилых лет. - Здравствуйте, мадам, - подошёл Морис. – Можно ли мне поговорить с доктором? - Всем надо говорить с доктором! – Отрезала медсестра, почти в истерике. – Всем надо говорить с доктором, а докторов не хватает! В очередь, сэр! Ещё месяц назад такое поведение было неслыханным, но сейчас никто не обращал внимания. Кричали, препирались и сетовали все. Морис встал в очередь. В ней он простоял два часа, потом вдвое больше – в зале регистрации, который был забит битком. Несмотря на огромный плакат с объявлением "Свободных мест нет!" и охрипший голос регистратора, люди сидели, стояли, толклись, записывали многозначные номера своей очереди на запись. Приёмная доктора, который был лечащим врачом Мориса, тоже была забита до отказа: здесь толкались те, кому отказали на запись в регистратуре, сочтя их случаи не такими критическими, чтобы ставить в общую очередь. Эти люди пришли лично умолять войти в их положение и повлиять на ситуацию. Вышла медсестра – та самая женщина, что ухаживала за Морисом. Морис пытался остановить её, но она бросила только: - Я не знаю, когда доктор освободится. Сидите, ждите... Морис стал ждать, хотя "сидите, ждите" - это было громко сказано. Свободных кресел не было, и приходилось стоять, переминаясь с ноги на ногу. В приёмной было душно и шумно, разболелась голова. Через несколько часов, после того, как кто-то вышел, отчаявшись ждать дольше, Морис протиснулся к стене и смог прислониться к ней – так стоять было легче, и он стоял ещё несколько часов, скользя взглядом по расписанным фресками стенам. Роспись была красивой и ласкала, убаюкивала взгляд – по стенам колыхались волны, поблёскивая на солнце, над ними кучились разнообразные, причудливых очертаний, облака, под облаками носились белые птицы... Морис смотрел на волны, и фреска затягивала в себя. Он словно видел, как они поднимаются и опускаются, а облака и птицы движутся. Он словно чувствовал свежесть, а не духоту зала, и ощущал солёную влагу на лице... Это очень успокаивало. Он проваливался в чуткий сон, затем снова просыпался. Он не знал, сколько точно прошло времени (меатрекер он забыл дома), когда в приёмной появился доктор. Все кинулись к нему. Доктор исчез в кабинете и начал принимать посетителей по одному. Когда дошла очередь Мориса, в окнах приёмной было совсем темно. Врач предложил Морису сесть. - Добрый вечер... - Морис Эрванд. Вы меня лечили, сэр. От сотрясения мозга, и кости сращивали. Месяц назад. Помните меня? Доктор поднял на Мориса измученный взгляд. - Послушайте, сэр. Не обижайтесь, но в другое время я, конечно, запомнил бы. Сейчас госпиталь переполнен, и у нас нет никакой возможности принимать жалобы от... - Нет-нет-нет, - поспешно оборвал его Морис. – Я вовсе не это имел в виду. Со мной всё отлично. Я выздоровел. Мне просто нужно узнать кое-что. Дело в том, что тогда, когда я лежал в палате, у меня под воздействием ваших психотропных веществ произошла галлюцинация... - А. – Врач рассеянно кивнул. – Припоминаю. Что-то про знакомство с господином О-Монованом. - Да. Вы ещё тогда сказали, что в мастерстве с ним можно сравнить только одного врача, которого вы знаете. А, можно узнать – кого вы имели в виду? Врач методично протирал очки кружевным платочком. - Нынешнего заведующего, конечно. Мистера Трэвиса Наэри. - Благодарю вас. А можно с ним увидеться как-нибудь? Доктор надел очки и воззрился на Мориса. - Ну, милейший, теоретически, конечно, можно... - Вот как? А практически? - А практически увидеться с ним жаждет полгорода. Он нарасхват. Не выходит из операционной ни днём, ни ночью, и мы опасаемся за его здоровье. Вряд ли у него найдётся время для бесед... О призраках. - Спасибо. - Ещё что-нибудь? - Нет, благодарю. Это всё, что мне хотелось знать. Доктор проводил Мориса долгим взглядом и покачал головой ему вслед. Он думал о том, что следовало бы уменьшить дозировку психотропов при ментокоррекционных процедурах. Но в кабинет уже заходила семья пострадавшего ламбитского мальчика, и доктор тут же забыл о Морисе и его галлюцинациях. *** Морису повезло: адрес виртуальной почты заведующего госпиталем был опубликован в открытых контактах клиники. "Неужели так просто?" – Мысленно воскликнул Морис... И тут же подумал о том, что крайне мало кому пришло бы в голову заниматься вот такими изысканиями, какие он, Морис, проводил в последние дни. Точнее, для того, чтобы дойти до этого, необходимо было пережить то, что пережил Морис... Всё правильно. При желании и при условии способности правильно мыслить контакт оказывается на виду. Для тех, кто в этом нуждается... Для тех, кому позволено... Но позволено ли Морису? Любезный доктор Наэри! - Тьфу! Морис стёр текст и потёр лицо ладонью. Снова перебрал в памяти все легенды, которые успел насобирать об Ордене за последние дни. Что там было про невозможность не отозваться на Истинное Имя? Тьфу. Он начинает думать, как мистик. Рассуждать, как мистик... Но можно ли иначе? Рассуждай он по-другому – он никогда не стал бы заниматься тем, чем занимается сейчас. Рассуждай он как материалист – разве дошёл бы он вообще до сочинения этого письма? Он рассуждал как материалист... Многие годы. И что ему это дало? Куда это привело, кроме жизненного тупика, кроме в корне неправильного поведения, кроме семейной трагедии и отчаяния? "Я думаю, что представление о мире, которое приносит пользу, намного предпочтительнее такого представления о мире, которое заставляет человека считать всё бессмысленным и, следовательно, бесцельно влачить своё лишённое назначения существование". Половину предыдущей ночи он потратил на чтение собранных по ТРИПу материалов о легендарном мистическом обществе под названием "Орден Матери Мира". Разрозненные обрывки мифов, домыслов, околонаучных исследований и популярных спекуляций сводились к следующему: "Орденом Астэлады" называлась духовная организация, существовавшая (существовавшая ли?) в Древней Фейнгане. Помимо огромного влияния, богатства и могущества, ей приписывается обладание универсальным знанием о природе вещей и явлений, непревзойдённой мудростью и тайной подлинной магии. Ядро Ордена составляла так называемая Октава. Впрочем, слово это появилось намного позже. В фейнганских источниках (которые, впрочем, нельзя с уверенностью считать подлинными) фигурирует другое слово – меари. Дословно происходит от "Меа" - Глобальное Информационное Поле, и "ри" - душа, суть. На конце слов "ри" обычно обозначает принадлежность к чему-то, обитание где-то, посвящение чему-то... Иными словами – "посвящённые Меа". Сказки, предания, присловья разных народов, городские легенды и околонаучные мифы полнятся сногсшибательными рассказами об этих существах, подобные россказни ни один нормальный человек не станет принимать всерьёз. Они гуляют по чужим снам и читают мысли. Они общаются с духами животных, растений и элементов и душами умерших равно так же, как и с живыми людьми. Они помнят все перевоплощения своей души – и череда жизней, прожитых в разных телах, сливается для них в один бесконечный Путь, равный бессмертию. Они не боятся боли и спокойно идут на смерть. Они обладают немыслимой властью над вещами и явлениями... И, возможно, над сознанием других людей... В их существование почти никто не верит, что вполне устраивает их – и они неприметно живут среди обычных людей, ничем не отличаясь... Кроме выражения глаз. Любезный брат Шэйллхэ! Я в самом деле начинаю думать, что представление о мире, которое приносит пользу, намного предпочтительнее такого представления о мире, которое заставляет человека считать всё бессмысленным. Мне очень нужно встретиться с Орденом. Прошу Вас, помогите. Морис зажмурился и кликнул "отправить". Открыл глаза. Сообщение ушло. Он обхватил голову руками. Может быть, адрес, указанный в контактах, неверен? Может быть, доктор Наэри вовсе не имеет отношения к брату Шэйллхэ и его инкарнациям? А может быть, вообще нет никакого Ордена? Может быть. Сообщение доставлено. Вот и всё. Морис уже привычно принял успокоительное и улёгся. Он уже засыпал, когда раздался сигнал входящего сообщения. Мысленно успокаивая себя, он синхронизировался с меатрекером и заглянул в свой виртуальный ящик. Там было письмо. В письме - лишь несколько слов: "Завтра у Эви в два часа после полудня". Подписи не было...