Бремя Милосердия

34 Церро, Анвер - Обсидиан. Этот редчайший минерал обладает исключительными свойствами. Как всем здесь присутствующим, должно быть, известно, правильно заряженный амулет из обсидиана защищает от всех энергетических воздействий, способствует развитию внутреннего зрения и других магических способностей.... Морис, уже потерявший нить смысла лекции, перестал вникать в слова оратора собрания Вельмедерского клуба тайных искусств. Он сидел на одной из дальних скамей, в стороне от кучных групп странно одетых мужчин и женщин, которые странно себя вели и говорили о странных вещах. Он уже множество раз успел панически подумать: "Что я здесь делаю?!" Нет, явиться на собрание оккультного клуба было совершенным безумием с его стороны. Скажи ему кто-нибудь недавно, что он будет делать подобные вещи – он рассмеялся бы в лицо. Но за последние два с половиной месяца произошло много событий, после которых он никогда уже не будет прежним. "Завтра у Эви в два часа после полудня". Морис не был ни гурманом, ни знатоком красивой жизни, но имя Эви знал даже он. Знаменитый анверский ресторан на набережной Лидии Мессингер назывался на самом деле "Секреты Джулии", но его редко называли этим названием. Обычно говорили: "У Эви". Как Морис ни растягивал время, он явился в ресторан вскоре после того, как колокол собора Святого Сэйраса пробил полдень. В такую рань в заведении почти никого не было, опрятные слуги мэтра Эви протирали столы и натирали до блеска бокалы за стойкой. Самого ресторатора Морис видел только мельком, но сразу узнал по многочисленным описаниям: высокий человек с коротким ёжиком волос стального цвета, спокойным лицом и пронзительным взглядом – словом, такой тип, в котором, если повстречаешься с ним вечером на улице, ни за что не предположишь хозяина ресторанчика... Морис чувствовал себя здесь не слишком удобно: он привык экономить, считая каждую условную единицу, и никогда не обедал в ресторанах, а всегда заказывал еду на самой дешёвой виртуальной продуктовой базе. Взяв меню, он собирался было ограничиться пустым кофе, когда вспомнил о том, что теперь может позволить себе самый шикарный обед. Теперь его денег хватит, чтобы вообще каждый день обедать у Эви... "Нет, не моих денег", - поправил себя Морис. – Денег Тэйсе". Он заказал кофе с кексом и расположился на открытой террасе, выходящей на канал. Пахнущий предвестием весны и свежей выпечкой ветерок ерошил волосы. По открытой глади Тайна скользили лодки гондольеров. Собор Святого Сэйраса, виднеющийся через пролив, на соседнем острове, сиял в лучах солнца. Время тянулось неимоверно медленно. Перекрикивались перевозчики, гудели проходившие суда, раздавались сигналы о разводе моста... Морис заметил, что ресторанчик, как ни странно для такого времени, стал постепенно заполняться народом после того, как стрелка башенных часов собора миновала половину второго. Теперь Морис был не один на террасе: за соседними столиками по двое, по трое, целыми компаниями и по одному сидели люди, и многие из них явно чего-то (или кого-то?) ожидали. Морису стало не по себе: большинство из них выглядели странно: длиннополые мантии, перстни и амулеты с вязью, пытливые взгляды... Наконец колокол пробил долгожданные два гулких удара. Люди за соседними столиками стали подниматься с мест и торопиться к терминалу. Морис сидел, высматривая доктора. Но тот, кто обратился к нему, был вовсе не заведующий госпиталем. - Вижу, вы здесь впервые, мистер Эрванд, - Морис резко повернулся на звук твёрдого, спокойного голоса, назвавшего его по имени. Терраса уже почти опустела. Перед ним стоял мэтр Эви собственной персоной, знаменитый кулинар, хозяин заведения. Морис удивился, было, откуда тот знает его имя, но вспомнил, что сам по приходе расписался в гостевой книге. - Но вы, должно быть, по приглашению, не так ли? – Закончил свой вопрос ресторатор. - Да, сэр... – Морис замялся. – Мне назначена встреча на два часа. - Вот как? Тогда вам, должно быть, следует пройти на пристань, - бесстрастно сказал мэтр Эви. – Вас ожидает лодка. С этим он развернулся и направился прочь лёгкой походкой, наводящей мысль скорее о школе боевых искусств, нежели о кухне. Морис заметил, что на выходе ресторатор подошёл к какому-то человеку и что-то тихо ему сказал. При этом оба поглядели в его сторону. У причала действительно была лодка. И полна она была знакомых Морису лиц – знакомых по последней половине часа у мэтра Эви. Ловя на себе любопытные (а то и оценивающие) взгляды, он прошёл по сходням. Перевозчик, прыгнувший на борт следом, тоже оказался знаком: это был тот человек, с которым переговорил мэтр Эви после общения с ним. Перевозчик слегка кивнул Морису, поймав его взгляд. "В какую чертовщину я ввязался?", - подумал Морис, когда лодка плавно отошла от причала и за бортом стала шириться полоса серо-зелёной воды. Выйдя на фарватер, маленькое судно взяло курс на один из многочисленных островов, разбросанных по глади Тайна. Этот, в отличие от многих других, не был застроен домами, бутиками и ресторанчиками – он темнел деревьями, между которых виднелось грандиозное здание старинного дворца. К мощному порталу, врезанному в богатый, украшенный колоннами и лепниной фасад, вели белые мраморные ступени. Химеры на фасаде словно провожали взглядом тех, кто прибыл на лодке, и поднимаясь по широкой лестнице, Морис невольно поёжился. Следом за другими миновав холл и анфиладу лестниц и коридоров, он вошёл в большой и хорошо освещённый круглый зал, явно предназначенный для лекций: в центре возвышалась кафедра, а вокруг неё концентрическими кругами были расставлены узкие академические столы с длинными скамьями. Пол здесь поднимался амфитеатром, и дальние скамьи располагались выше ближних. Кафедра возвышалась, как остров, видная из любой точки зала. На ней, в самом центре, стоял круглый стол с круговой скамьёй вокруг него. Стол был очень старым, если не сказать – древним. Сделан он был не из дерева и не из металла, а вырублен из цельного куска горного хрусталя. На столешнице сияло начертание восьмиконечной звезды: выбитые в камне ровные линии были залиты серебром ("Неужели настоящим?" - подумал Морис). По кругу было вычерчено множество символов, которые Морис не разглядел. Люди рассаживались за столами – группками, по двое, по трое. Морис, отчаянно стараясь не привлекать к себе ничьё внимание, поднялся подальше и сел один за свободный стол. Когда все расселись, началось собрание. Председательствовала на собрании пожилая дама с необычайно высокомерным лицом, тучной фигурой и немыслимым обилием амулетов, висящих на груди поверх длиннополой мантии. Её представили собравшимся как ныне действующего магистра Вельмедерского Тайного Общества, Хранительницу Вечного Источника, Сиятельную Госпожу Зари над Миром, Оборонительницу Истины Мать Силлардо. Морис ожидал, что эта влиятельная дама будет вести собрание, сидя за хрустальным столом, но этого не случилось. Стол остался пуст, и никто не сидел за ним. Даже мать Силлардо будто бы сторонилась его. Стол явно был реликвией, предметом антуража и невольно притягивал взгляд снова и снова. Свет из высоких и узких витражных окон, расположенных полукругом (зал занимал ротонду, повторяя своей формой кривизну внешней стены), падал широкими стрелами, фокусируясь, скрещиваясь на Столе, встречаясь на нём с такими же лучами, падающими из окон, отражённых в гигантских зеркалах, занимающих противоположный полукруг стены симметрично настоящим окнам. Следом за матерью Силлардо, открывшей собрание, на кафедру взошёл лектор. Он был пожилым, грузным господином с проседью и тяжеловесным лицом, на котором будто бы застыло вечно недовольное выражение. Опущенные уголки губ и похожий на картофелину нос выглядели бы и вовсе карикатурно, если бы ни обстоятельства, делавшие этого господина центром всеобщего внимания здесь, во дворце графа Вельмедера. Вниманию членов клуба была предложена лекция о магических свойствах минералов. - Самый известный из этих камней, применявшихся в магической практике, - нудил оратор, - это, разумеется, знаменитый "Чёрный Бриллиант" Дэймонда Альвэ, величайшего мистика, известного современной истории, имя которого связывают с легендарным Орденом Матери Мира. Этот редчайший камень с отливом, согласно многочисленным источникам, обладал мощной магической силой. С его помощью Альвэ мог творить настоящие чудеса: перемещаться по тонким планам реальности, читать мысли и внушать людям то, что хотел внушить... Хотя серьёзные исследователи единодушно склоняются к мнению, что данные свидетельства есть не более чем миф... Морис, отвлекшийся было, встрепенулся при упоминании знакомого словосочетания. Но, к его разочарованию, оратор на этом закончил лекцию и обратился к залу в ожидании вопросов. Руку поднял какой-то человек в вычурном костюме, спросил, как понять, заряжен камень или нет. Старик пустился в пространный ответ, после которого чопорно раскланялся. Морис неуверенно поднял руку. - Да, сэр? – Старик в мантии обратил на него благосклонный и несколько снисходительный взгляд. Морис чувствовал себя глупо. - Прошу прощения, сэр, вы упомянули об Ордене Матери Мира. Я здесь потому, что как раз ищу информацию о нём. Множество глаз воззрилось на Мориса, многие, как ему показалось, - с тем выражением, какое бывает, когда кто-то спрашивает некую очевидную, всем известную вещь. Старик на кафедре, тем не менее, ответил бесстрастно и холодно: - Орденом Матери Мира, как известно, принято называть мистическую организацию, существовавшую, согласно мифам, легендам и другим неподтверждённым свидетельствам, в Древней Фейнгане. Вследствие гибели Фейнганы она была полностью уничтожена, и, если оная и обладала какими-либо магическими знаниями, то они были полностью утрачены. Впоследствии принимались неоднократные попытки реконструировать Орден. Некоторые из таких новоявленных сообществ действительно носили название "Орден Матери Мира", но не может быть уверенности в том, что эти "ордена" хоть как-то были связаны с фейнганским Орденом – если, повторюсь, такой вообще существовал. Во всяком случае, нигде нет подтверждённых свидетельств, что их члены практиковали ритуальную магию, или что они обладали магической силой, которая давала бы несметные богатства, неуязвимость и другие очевидные преимущества. Наоборот, то, что мы знаем о них, свидетельствует скорее об обратном: к примеру, магистр Нгаирэ Ашшими гибнет на костре, никак не попытавшись избежать казни или уничтожить своих врагов; о Дэймонде Альвэ и его "Чёрном Бриллианте" ходили самые невероятные легенды, часть из которых я уже упоминал, однако исторически они всё-таки не подтверждены. В годы Империады Альвэ проявляет себя как хитроумный политик, но даже не пытается физически устранить Сюрери, что, конечно же, было бы ему под силу, обладай он даже и половиной тех способностей, каковые ему приписывают. Скандальные связи с "Орденом" не спасают от смерти на поле боя лорда Эст-Эббера, а художника Монкуле – от пыток инквизиции... История ордена Матери Мира – я сейчас имею в виду организацию, исторически существовавшую со времён Эпохи Раскола, а не мифический "Орден" - это история боли, нищеты и казней. А отнюдь не побед, богатства и славы – бесспорных атрибутов силы и могущества. По окончании Империады этот орден, похоже, и вовсе прекращает организованную деятельность, превратившись в секту бродяжек, поющих песни по трактирам. Надеюсь, я удовлетворил ваше любопытство, - поклонился он крайне разочарованному Морису. Сосед Мориса, сидевший за столом спереди, обернулся. - Вы действительно верите в мистицизм Ордена Матери Мира? Бросьте. Ни один здравомыслящий оккультист не принимает эти россказни всерьёз. Тем временем ораторы на кафедре сменились, и речь пошла о других вопросах магической практики. Через пару часов пребывания во дворце у Мориса уже голова шла кругом от всех этих камней, символов, ритуалов, богов, демонов и духов, от амулетов, изображающих змей, орлов, козлов, львов, обезьян и всё это вместе, от перевёрнутых и прямых пентаграмм... Теперь он начинал понимать, что подлинным безумием было не то чтобы прийти сюда – а надеяться встретить доктора (для собственного спокойствия Морис продолжал называть своего ночного знакомого доктором) среди этих напыщенных, манерных дам и джентльменов, играющих в посвящённых великих тайн мира. Он перепутал. Он сел не в ту лодку, он позволил себя одурачить… Тот, с кем он беседовал в ночь исчезновения Тэйсе, не имеет ничего общего со всеми этими людьми… После лекций по астральной динамике, ритуалам вызова духов и демонологии мифологических традиций Северного Эрендера ранней Эпохи Раскола состоялся короткий семинар, на котором обсуждался заданный кем-то из присутствующих вопрос о совместимости магии с верой. Участники высказывались по очереди, поднимаясь со скамей, по большей части говорили они пространно, философично и туманно... Под конец, когда Морис готов уже был уснуть, на кафедру вновь поднялась мать Силлардо. Она с некоторой желчностью и страстностью обратилась к собранию с короткой лекцией, больше походившей на проповедь. Суть сводилась к утверждению нелепости религиозной веры и несовместимости таковой с успехом в магической практике. - Тот, кто верит в некое мистическое существо, придуманное коллективным разумом, никогда не станет подлинно самодостаточным и свободным. Бог – идол для тех, кто боится самих себя… Есть ли у кого-нибудь вопросы? - Ага, - раздался с задних рядов насмешливый голос. - У меня есть вопрос. Все, включая Мориса, повернулись, отыскивая взглядами говорившего. Им оказался невысокий молодой человек с очень бледной кожей, который полулежал на академическом столике, подложив под подбородок согнутый локоть. Яркие лазурные глаза лениво и холодно, как-то препарирующе глядели на происходящее в зале. Парень, единственный кроме Мориса, не был облачён в мантию и увешан амулетами: на нём была простая футболка с логотипом известной рок-группы, по мускулистым рукам вились татуировки, кожаная бандана стягивала на лбу буйные, чёрные волосы. У Мориса перехватило дыхание. Сомнений быть не могло – то был юноша с портрета, висевшего в кабинете доктора. Странно, что он не видел его раньше, хотя не раз обводил глазами зал… Едва стоило Морису его заметить, как юноша мгновенно повернулся в его сторону (Мориса будто пронзило насквозь иглой, когда холодные синие глаза встретились с ним взглядом) и улыбнулся ему. Улыбка была обворожительной, но почему-то от неё прошёл холодок по коже. - Слушаю вас, молодой человек, - снисходительно улыбнулась мать Силлардо. - Из вашей речи как будто следует, что Бог сам по себе и Бог в представлении религии – это одно и то же? – Парень поднялся из-за стола. Мать Силлардо досадливо поморщилась. Она явно не привыкла к такому тону. - А какое это имеет значение, юноша? Я не теолог, чтобы рассуждать о природе так называемого Бога. - Оно и видно, - бесцеремонно отрезал молодой человек. – С логикой у вас тоже проблемы, что неудивительно, так как слова "логика" и "логос" однокоренные. А Логос вы отрицаете. Не советовал бы вам с такими данными замахиваться на техники работы с реальностью. Весь зал зашумел, воззрившись на юношу, который вальяжно уселся на край стола. - Юношеский максимализм, - проворковала мать Силлардо в воздух, махнув рукой. Жест получился недостаточно небрежным, чтобы скрыть неловкость. – Что ж, если ни у кого больше нет вопросов... - А вы ещё на мои не ответили, - убийственно улыбнулся синеглазый парень. – Вы считаете, что занимаетесь магией… - Он выделил слово "считаете". – А для чего? - Ваш вопрос не ясен, - заявила пожилая дама, всем своим видом давая понять, что её уже утомила эта беседа. - Хорошо, я спрошу более прямо. Ваша магия как-то может помочь миру сейчас, когда на улице людей убивают? Снисходительная улыбка матери Силлардо стала уничижительной. - Молодой человек, вы юны, и, похоже, вам не терпится подраться за правду и справедливость. Эдакое разделение мира на "чёрное" и "белое", на "добро" и "зло". Но тот, кто постигает основы магии, должен абстрагироваться от обывательских понятий о "хорошем" и "плохом", он должен быть вне их, стоять за гранью Добра и Зла. Его сознание выше норм морали, и выше самой этики. Что есть зло и что есть добро? Задумывались ли вы об этом? Что вы, юноша, можете знать о таких вещах? Мир, как известно, это конкуренция – конкуренция видов, конкуренция мнений, конкуренция идей... "Добром" становится стереотип победителя, а стереотип проигравшего объявляется "злом". Кто сильнее – у того и право голоса. Знаете старый теологический афоризм: "Если бы я победил, - сказал дьявол, - дьяволом был бы ваш Бог..." Ох... Кхе... Кхе... Простите... – старуха вдруг зашлась кашлем. Она потянулась к одному из ближних столов, на котором всё время собрания стоял графин с водой, но графина там не оказалось. - А, я всё понял, - небрежно сказал молодой человек, по-змеиному грациозно соскользнув с амфитеатра. – Мир – это конкуренция мнений, право голоса – у того, кто сильнее... Не так ли? Он улыбнулся. Морису было страшно. Его удивило, что мало кто из присутствующих вообще обращает внимание на происходящее на кафедре: члены клуба гудят, обсуждая лекцию, изрекая афоризмы, цитируя классиков... Как будто ничего особенного не происходит... Как будто они и вовсе не слышали нескольких последних реплик. Мать Силлардо задыхалась, её глаза лезли из орбит. Юноша остановился перед ней, скрестив на груди руки. Перед этой высокой, дородной дамой в мантии он выглядел совсем мальчишкой. - Только вот... Неприятно быть неправым, да? Ну, тем, у кого право голоса отбирают... – Небрежно продолжал он. – Потому что они – как это по вашей науке? – а, неконкурентоспособны. Очень обидно оказываться среди них. Правда? Мать Силлардо, судорожно открывая рот, смотрела на него безумными глазами. - Я думаю, любезнейшая, - парень протянул ей графин с водой (Морис не отводил взгляда, но не заметил, когда и как графин оказался в руках молодого человека), - что добро и зло всё-таки существуют, и между ними есть большая разница. Готов поручиться, что сейчас вы считаете, что вам причинили зло. Или будете отрицать? Женщина схватила графин, сделала несколько глотков и осторожно прочистила горло. Комка внутри больше не было, и она вздохнула с облегчением. - А вот сейчас я добр, да, почтенная? – Осведомился парень, забирая графин. Мать Силлардо кивнула. Говорить она ещё не осмеливалась. - Видите, дорасти до подлинного понимания добра и зла не так долго, как вы полагали, - пожал плечами юноша. – Желаю вам удачи в Работе. Морису показалось, что на последнем слове говорящий интонационно подчеркнул заглавную букву. Мать Силлардо ретировалась настолько поспешно, насколько позволяло вычурное магическое одеяние. Адепты общества, переговариваясь, толпой покидали зал. Морис, который никак не мог прийти в себя после того, чему только что был свидетелем, не скоро понял, что продолжает сидеть, в то время, как все оккультисты уже ушли. Внезапно он осознал, что в зале остались только они двое – он и парень с портрета. Морис осторожно посмотрел в его сторону. Украдкой, как казалось Морису, но не тут-то было: юноша поймал взгляд и подмигнул ему. - Привет, - бросил он своим холодноватым голосом. - Добрый день... – произнёс Морис неуверенно. - Он вовсе не добрый, - тут же отрезал парень. – Война на носу, а вы говорите – "добрый". Совсем спятили? - Ммм... Я хотел сказать... Здравствуйте, господин Ллхаймэ... То есть милорд... - Я предпочитаю, чтобы меня называли Мёрэйн, - отчеканил юноша. - Хорошо... Эээ... Простите... - Это вы простите. Разве вы видите на мне мундир? Или, тем более, мечтаете увидеть Эрендер в руинах? Опасно называть имена опрометчиво, мистер Эрванд. Вообще, если хотите чего-то добиться – учитесь правильно называть имена, это – прежде всего. Запомните. - Я не хотел вас обидеть... - Обидеть меня? Это довольно сложно. У вас не хватит таланта, – заверил Мёрэйн. – Лучше скажите честно: зачем вы сюда явились? - Я ищу доктора О-Монована... – Морис запнулся, вспомнив о том, что необходимо правильно называть имена. - То есть господина Реверса... Мэтра Монкуле... Мастера Фер Траэ... Святого Ремидера... Ээээ... Ну... Словом, брата Шэйллхэ. - Да неужели? – Тон Мёрэйна был всё так же насмешлив. – И зачем же вам сдался мой брат? Он, конечно, действительно сокровище, но мне сложно представить, чтобы вы занялись илипингом, сходили на богослужение, прокляли богов, пережили избиение, провели расследование, подняли мифологические источники, и, наконец, отсидели лекцию в оккультном обществе только ради того, чтобы поболтать с Шэлле. "Исторические хроники не лгут... Нрав у него отвратительный", - подумал Морис. - На себя бы посмотрели, - буркнул Мёрэйн. - Простите, - смущённо проговорил Морис, подумав, как это нелепо – извиняться за собственные мысли. – Но вы правы. На самом деле я ищу моего брата. Вы поможете мне? - Если вы окажетесь достойны. - А что для этого нужно? - Ну, первые испытания вы прошли успешно. - Испытания? - А как же. Вы не колебались ни минуты, когда вам назначили такую сомнительную встречу, как эта, вы не сбежали, когда узнали, что речь идёт о собрании оккультного клуба (как сделал бы любой здравомыслящий человек), но и не приняли за чистую монету весь этот маскарад (как случилось бы с не здравомыслящим человеком, кои и пополняют ряды тех, кто ходит в оккультные клубы). Вы были разочарованы, но продолжали ждать и искать. Любой другой, чья вера в чудо была бы не так крепка, сделал бы ноги сразу, как только увидел бы стадо этих баранов. Любой другой, у кого было бы слишком много веры, поверил бы в мать Силлардо и не заметил бы меня. Но вы оказались на высоте. Поздравляю. - Спасибо, - сдавленно сказал Морис. - Ну, а самое главное: вы узнали меня. Прежний Морис Эрванд не вспомнил бы о каком-то там портрете, увиденном у случайного знакомого. Прежний Морис и не нашёл бы сходства между изображением и оригиналом. Прежний Морис не придал бы этому сходству значения, даже если бы заметил его. И ещё: вы всё же попытались назвать моё имя. Хоть называть имена вам ещё учиться и учиться. - И что всё это значит... Мёрэйн? - Быстро делаете успехи, - усмехнулся парень. – Это значит, что мы попробуем помочь вам. 34 Церро, Анвер, Императорский дворец - Вы не одобряете моё решение, Ронноу, - Император прошёлся по кабинету, заложив за спину руки. Церемонии не соблюдались: аудиенция была приватной. - Я не могу не одобрять ваших решений, Ваше Императорское Величество. Сэр Ронноу сидел за столом с каменным выражением лица. - Будь вы Императором – вы поступили бы иначе. - Я не имею чести им быть, Ваше Императорское Величество. - Ронноу, - Император подошёл к столу и положил увесистую руку на плечо министра. – Время трудное. Не пристало ещё и моему советнику быть со мною неоткровенным. Министр сохранения мира Империи глубоко вздохнул. - Ваше Величество, я должен сообщить вам. Мне известна причина, благодаря которой "Национальному Возрождению" удалось привлечь к себе внимание масс. Император уселся напротив за длинный, ныне пустующий, стол для аудиенций. - Объяснитесь, министр. - Не так давно мне доложили о появлении технологии так называемых рефлекторных игр. - Продолжайте. - Это технология, позволяющая синхронизировать сознание человека на уровне полей Сэйда, - выговорил сэр Ронноу. – И с помощью заданной темы, обыгрываемой игрой его подсознания создавать модель реальности на Сэйд-уровне. Министр умолк, потому что Император резко изменился в лице. - И вы не сочли нужным доложить об этом? – В голосе самодержца прорезались опасные ноты. - Нет, Ваше Величество, - спокойно произнёс сэр Ронноу. – Поскольку в последние десятилетия индустрия развлечений пестрит новыми продуктами. Министерство сохранения мира не может себе позволить отслеживать каждую новую выдумку шоумейкеров. Это всего лишь игра... Всего лишь новая игра. Развлечение. А Империя не считает нужным запрещать своим детям развлекаться, как им вздумается, Ваше Величество. - Сейчас вы критикуете принцип СЛС, Ронноу. Вы всегда его критиковали, не так ли? - Принцип Свободы Личностного Самоопределения, Ваше Величество, заводит нашу страну в тупик. Это моё мнение. Нельзя позволять людям всё. Нельзя жить по принципу "нет запретных тем". Особенно в такую эпоху, когда информационные технологии выходят на уровень моделирования реальности, когда информация становится оружием. - Принцип СЛС – это обязательное условие принятия в Содружество развитых рас, министр. Не забывайте. ТИ-цивилизация не может быть тоталитарной. ТИ-цивилизация не может ограничивать личную свободу здорового члена общества. В том же числе – свободу выбора в получении и распространении информации. - Порой мне кажется, что Чужие подсунули нам эту идеологию, чтобы погубить Империю, - пробормотал министр сохранения мира. - Нет ничего опаснее таких рассуждений, министр, - сказал Император, пристально глядя на своего советника. - Я знаю, Ваше Величество, - вздохнул сэр Ронноу. – Но вы вызвали меня на откровенную беседу. Я откровенен с вами. Я считаю, что цензура должна быть. Должен быть мощный информационный фильтр, через который должно проходить всё, что публикуется в Трансрегиональном Информационном Поле. Включая личные порталы. Информация опасна. Это понимали ещё политики старых времён, сжигавшие книги, которые содержали вольнодумные и опасные идеи. Книги изменяют мир медленно, исподволь. Но они его изменяют. Современное общество шагнуло куда дальше. Теперь, когда у нас есть илипинг, гипноз, синхронизация, виртуальные библиотеки, устройства, способные считывать и моделировать сновидения, а главное – развлечения, напрямую воздействующие на подсознание и формирующие информационное поле – мы не можем позволить себе не контролировать это! - Если мы позволим себе контролировать это, - задумчиво сказал Император, - то мы не будем цивилизацией Трансцендентного Интеллекта. Не будем иметь право считаться развитыми. Мы опустимся до уровня тиранов, сжигавших библиотеки и приказывавших соскабливать пергаменты. Время сожжённых книг прошло, сэр Ронноу. Министр покачал головой. - Беда в том, государь, что технически человечество, может быть, и вышло на уровень ТИ. Но человек остаётся человеком. Развлечения всё более технологичны, но их суть сводится лишь к удовлетворению низменных инстинктов. Мы не должны удивляться появлению этой рефлекторной игры, которая подменяет реальность другой реальностью – реальностью жестокого и агрессивного мира. Почва для этого уже давно подготавливалась массовой культурой. Которую, позвольте заметить, распустил принцип СЛС. - Что вы имеете в виду, Ронноу? - Индустрию развлечений, Ваше Величество. Её механизм прост: если можно всё – следует делать то, что обеспечит наибольшую прибыль. А наибольшую прибыль обеспечит то, что волнует и впечатляет большинство людей. Что волнует большинство? Почти всех без исключения, и никого не оставит равнодушным? То, что затрагивает глубинные, общечеловеческие инстинкты. Особенно такие, которые не удовлетворены или не полностью удовлетворены в условиях современного общества. А в современном обществе, по сравнению с первобытным, мало борьбы за выживание. Мало адреналина. Закон, нормы поведения, мораль – а теперь ещё и илипинг! - сдерживают тягу к насилию. - Это проблема всех рас на стадии перехода от животного сознания к трансцендентному, - сказал Император. - С вашего позволения, Ваше Величество, позвольте заметить, что вы цитируете выкладки Чужи... эээ... Соседей. - Разумеется. Они прошли через это и знают об этом больше. - А вы не допускаете того, что к человечеству их опыт может быть не применим? - Почему, Ронноу? – Посудите сами: СЛС связывает нам руки. В прежние времена люди не видели взаимосвязи между информацией, которую мы потребляем, и реальностью, которую мы формируем своими действиями. Раньше, когда наука не знала о существовании информационных полей, было в порядке вещей зачитываться пессимистическими романами, а потом удивляться, почему в жизни всё складывается неудачно. Но теперь, слава Меа, научно доказано, что контент информационного поля напрямую влияет на формирование цепочки событий. А, позвольте спросить, какой у нас контент? У нас, у Империи? Мои агенты уже много лет трудятся над мониторингом. Результаты неутешительны, Ваше Величество. Образ "харизматичного злодея", "прекрасного убийцы", "великого и достойного уважения тирана" - эти мемы, активно насаждаемые массовой культурой, появились задолго до "Инферно". Зато наряду с этим в стереотип входит понятие о "слабом и немощном добре", о "скучной идиллии", о "тупом позитиве". Всё перевернулось с ног на голову. Раньше, сидя в окопах и землянках, изнывая от голода и рабского труда, люди мечтали о благородных рыцарях и прекрасных дамах, о мире, дружбе, любви и счастливых финалах. Теперь всё наоборот. Только вот стоит задуматься – куда приводят такие мечты? Сэр Ронноу взял со стола меатрекер и запустил синхронизацию. Изображение вывелось на большой презентационный экран. На нём разворачивалась уличная драка: группа белокожих молодых людей дралась с несколькими смуглыми. Подержав картинку несколько секунд, сэр Ронноу выключил меатрекер. - Это – заставка из рефлекторной игры "Инферно". - Чудовищно, - произнёс Император после паузы. Во взгляде сэра Ронноу мелькнуло удовлетворение. - Да. Чудовищно, Ваше Величество. Появлением этой игры объясняется небывалый всплеск преступности, который мы наблюдали в последние месяцы. Император подавленно молчал, и министр сохранения мира продолжил: - Но это ещё не всё. Особенности технологии были использованы сторонниками движения "Национальное Возрождение". В программу были прописаны паттерны национальной идеи. Миллионы игроков получили бонусом к возможности развлечься ментальный вирус, заставляющий их мыслить категориями национальной розни и соперничества. Так что теперь интерес к "национальной идее" зашкаливает. А толпы зомбированных людей выходят на улицы. Император по-прежнему молчал. - Это только начало, Ваше Величество. Появятся другие рефлекторные игры. Одному Меа известно, что они будут внушать имперскому народу, если свобода информации останется неограниченной. Завтра может появиться игра, внушающая неприятие власти, и толпы анархистов свергнут вас с трона. А послезавтра появится реальность, в которой принято людоедство и принесение человеческих жертв... Впрочем, боюсь, к тому времени Империи уже не станет. Нам приходится выбирать, Ваше Величество, – или принцип СЛС, или полная деморализация общества. Технология рефлекторных игр должна быть запрещена, а её создатель – найден и обезврежен. Император поднялся с кресла и снова прошёлся по комнате, остановившись возле окна. Задумчиво посмотрел на город. - Видите ли, сэр Ронноу. Знание нельзя так просто уничтожить. Если идея пришла в мир – значит, настало её время. Можно убить одного учёного, изолировать одного изобретателя... Но появятся другие, которые донесут до мира рефлектор. Ибо он уже существует. Он есть. Убрать явление, которое созрело для того, чтобы явиться миру – всё равно что остановить поток, низвергающийся с горы. Нам нужно бороться не с технологиями. Нам нужно ментально здоровое общество, которое сможет пользоваться технологиями во благо, а не во вред. - Но, Ваше Величество, мы не сможем получить здоровое общество, пока наше общество воспитывается имеющейся у нас массовой культурой. Для того, чтобы наше общество стало здоровым, нам необходимо моделировать другой контент – формирующий ценности Империи, ценности ТИ, если вам угодно. Нам необходимо ввести государственный контроль над информацией. Необходимо запретить распространение, хранение и публикацию информации, содержащей идеи национального или любого другого неравенства между людьми, идеи превосходства человека над живой природой планеты, идеи борьбы, идеи соперничества, образы насилия, неэкологичного поведения, а также образы, вызывающие агрессию, депрессию, негатив, печаль, неудовлетворённость жизнью... - Иными словами, советник, вы хотите вымарать цензурой весь контент информационного поля Империи. - Я не хочу, Ваше Величество. – Сэр Ронноу всплеснул руками. - Но мы вынуждены. Вынуждены. Император сложил на груди руки, разглядывая сквозь тончайшую полупрозрачную занавеску раскинувшиеся по Тайну острова Анвера. Дилемма встала ещё перед дедом, Третьим Императором. После научного обоснования взаимодействия между информацией и реальностью первым порывом было построить идеальное общество путём устранения негатива из информационного поля человечества. Появилось понятие "ментальная экология". На государственном уровне были введены законы, способствующие чистоте экологии мыслей и эмоций граждан. Были централизованно закрыты большинство предприятий, деятельность которых сопряжена с выплеском у людей деструктивных эмоций, перестроена система общественного транспорта и предприятий общественного питания. Для выплеска негатива, жалоб и оказания психологической помощи была организована государственная бесплатная Служба Поддержки. Повсеместно были организованы специальные курсы лекций по основам информационной этики и ментальной экологии, курсы по медитации и психологической работе над собой, в школах были введены соответствующие предметы. В уголовном кодексе Империи появилась статья "ментальные правонарушения". И, конечно, илипинг. Опыт новых тюрем, где преступники содержатся не в атмосфере унижений и отчаяния, а в тщательно продуманном, очищенном от негативных мемов информационном поле, оказался настолько эффективен, что будь он применён в масштабах страны – идеальное, абсолютно здоровое ментально общество уже было бы построено. Но илипинг на государственном уровне был невозможен. Насильственное программирование информационного поля для всей страны – это антагонистично принципу СЛС. Соседи выдвинули ультиматум: Империя должна принять принцип СЛС или даже не мечтать о месте среди равных. Император помнил, как двадцать лет назад его дед и предшественник боролся за внедрение принципа. Ему пришлось легализовать не только "вредную" информацию, но и снять запрет с тех вещей, которые веками входили в число табу. Как противилась имперская общественность: что? Официально разрешить все религии, секты, эзотерические, политические и философские учения – вплоть до антигосударственных, антиобщественных и вообще, антисоциальных?.. Открыть в доступ все запрещённые книги и документы? Узаконить однополые браки, инцест, всевозможные извращения? Одобрять перемену пола, выбор имени, вызывающий вид, хождение голышом в общественных местах, оргии, алкоголь, наркотики...? Деду пришлось сильно потрудиться, чтобы преодолеть реакцию общества. И самому старому Императору не были чужды сомнения и страхи – которые он скрывал глубоко от посторонних глаз, лишь изредка доверяя любимому внуку свои тяжёлые мысли. Никогда престарелый самодержец не решился бы на такой шаг, если бы не знал – без принятия СЛС Империя не получит статус ТИ. Без статуса ТИ не будет подписана Декларация. Без Декларации Империя будет уничтожена в ближайшую антаву... Иначе ей не выжить: человечество, овладевшее Меа-технологиями, представляет реальную опасность для благополучия Планеты – Мировое сообщество предпочло бы избавиться от таких соседей.. Единственный шанс человечества в этих условиях не быть уничтоженным – это статус ТИ-цивилизации. Третий Император понимал это – и он поставил на карту всё. Ни один из кошмаров, предрекаемых представителями ортодоксальных взглядов, не сбылся: после введения принципа СЛС имперское общество не спилось, не погибло от наркотиков, разврата и деморализации, не перестало рожать детей. Нет, с этим всё оказалось хорошо – как и должно быть у молодой трансцендентной цивилизации. Беда пришла совсем с другой стороны. Люди слишком заигрались. - Нам необходимо отменить принцип СЛС, Ваше Величество, - доносился до Императора голос сэра Ронноу. – Нам необходимо плюнуть на Соседей и создавать свою, мощную державу – пусть и вне их идеологии, пусть и вне Содружества. Если мы будем настолько сильны, насколько сможем быть, если вы последуете моему совету, никто не посмеет посягнуть на нас. А мы будем сильны! Мы создадим информационное поле, которое воспитает исключительно здоровое и гармоничное поколение. В новом ТРИПе не будет места борьбе между человеком и человеком. Не будет места монстрам. Не будет места катастрофам, кризисам, войнам, конфликтам, насилию. Не будет места злодеям и тиранам. Выращенные в этом информационном поле люди не будут знать ничего, кроме любви. Ничего, кроме дружбы, единства, взаимопомощи... - Только для этого, министр, нужно совершить преступление. Ради благополучия этого, будущего, поколения нужно обездолить нынешнее – отнять у него свободу выбора. - Дикарскую свободу выбора, - сказал сэр Ронноу. – Уродливую свободу выбора. Преступление, Ваше Величество? Но разве выбор, который они совершают, не является сам преступным? Вы видели игру. Вы читали книги "Национального Возрождения". Разве создавать такие вещи – не преступление? Кем надо быть, чтобы до такой степени не ценить, не уважать свой дом? Преступником! - Либо, - задумчиво сказал Император, - просто подростком. - Подростком?!.. - Да, - кивнул Император. – Подростком, выращенном в довольстве и безопасности, пожинающем плоды труда предшествующих поколений, уже достаточно большим для того, чтобы чувствовать неудовлетворённость данным, но ещё недостаточно взрослым, чтобы оценивать смысл своих поступков. Этот подросток избалован, пресыщен, он не знает, что значит бороться за выживание по-настоящему – и его это бесит. Ему не нравятся сюжеты о торжестве добра, о справедливости и чести, его не привлекают истории с хорошим концом и герои, которые ведут себя нравственно. Он кричит, что не верит во все эти "сказочки для детей", что это "нереалистично", "не как в жизни". Разумеется, ведь его представления о "взрослой жизни" примитивны, он думает, что быть взрослым – это уничтожить врага, доказать своё право и подчинить себе весь мир, но не подозревает о том, что подлинно быть взрослым – это значит не иметь врагов, никогда никому ничего не доказывать и не стремиться подчинить себе мир насильственным путём, ведь весь мир и так принадлежит тебе, вполне по любви. До этого ещё нужно дорасти, но он не хочет развиваться, на данном этапе ему больше нравится ломать, чем строить. Строить самого себя он тоже не хочет, и отчаянно требует любви к тому, каков есть. Ему не интересны благородные и красивые герои: рядом с ними он чувствует собственную ущербность. Поэтому ему нужны герои, в которых полно недостатков - себялюбцы, эгоисты, трусы и ничтожества. Такие герои кажутся ему более жизненными, "реалистичными" - потому что они мало чем отличаются от него самого, их можно легко примерить на себя. Благополучный мир ему неинтересен. Там негде разгуляться агрессии, нет повода пустить в дело чешущиеся кулаки. Вот другое дело – мир, полный несправедливости, насилия. Там вполне можно стать положительным героем, и для этого не нужно быть ни святым, ни рыцарем чести – просто собой, таким, какой есть. Если мир вокруг тебя хуже, чем ты – ты автоматически станешь святым на общем фоне. Как приятно, и, главное, легко! - Очень мудрые слова, Ваше Величество, - склонил голову сэр Ронноу. – Но вы же не хотите и впредь давать этому разнузданному подростку такую возможность? Подросток глуп и невоспитан. Он пляшет на краю пропасти и не видит края. Его нужно стегать ремнём, чтобы выбить всю дурь из головы. - Я хочу, чтобы подросток вырос, - вздохнул Император. "Вот только я не знаю, как вырастить его, когда дурь в его голове ежечасно гонит его к самому краю пропасти", - добавил он мысленно. 34 Церро, Анвер, Вельмедерский дворец Морис, следуя за Мёрэйном, вышел из Зала Собраний Вельмедерского Дворца. Вниз уходила широкая парадная лестница, но Мёрэйн не пошёл по ней, а свернул в боковую галерею. Увешанная старинными портретами, обитая зелёным сукном, она тянулась долго. Мёрэйн шагал размеренно, ни быстро, ни медленно, не оборачиваясь и не говоря ни слова. Морис, повинуясь правилам этой странной игры, не задавал вопросов и так же размеренно шёл вперёд, разглядывая картины. Они были самыми разнообразными - маленькими и гигантскими, одиночными и групповыми, но все изображали людей. Совершенно разных людей. Морис узнавал великих государственных деятелей прошлого, знаменитых писателей и артистов, прославленных философов и учёных. Меж ними встречались литературные персонажи, герои легенд и сказок, мифические образы. Много было и таких, кого Морис не мог распознать. Дверь из картинной галереи вела в анфиладу залов, которая оказалась библиотекой: множество стеллажей были заставлены рядами книг, книжные полки покрывали стены и громоздились до потолка. Сердце Мориса замерло от восхищения: он уже очень много лет не держал в руках настоящую книгу, не читал текст с бумаги, а не с экрана меатрекера. Едва он взглянул на разномастные, потемневшие от времени корешки, как память тут же подсказала запах книжных страниц и потёртых переплётов. Как хотелось снова подержать такое сокровище в руках! И если бы здесь были только печатные книги... Каких документов тут только не было! В специальных ковчежцах покоились древние свитки, в нишах были сложены глиняные таблички Ламби, на столах лежали раскрытые манускрипты с миниатюрами (цепкий взгляд Мориса распознал высокую фейнганику... Неужели кодексы Золотой Державы?) Морис мучился от восторга, смешанного с досадой. Вот бы остановиться, помедлить хотя бы на несколько мгновений, чтобы заглянуть в один из кодексов, прикоснуться к гладким, исписанным красивой вязью страницам!.. Но нет: Мёрэйн шёл дальше. Морис не мог позволить себе задержаться ни на мгновение. Лишь мельком примечал он названия, указанные на языках, большинство из которых ныне было известно лишь специалистам. Он скрежетал зубами, пока они проходили зал за залом - зал свитков, зал глиняных табличек, зал манускриптов Фейнганы и зал манускриптов Древнего Эллаина, зал инкунабул, галерею залов изданий времён всех трёх периодов эпохи Раскола (по шесть залов на каждый период), зал книг времён Империады, зал книг Империи... Наконец библиотека закончилась. Мёрэйн и Морис вышли на башенную площадку, откуда вниз и вверх вели лестницы. Мёрэйн отдал предпочтение той, что вела вниз, и они спустились на несколько лестничных пролётов. Закончив спуск, Мёрэйн остановился у кованых дверей, которые легко и бесшумно распахнулись от его прикосновения. Когда, следуя за своим проводником, Морис оказался ещё в одной анфиладе, он испытал величайшее изумление, увидев шкафы, сияющие золотыми слитками и самоцветами, шкатулки, полные драгоценностей, кованые ларцы... Они шли через сокровищницу. Первые её комнаты были полны диковинных вещей, стоящих, лежащих и висящих вдоль стен. Были здесь и украшения на любой вкус, из редких металлов и камней; были царские короны и одеяния; были золотые блюда и кубки; были коллекции денег, начиная со времён Дикого Мира... Последний же зал и вовсе напоминал пещеру с кладом из какой-нибудь сказки: на полу были свалены груды золотых монет и прочих ценностей. Морису приходилось ступать по золоту следом за Мёрэйном, который всё так же невозмутимо шёл вперёд. Под подошвами его ботинок скрипели монеты. И, хоть Морис и был из тех людей, которые несколько пренебрежительно относятся к богатству (главным образом, правда, исходя из уверенности, что оно им не светит), он пережил весьма яркую гамму чувств, когда был вынужден ступать по разъезжающемуся под ногами, тяжко звенящему золоту. Неожиданно ему захотелось наклониться и подобрать хотя бы одну монету. Нет, у него не было и мысли о воровстве. Да и какое воровство? Здесь столько золота! Никто бы даже не заметил пропажу одной монеты. А даже и заметил бы - не обеднела бы с неё огромная казна Вельмедера... Сокровища валялись так, что было совершенно очевидно: они никому не нужны... Но твёрдая уверенность в том, что делать таких глупостей не стоит, оказалась сильней. В конце же зала Мориса ждало окончательное потрясение: перед ним раскинулась полукруглая ниша, а в нише на бледно мерцающих полках лежали слитки... Серебра. У Мориса перехватило дыхание: он никогда не видел, не мог представить себе столько серебра в одном месте. Почему-то он не сомневался, что серебро – настоящее, не посеребренный металл, не платина, которую иногда выдают за Истинную Кровь Владычицы, - это именно серебро, самый драгоценный из металлов Астэлады. На один такой слиток можно купить весь Анвер со всеми его виллами и соборами, островами, мостами, фабриками и торговыми базами, офисами, театрами, музеями, Академией и Императорским дворцом! И всё это лежит здесь, свободно, переливаясь в полумраке галереи, освещённой факелами... Морис остановился, как вкопанный, в священном трепете созерцая несметное, немыслимое богатство. Но звук отворившихся дверей привёл его в чувство: Мёрэйн шёл дальше, он уже покидал сокровищницу. Морис, волнуясь, как бы не потерять проводника из виду, бросился вон из комнаты. Впрочем, вид дверей, в которые прошёл его проводник, заставил его остановиться в нерешительности. Перед ним зияла арка из грубого камня. Это больше напоминало вход в пещеру, чем двери, соединяющие анфилады покоев во дворце. С трепетом сомнения и удивления разглядывал Морис разверзшийся портал. И наконец сделал шаг. За аркою оказалась лестница - но совсем иная, нежели парадная, что привела Мориса во дворец. Лестница вилась в круглом тулове башни, винтом уходя вниз. Пока Морис замешкался, размышляя над таким поворотом событий, Мёрэйн, ни слова не говоря, начал спускаться и скрылся за ближайшим витком. Морис, опомнившись, поспешил за ним. Свет, сочившийся с лестничной площадки, истаивал, и ступени скрывались во мраке. Морис панически огляделся по сторонам: нигде вдоль стен не наблюдалось ни фиброновых светильников, ни электрических ламп, ни даже факелов. - Мёрэйн! - Позвал Морис неуверенно. - Может быть, мы зажжём свет? Ответом ему была тишина. Морису ничего не оставалось, кроме как припустить в полумраке вниз по лестнице, надеясь догнать ушедшего вперёд спутника. Но не тут-то было. Впереди ничего не было видно, кроме нескольких полукруглых ступеней, уходящих на следующий виток. И становилось всё темнее. Очень скоро Мориса объяла кромешная тьма. - Мёрэйн! - Снова робко позвал Морис. Проводник не отзывался. Остановившись, мужчина попробовал прислушаться: не слышен ли впереди звук шагов. Тишина была абсолютной, как и темнота. Впрочем, шаг у парня совсем неслышный, даром, что ноги обуты в увесистые рокерские ботинки. Мориса взяли сомнения: а идёт ли Мёрэйн впереди? Стоит ли спускаться в эту незнакомую глубину? Да ещё - в полной темноте? Что, если случится упасть, споткнувшись во мраке, что, если он даже повредит что-нибудь - и некому будет помочь? Ведь он один, и никто не знает, где он... Он встряхнулся и продолжил спускаться, держась за стены, наощупь нашаривая ногой ступени. Лестница казалась бесконечной, и странные мысли порождало это путешествие во мраке и в тишине - всё вниз и вниз. Морису казалось, что он спускается уже целую вечность. Ему казалось, что он давно миновал фундамент и подвал, а лестница продолжает ввинчиваться в недра планеты, ведя в самую преисподнюю. Мысли о преисподней, Шмааре, впервые в жизни посетили Мориса. Образ этой глубокой пещеры, где человек обречён вечно блуждать по лабиринту, полному ужасов, - образ, перекочевавший из иветонических притч в сказки, литературные аллегории и бытовые поговорки, никогда не занимал Мориса. Как всякий образованный человек, он знал, что религиозные представления о Шмааре - Нижнем Мире - являются отображением архетипов, запечатлённых в коллективном бессознательном. Когда говорят, что человек попадает в Шмаару - имеют в виду, что он попал в наихудшую из вероятностей Меа, которую реализовало его сознание путём цепочки сделанных выборов. Так, после многих десятилетий насмешек со стороны материалистов, меафизика доказала существование "ада" и "рая", о которых говорит религия языком своих аллегорий. Как бы там ни было, миф о Шмааре как о физическом месте, куда можно попасть, спускаясь под землю, любому современному человеку должен казаться довольно глупым – так всегда считал Морис. И тем не менее, сейчас он думал именно об этом. Как страшно становится человеку, решившемуся приоткрыть дверь, ведущую вон из обычной, повседневной реальности... Как мучительно одиноко становится тому, кто ступает в эти врата, в этот зев, разверзшийся в глубину... "В преисподнюю - под исподнее"... - напевал филолог где-то внутри. Вот так и сходят с ума, подумал Морис. Когда кругом нет никаких ориентиров - начинаешь разговаривать с самим собой, чтобы скрыться от зияющего одиночества за подобием диалога. В преисподнюю - под исподнее... Чтобы научиться смотреть из-под... С изнанки! Что там? С изнанки? Тьма! Бесконечная тьма и ворошащиеся внутренности... Внутренности - кишки - коридоры - лабиринты... А дальше... Соль земли... Соль... Скелет... Кости... Чудовища!.. Смерть познает тот, кто встретится с ними. И всякие надежды должен оставить тот, кто ступит на этот ужасный путь. "Оставь надежды, всяк сюда входящий!" Пронеслось шёпотом в голове. Виспер. Проклятый Виспер. Проклятое "Инферно". Спуск закончился внезапно, и Морис потерял равновесие, очутившись на полу вместо очередной ступеньки. Он полетел во тьму, размахивая руками, и покатился по покатому полу пещеры куда-то под уклон. Когда падение закончилось, он не сразу осмелился подняться и ощупать руками стены. Он находился в довольно узком каменном коридоре, и здесь было по-прежнему темно. Тут было хуже, чем на лестнице: ведь коридор тянется в две стороны, подумал Морис, и когда ты идёшь в одну сторону - кто поручится, что нечто не крадётся в темноте, у тебя за спиной? Стоило этой мысли прийти в голову, как он тут же понял - позади, в коридоре кто-то есть! И этот кто-то враждебен. Морис чувствовал злобу и бессильное отчаяние, исходящее от существа, таящегося во мраке. Он поднялся на ноги, заставляя себя двигаться медленно и размеренно. Главное - не бежать, не поддаваться панике. Он знал: если побежит, сломя голову, в темноту, чудовище тут же бросится за ним. Он пошёл, всячески пытаясь успокоиться, вперёд по беспросветно тёмному коридору. Ужас следовал за ним по пятам. Морис не мог бы сказать, сколько длилось это путешествие. Коридор изгибался, порой раздваивался или даже растраивался. В такие моменты мужчина выбирал путь наугад - здесь, в темноте лабиринта, нечем было руководствоваться, кроме интуиции. Весь опыт, накопленный разумом во внешнем мире, здесь был бесполезен, и все пути были одинаково темны. Он больше не раздумывал и не останавливался. Он шёл. Шёл, терзаемый ужасом перед тем, вторым. Наконец ему стало казаться, что он ходит кругами по бесконечным пересекающимся коридорам. Глубокое отчаяние овладело им. Упав на колени, он принялся молить, сам не зная кого, о помощи. - Помоги мне, - шептал Морис, обливаясь слезами. - Помоги мне, ты же видишь, я не знаю, куда идти! "Ты знаешь". Ответ раздался в его голове, но он не мог бы сказать - его ли это собственная мысль, озарившая внезапно рассудок, или подсказка извне? - Я знаю, - прошептал Морис, поднимаясь с колен и твёрдо становясь на ноги. - Знаю... Знаю. Он несколько раз повторил это слово, как бы убеждая самого себя. А потом развернулся и двинулся вспять - навстречу монстру, затаившемуся во мраке. Сначала он шёл в темноте, а затем побежал. Закончилась его дерзкая атака внезапно: зажёгся свет. Морис, ослеплённый, ошарашенный, остановился, зажмурившись. Когда он открыл глаза, оказалось, что он находится в небольшом зале, имеющем форму многогранника. Если в этом зале и была дверь, через которую он вбежал сюда, то теперь она была закрыта и ничем не отличалась от остальных стен. А стены были зеркальными. Точнее, зеркальным было всё - стены, пол и потолок комнаты - всё состояло из одинаковых зеркальных многогранников. И из каждого зеркала глядел Морис Эрванд. Морис был один в ярко освещённой зеркальной комнате. И при этом Мориса было много. Он никогда не видел столько отражений себя. Обескуражено оглядывался - и всюду, как ни повернул бы голову, встречал пристальный взгляд. Куда бы он ни взглянул, везде он упирался в этот взгляд следящих, наблюдающих за ним глаз. Внимательных. Безжалостных. Неотвратимых. Его собственных. Морис вдруг понял. Именно этот взгляд следил за ним из темноты. Именно этот взгляд преследовал его, буравил ему спину, заставляя испытывать такой ужас в тёмных коридорах. Этот взгляд ввинчивался в самую глубь Морисова существа, глядел из-под, рвал, выворачивая наизнанку. От этого взгляда некуда было деться. Морис закричал, и его вопль разорвал тишину, звуча безысходным одиночеством, леденяще. Содрогаясь в корчах этого крика, Морис упал на зеркальные плиты пола, откуда глядели бесконечные глаза бесчисленных Морисов... Он потерял сознание. Морис очнулся и сперва не мог понять, что произошло. Он лежал на полу. Слепящий свет исчез, зал, в котором он находился, был погружен в темноту – но не в непроглядную тьму подземелья, а приятный, мягкий сумрак. Морис поднялся, с удивлением оглядываясь: это место не было тем, где он упал в обморок. Кто и когда принёс его сюда, как он оказался здесь? И вообще, где это - здесь? Зал был больше зеркального, его дальние стены тонули в полумраке. Высокие стрельчатые окна были забраны витражами. На витражах - перистые листья растений, диковинные цветы. Сквозь окна лился мягкий, бледный свет, какой бывает, когда светят звёзды, и в этом сиянии лепестки цветов и перья листьев на витражах, казалось, шевелились, как живые, по залу двигались лёгкие тени, танцуя, они порхали по многочисленным квадратным колоннам, поддерживающим невидимый в темноте свод. Поначалу Морису показалось, что и стены, и колонны, и пол здесь тоже из зеркал, но вскоре его глаза привыкли к сумраку, и он понял, что это не так: они были из камня, отполированного настолько, что он отражал мельчайшие детали. Слева и справа от Мориса что-то шевельнулось, и он понял, что не один. Но вместе с тем он осознал, что его больше не мучает страх. Он поднялся и с любопытством огляделся по сторонам. Удивительное дело: по полированной поверхности стен и колонн скользили отражения. Среди них он распознал и своё, но не один он отражался в гладкой полузеркальной поверхности. Его словно окружали мириады существ, невидимых обычным глазом, но видимых в отражении. Вот в ближайшей колонне мимо него прошла какая-то женщина; вот пробежал ребёнок; незнакомцы ходили мимо Мориса, бегали, танцевали, скользили... Морис попробовал окликнуть кого-нибудь из них - но странное эхо загуляло между колонн, оно причудливым образом исказило его голос, так, что не было понятно - ответили ли ему? Слышат ли его? Или все его оклики - бесконечный диалог с самим собой? И есть ли, существует ли кто-нибудь ещё - кроме него, единственного? Морису очень хотелось, чтобы кто-то существовал. В тоске он ходил по залу. И тут он снова увидел Мёрэйна: юноша брёл между колоннами. Вместо рокерской одежды на нём было ламбитское голубое ассари - такие носят посвящённые пути д'анаари. Нечто отличало Мёрэйна, и вскоре Морис понял, что: юноша не отражался в зеркальной поверхности, наводнённой тенями. Почувствовав взгляд Мориса, он обернулся и молча поманил его рукой. Так же безмолвно Морис последовал за ним. Позже, вспоминая это фантасмагорическое путешествие, Морис никогда не мог понять – случилось оно наяву или лишь в глубинах его рассудка, в то время, пока он лежал без сознания. Но для него уже не был важен ответ на этот вопрос. То, что происходило с ним там – происходило с ним, вне зависимости от того, была ли эта реальность явью, сном или галлюцинацией. Физическое и психическое здесь перепутались окончательно. Остались лишь ощущения, эмоции, образы. Морис не смог бы сказать, сколько это длилось – несколько минут, час, сутки? Не смог бы ответить, где это происходило – во дворце, вне его? Он не выходил наружу – но вещи и места, которые он встречал на пути, определённо, не могли бы существовать в здании. Был там коридор из ревущего пламени; была тропинка, вьющаяся по краю пропасти на немыслимой высоте; была кровавая река; были несколько дверей, открывающихся внутрь друг друга, были лестницы, вывернутые наизнанку, был зал с лабиринтом из шёлковых занавесей, был мёртвый город руин и лес, полный чудовищ... В один момент Морис вообще обнаружил себя свободно парящим в воздухе, в то время как стены, пол и потолок куда-то исчезли; в другой момент он снова попал на парадную лестницу Вельмедерского дворца, по которой проходил в два часа по полудни следом за Матерью Силлардо и её адептами... Вот только выглядела лестница совершенно иначе: вместо ковровой дорожки ступени были покрыты кровью, возле перил лежали, источая смрад, комки внутренностей, по стенам висели орудия пыток, а скульптуры, украшающие перила лестницы, глумились, строя жуткие рожи... Морис проходил между оживших, лязгающих зубами химер, переступал через трупы. В одном месте он вынужден был пройти через стену огня, в другом – броситься в стремительный чёрный поток, несущейся под уклон в недрах пещеры. Мёрэйн то оставлял его, то снова появлялся – шёл впереди, указывая дорогу, ступая размеренно, ни медленно, ни быстро, и никогда не оборачиваясь. Наконец он исчез в последний раз. Морис огляделся. Он стоял в небольшом квадратном зале без окон и без дверей. Выхода отсюда не было. Гладкие стены из песчаника сходились высоко над головой, и Морис осознал, что находится внутри пирамиды. Если он и вошёл сюда через дверь, то теперь отверстие отсутствовало. Стены были совершенно глухими. Единственным вариантом выхода отсюда являлась далёкая точка света над головой – там, где пирамидально сходились стены. Прежний Морис решил бы, что он в ловушке. Но нынешний Морис подумал о том, что должен подняться к ослепительной точке выхода вверху пирамиды. И, стоило ему подумать об этом, как он оторвался от пола и стал подниматься вверх. Отверстие, залитое светом, приближалось. И вот, наконец, движение вверх закончилось – в следующий миг Морис стоял... Посередине Зеркального Зала. Сперва отчаяние чуть было не охватило его: он уже был здесь! Зеркальный восьмигранник, бесчисленные зеркала, отражающие бесчисленных Морисов... И никакой двери. Однако на этот раз кое-что было по-другому. Приглядевшись внимательнее, Морис опешил: Морисы в зеркалах были разными. Словно все они отражали Мориса даже не то чтобы в разные моменты его жизни, а и вовсе в разных жизнях... Один Морис был учёным, другой – писателем. Третий – бомжем-алкоголиком, четвёртый – светским ловеласом, пятый – женщиной, шестой жил не в этом мире... Морис растеряно переводил глаза от одного себя к другому, и в каждом отражении бесспорно узнавал себя, изумляясь и дивясь тому, насколько разным он может быть. Он понял, что должен выбрать одно из отражений – верное. За тем зеркалом, в котором оно кроется, и будет дверь... Морис придирчиво обошёл зал по кругу. Он пристально вглядывался в свои отражения, пытаясь угадать, какое же наиболее ему соответствует. Но не мог выбрать: все эти Морисы были непохожими между собой, но у всех у них были его глаза... Его взгляд. Его душа, его, Морисова, суть. Внезапно он подумал о том, что если выберет кого-то из них, то тем самым предаст всех остальных, обречёт их на бесконечную казнь небытия... И осознание этого было мучительно. Тогда Морис сел на пол и обхватил голову руками. - Я не могу выбрать! – Прошептал он. – Не могу, не могу! Я не хочу делать это! Я хочу… "Я хочу быть ими всеми сразу", - подумал Морис. Никто ему не отвечал, и так он сидел довольно долго. А потом поднял голову. И обнаружил, что несусветицы в зеркалах больше нет. Из всех бесчисленных зеркальных граней, окружающих его, на него взирал только он, Морис. Один. Но этот Морис удивительным образом сочетал в себе черты всех тех, которых Морис видел только что... Вне себя от радости Морис разглядывал двойника. Теперь было всё равно, какую панель выбрать – во всех из них Морис был одинаковым, одним, целостным, - куда ни пойди... И Морис, протянув к двойнику руки, шагнул вперёд. Морис в зеркале с улыбкой повторил его жест. Ладони человека соприкоснулись с зеркальными ладонями отражения. И в следующий миг поверхность подалась – Морис прошёл сквозь зеркало. ...Первым, что он увидел, почувствовал, осмыслил, - был свет. Яркий, тёплый, живой солнечный свет, который обнимал и обволакивал всё естество. Морис, широко раскрыв глаза, оглядывается: он в том же самом зале, откуда начал странное путешествие. Это Зал Собраний Вельмедерского дворца, зал, в котором специалисты по оккультизму читали лекции о свойствах минералов и председательствовала мать Силлардо... Но всё же зал был другим. Не было ни матери Силлардо, ни прочих оккультистов. Узкие академические скамьи, поднимающиеся круглым амфитеатром к зеркалам, колоннам и гобеленам стен, были заполнены совсем другими людьми – куда более обычными с виду. Это были горожане, такие же жители Анвера, как и Морис, и некоторых он даже узнал: вот довольно известный блогер, вот популярный музыкант, а вот, неожиданно, двое преподавателей с его бывшей кафедры. Что они делают здесь?.. Морис и задался бы этим вопросом, если бы не те, кто был в центре зала, на самой кафедре. Хрустальный круглый Стол, на котором сходились солнечные лучи, падающие из высоких окон и зеркал, больше не пустовал. Вокруг него сидели восемь человек. И были они не похожи на оккультное собрание, виденное Морисом утром, равно так же, как солнце не похоже на луну. Мать Силлардо и её собратья были напыщенны и торжественны – эти болтали и смеялись, передавая по кругу братский кубок с вином, не стесняя свои слова и жесты, как играющие дети; там всё говорило о тайне, тщательно оберегаемой от посторонних – здесь не было и быть не могло никаких тайн, и царила предельная ясность; там подчёркивалась строгая субординация – здесь все были равны... Ни в одной счастливой семье, ни в одной задушевной дружеской компании, ни даже у влюблённых – нигде Морис не видел таких полных тепла и понимания взглядов, какими смотрели друг на друга эти восемь. Все они выглядели очень по-разному, разнились возрастом, стилем одежды и манерой держаться. Статный мужчина, одетый в сутану священника, сидел рука об руку с дворянином в парике и довольно вычурном придворном наряде, который соседствовал с властным господином в элегантном, но неброском костюме-тройке и тёмных очках. Этот, в свою очередь, приветливо беседовал со своим соседом – рок-музыкантом, с ног до головы затянутом в кожу, увешанном металлическими цепями парнем с неимоверно длинными огненно-рыжими волосами. Здесь же оказался и Мёрэйн: мальчишка раскачивался, болтая ногами в воздухе (при его небольшом росте и значительной высоте сидения они едва доставали до пола) и держал за руку того, в ком Морис узнал заведующего госпиталем. Сейчас доктор был в потёртых джинсах и полурасстёгнутой клетчатой рубашке, светлая чёлка падала на глаза. Он приветливо помахал рукой остолбеневшему Морису, который продолжал заворожённо разглядывать собрание. Дальше сидела леди дивной красоты. В роскошном платье, в шляпке, под вуалью, она словно сошла с полотна художника прежних времён, когда наряды и манеры дам были изысканы и сложны. А между нею и господином в сутане сидел ещё один человек... Пожилой человек в простом костюме и серой фетровой шляпе. Он выглядел старше всех собравшихся и был одет проще всех. И хоть он и сидел за столом, не имеющим ни начала, ни конца, наравне со всеми, Морис сразу почувствовал, что это именно он замыкает круг… Или начинает его? Взглянув на него, Морис ощутил благоговение. Нельзя было сказать, что в этом человеке было что-то особенное, что-то, что выделяло его. Даже напротив: встреть его на улице, в толпе – не обратишь внимания, не обернёшься. Но если посмотреть – всё в нём завораживало. Его улыбка была так светла, что сердце наполнила радость. Его взгляд не был проницательным – но видел всё. Его манеры были скромны, но он был совершенством. Именно так выглядит человек, достигший полной гармонии с собой и мирозданием, - понял вдруг Морис. Он смотрел, лишившись дара речи. Отчего-то это спокойное лицо с лучистыми глазами казалось знакомым – но не было никакой возможности вспомнить, где же оно могло встретиться. Странным образом лицо это напоминало Морису одновременно тысячи знакомых лиц. Чем-то он напомнил Морису отчима, который навсегда останется для него папой. Что-то в нём было от кого-то из любимых преподавателей Мориса – или даже от нескольких сразу. Он был похож на изображение доброго волшебника в любимой книжке Морисова детства. Его, казалось, Морис видел как-то раз в транспорте – это он примирял двух повздоривших женщин, когда другие пассажиры отворачивались, стараясь не слушать и не впускать негатив в своё информационное поле. Он, без сомнения, был тем человеком, который дал денег одному студенту из Морисовой группы, которому нечем было оплатить учёбу. И – теперь, вспышкой озарения – Морис вспомнил: кто-то вызвал врачей, подобрать его, избитого, замерзающего, в канаве у дороги, ночью, в грязи, на безлюдной окраине. Не это ли лицо было у случайного прохожего, не прошедшего мимо? - Здравствуйте, мистер Эрванд, - произнёс человек в шляпе. – Добро пожаловать. Я рад нашей встрече. - Простите... Но... Но мне кажется, что мы уже где-то встречались, – запинаясь, пробормотал Морис. Это вообще никуда не годилось. Он вовсе не это собирался сказать... Он собирался поздороваться, учтиво поблагодарить за оказанную честь. Только вот вдруг обнаружил, что думает вслух – а точнее, говорит именно то, что думает и чувствует, а не то, что следовало бы говорить. В обычной жизни начать разговор с такой фразы было бы невежливо. Здесь же это восприняли как само собой разумеющееся. - Мы и впрямь встречались, – ответил собеседник Мориса. – Вы не искали меня прежде, поэтому не обращали на меня внимания. Морис смутился, пытаясь придумать, что же отвечать, что говорить... Как вот прямо сейчас, под взорами всего собрания, озвучить, изложить, зачем он пришёл? Но тот, кто беседовал с Морисом, не ждал ответа на свои слова, а задал вопрос: - Мистер Эрванд, а где же ваш брат, Тэйсе? Морис поднял голову и впервые взглянул ему прямо в глаза. - Я убил моего брата, господин, - тяжело сказал он. Он произнёс слова, которые в обычной жизни казались бы абсурдными. Но именно так он чувствовал – то и произнесли его губы, словно кто-то одним махом отменил запутанные лабиринты причин и следствий. Отсутствие взаимопонимания с трудным подростком, конфликт поколений, "взрослые" проблемы, не оставляющие возможности вникать в "подростковые заморочки", разрыв с матерью и бесконечные самооправдания по поводу того, что "это она должна была заботиться о ребёнке", весенние кризисы и осенние депрессии, слабое здоровье, несостоявшаяся личная жизнь... Всё это, что в итоге привело Тэйсе в полуразрушенную башню старого моста, к тусовке играющих в декаданс мальчишек, к созданию разрушительной игры, к убийству, к бегству от закона, а дальше – к экстремистской группировке и гибели – гибели как гражданина и как человека – всё это, профильтрованное, взвешенное, постигнутое до корня, до основы, до самой сути, отлилось в четыре простых слова: - Я убил моего брата. - Я убил моего брата, потому что завидовал ему, - продолжал Морис. - Потому что моя жизнь не сложилась... А он был тем, перед кем распахнуты все двери. Я убил его, потому что не любил его. Я не мог его любить, потому что считал его другим. Человек в шляпе едва уловимо кивнул, когда Морис умолк – так, словно принял слова к сведению. - Чего вы хотите, мистер Эрванд? - Я хочу, - Морис вскинул голову, - я хочу спасти моего брата, господин. Я хочу не дать ему упасть в ту пропасть, к краю которой он бежит. Я хочу удержать его, уберечь от падения. Я хочу найти его, где бы он ни был, и попробовать помочь ему… Нет, не попробовать. Я хочу помочь. Наступила пауза. Восемь взглядов били в него, как восемь алмазных граней, вонзившихся под кожу. - Это будет нелегко, - наконец произнёс пожилой человек. – Но никогда ещё мы не отказывали в помощи искренне просящему. Приблизьтесь, мистер Эрванд, и дайте руку леди Эрмине. Морис глубоко поклонился – так, как кланяются королям и святым, так, как его никогда не учили. А потом, как во сне, подошёл к женщине, сидящей за столом. Заворожённый, он смотрел на чёрную кружевную перчатку, которую она изящно стягивает с узкой, белой как лёд руки. Потом она медленно подняла вуаль… Когда он заглянул в глаза леди Эрмины - огромные глаза, небесно-голубые, привыкшие видеть то, что не видят глаза смертных, он почувствовал, как к его душе прикоснулась Вечность. - Не бойтесь, Морис, - говорили эти глаза, и он слышал голос, поющий в его голове. – Больно не будет. Я умею не причинять боль. - Смотрите на Звезду, - улыбнулась леди. Морис сглотнул. Он опустил глаза на её великолепное декольте... И уставился на сверкающий орден. 34 Церро, Шаржанский Предел Подтаявшая река широко залила лес. Ярко-голубое небо с опрокинутыми в него верхушками голых деревьев отражается в ней: словно земля стала зеркалом, окном в другой мир, где также падают в небо древесные кроны, только небо – чуть более синее. С рассветом пробуждается кипящая в лесу жизнь: зазвенела первая птичья трель. Олень вышел на прогалину осторожно: в этих лесах, близ Накавы, звери пугливые, не то что живность Эстерлэнда или Листванны – обнаглевшая, привыкшая к тому, что человек ни за что не тронет, чуть ли не еду выпрашивающая из рук! Замер, прядая ушами. И двинулся к водопою. Тэйсе крепко обхватил ногами ветку, прильнув к ней поджарым телом. Сейчас важно не выдать себя ни единым звуком. Подпустить зверя ближе. Олень грациозно наклоняется над водой. Тёмные глаза внимательно смотрят из зеркала – прямо в глаза Тэйсе. Но это иллюзия. Вода показывает охотника, замершего на дереве. Но не каждый глаз может увидеть это - лишь глаз существа, наделённого аналитическим мышлением, способным распознать зеркало там, где существо неразумное видит лишь воду. Мозг животного не в силах сопоставить отражение с текущей реальностью. Он видит только то, что очевидно. В воде нет угрозы, и хорошо. Три... Два... Один... Тэйсе нажимает на спуск арбалета. Тяжёлый болт срывается с тетивы и упруго входит в плоть животного. Олень опрокидывается. Теперь тёмные, влажные глаза действительно смотрят в глаза Тэйсе. В них застыло удивление. Тэйсе легко спрыгивает с дерева, передёргивая арбалет за спину. Вынимает нож и несколько раз подкидывает его в воздухе. Рука с приятной, доведённой до автоматизма ловкостью ловит рукоять. Подойдя к зверю, Тэйсе с удовольствием окидывает взглядом тушу. Шкура хороша. Из неё выйдет отличная постель. Сделав разрезы, Тэйсе сдирает кожу, обнажая окровавленные мышцы. Когда с этим покончено, он распарывает грудину и запускает внутрь руку. Рывком выдирает большое, тёмное сердце и впивается в него зубами. Сердце оленя не так полезно, как медвежье. Гагжа даже говорит, что не стоит есть сердце пугливого зверя вообще. Но и от оленя есть что взять: например, быстроту его ног, ловкость, умение чуять опасность и уходить от погонь. - Вот ты где! Смотри, пятнами не покройся, оленёнок! Представляю: снимает Гром рубашку, а он весь в пятнах. Тролль вразвалочку выдрался из кустов, хрустя валежником. - Очумел? А если б я на выслежке был?! – Тэйсе поднял лицо, измазанное кровью. По подбородку текли тёплые красные потоки. - Не важно уже. Снимаемся. Халок зовёт. - У меня туша. - Разделываем мясо – и живо. К закату нужно быть на Красной Линии. - Да? – Тэйсе утёр потоки крови рукавом. Он знал, куда они идут и знал, что они почти у цели. До фортификационной линии Накавы оставалось примерно два обычных дневных перехода. – К чему такая спешка? - Ха-ха-ха, - гоготнул Тролль. – Тебе вот так сразу всё расскажи. Ладно, - он присел рядом, доставая свой нож. – Книга наша наделала шороху, братец. Вся Империя теперь только об этом и говорит. - Я в курсе, - грубовато ответил Тэйсе, отрезая от туши лучшие куски мяса. - Изюм в том, что каган впечатлён результатами, - сказал Тролль. – Сам Император, говорят, пересрал! И кое-кто нас ждёт в Накаве с распростёртыми объятиями. Сечёшь? - Круто! - Да это не просто круто, браток. Это то, чего ждал каган. Он готовит воззвание! - Что готовит? - Обращение к Империи. - Революция? - Погоди. Нам надо в Убежище. Что-то будет, вот увидишь. Эх, будет заварушка! Эх, развлечёмся! Вечно ухмыляющаяся физиономия Тролля сияла от радости. С трепетом думал Тэйсе о том, что скоро увидит столицу великой державы... Там их ждут друзья. Там Убежище. Там он обручится с Кулей. Это случилось около полутора октав назад. В одну из ночей, после долгого перехода по бескрайним лесам, они, как повелось, отправились побродить вдвоём по лесу после ужина – чтобы нацеловаться вдосталь, подальше от посторонних взглядов. Когда они отошли так далеко от лагеря, что голосов не стало слышно, она потянула его под укрытие могучей ели, нижние лапы которой нависали, словно стены шатра, тяжёлые от засыпавшего их снега. Там он повалил её на снег, усыпанный побуревшей хвоей. Её упругая грудь дерзко белела среди меха распахнутой накидки. Он мял её, задыхаясь от чувства, близкого к тому, что испытывал, когда впивался в сердце только что пойманной дичи, а девушка смеялась – зазывно, как самка на гоне. Он взял её там же, и она кричала, как раненное животное. На следующее утро он попросил у халока отдельную палатку. И вот сейчас добыл знатную шкуру. На ней он будет наслаждаться своей женщиной. Тэйсе и Тролль едва успели дотащить добычу: отряд уже выступал. Шли быстро, не останавливались даже на обед – перекусывали на ходу. Теперь всех вёл Большой Жёлудь: каган и халоки держались позади отряда, поручив ориентирование кашевару, выросшему в этих местах. Пацан всё время забегал вперёд, рыскал по сторонам, сверяясь с одному ему известными приметами. Никто не рисковал пользоваться картами и навигатором: сегодня халок строжайшим образом запретил кому бы то ни было синхронизироваться с ТРИПом. Лес расступился вечером, когда последние лучи заката уже путались в ветвях, на западе, там, где за ширью лесных равнин остались уж исчезнувшие с горизонта горы. Отряд вышел на небольшой поросший лесом холм. Остановившись на обрыве, халок торжественно простёр руку. Тэйсе ничего не было видно из-за голов, и он протиснулся вперёд, едва не сверзившись с обрыва: земля здесь уходила вниз внезапно, словно срезанная. Внизу текла какая-то речка, за нею – перелески, угодья, крыши пригородов. А выше, на пологом холме, раскрашенный догорающим солнцем, раскинулся город. - Накава! – Провозгласил каган. – Имя, пред которым трепещет сердце каждого! Тэйсе с волнением разглядывал панораму крыш, плоских, с разбитыми на них террасами, круглых, куполообразных. Многие здания были из зеркального наноматериала, ещё не успевшего получить широкое распространение в Имперской архитектуре, - и рыжие солнечные лучи полыхали отсветами в их строгих, лаконичных гранях. Геометрических форм башни, многоэтажно уходящие в небо, соединяли остеклённые мосты с островками лифтовых площадок и зон отдыха, словно парящими в воздухе. Ниже, как будто густой подлесок, к земле и друг к другу жались постройки прошлых антав, вытесняемые страстью жителей Накавы к архитектурным новшествам... Накава не была похожа ни на аристократичный, верный истории и классическому стилю Анвер, ни на утончённые, словно ажуром выточенные из окрестной горной породы, Северные Врата. Это был самый индустриальный из всех городов Эрендера. Не было здесь ни старинных храмов (первая шаржанская революция уничтожила все церкви, воюя с религией не на жизнь, а на смерть), ни дворцов (вторая шаржанская революция свергла монархию и втоптала в пыль все напоминания о ней). Втайне Тэйсе надеялся увидеть знаменитую резиденцию Сюрери – но не было даже её, на месте Цитадели, разрушенной в первые годы Империи, теперь возвышалось здание информационного центра. - Накава – прекраснейший город на планете, - сказал Гагжа с гордостью. – Он не сравнится ни с одним из городов этих западных выскочек! Халок, тем временем, дал приказ спускаться, и отряд двинулся вниз по крутой тропе сбоку от обрыва – сам обрыв был уж очень крут. - Мы что, пойдём прямо в город? – Шёпотом спросил Тэйсе, дёрнув приятеля за рукав. - Нет. В Убежище. - А где оно, это Убежище? - Как где? Внизу, конечно. Тэйсе слышал о катакомбах под Накавой. Попасть в них, говаривали, можно из подземных ярусов фортов, кольцом выстроенных вокруг города. И именно поэтому, соображал Тэйсе, халок вёл их на фортификационную линию – Красную линию, как её называли. - А до форта-то далеко ещё? Большой Жёлудь заливисто расхохотался. - Нет. Не далеко. Мы рядом, брат. - Где ж этот форт? – Тэйсе с недоумением вертел головой. С холмика, на котором они стояли, просматривались все окрестности. Большой Жёлудь подтолкнул его к спусковой тропе. - Давай, шевелись. Кто дойдёт – тот узнает. Крутая тропка оказалась выложенной из камня лестницей, заваленной прошлогодней листвой. И только сойдя до середины и бросив взгляд на срез обрыва, с которого они спустились, Тэйсе увидел форт. Срез холма оказался стеной, усеянной бойницами. Под стеною бежала река, кольцом огибающая город. Мост через реку был поднят, по правую руку, в открывшейся теперь взгляду линии укреплений чернели въездные ворота. Они были заперты. - Форты не используются со времён закона о демилитаризации, - рассказывал словоохотливый кашевар. – Какой-то из Императоров приказал закрыть их ворота и забить все входы. Но через бойницы первой линии можно попасть внутрь. Тут халок дал сигнал, и отряд выстроился цепочкой, по одному, во главе с Большим Жёлудем, которому было велено указывать дорогу. Тэйсе, шедший рядом с парнем, тоже оказался в голове колонны. - За мной, - махнул рукой кашевар, и пошёл вдоль заброшенной каменной стены, чернеющей провалами бойниц. Земля была сырая, промокшие ноги кое-где проваливались по щиколотку. Быстро темнело, и форт заволакивали сумерки. Это было на руку отряду, цепочкой растянувшемуся между рекой и фортовой стеной – при свете дня он был бы как на ладони, появись со стороны города наблюдатель, но в темноте противоположный берег был уже неразличим. Тэйсе шагал прямо за кашеваром, который уверенно проходил бойницу за бойницей. Чёрные зевы вели внутрь, в кромешную темноту казематов. Некоторые осыпались, когда здесь грохотали взрывы великой Войны. Однако Большой Жёлудь в своём выборе руководствовался явно не безопасностью. Он остановился возле одной из полуразрушенных бойниц, мало чем отличающейся от других по виду, снял заплечный мешок, подпрыгнул, повис на руках, затем ловко подтянулся и влез в чёрный провал. Поймал подброшенный Тэйсе мешок и махнул рукой. Тэйсе не мешкая проделал то же самое. За ним следовал Гагжа, за Гагжей – Тролль. - Не зажигай фонарь, - прошипел кашевар, когда Тэйсе ввалился внутрь. В каземате после сумерек снаружи было хоть глаз коли. – Я скажу, когда будет можно. Держись за мной. Он дождался, пока несколько следующих заберутся в бойницу, и двинулся вглубь каменной камеры. Тэйсе на ощупь пошёл за ним. Под ногами хрустел песок и битые стёкла. Позади в прямоугольный проём бойницы синело вечернее небо, на фоне него двигались силуэты залезающих внутрь ребят. Тэйсе едва не вскрикнул, натолкнувшись на кашевара – отвернувшись от внешней стены вглубь подземелья, он мгновенно ослеп. Большой Жёлудь стоял в проходе – в стене открывался коридор, ведущий вглубь. - Идём, - послышался голос кашевара. - Не будем терять времени. Он двинулся вперёд по коридору. Тэйсе за ним. Следом за Тэйсе – остальные. Не видно было ни зги. Хорошо хоть, коридор был узкий – вытянув в стороны руки, можно было касаться стен кончиками пальцев. Правда, этот трюк тут же подвёл: пустота по бокам открылась внезапно, и Тэйсе едва не упал. - Никуда не сворачивай, - голос Большого Жёлудя был искажён эхом подземелья и звучал чуждо. – За мной. Наконец коридор кончился, и неожиданно для себя Тэйсе оказался на свежем воздухе, в круглом дворе, со всех сторон окружённом отлогими склонами. Обернувшись назад, он увидел жерло подземного хода, из которого они только что вынырнули. Из подземелья, зачем-то пригнувшись, выходили Тролль и Гагжа. - Где мы? – Тэйсе озирался по сторонам, пытаясь разглядеть что-нибудь в темноте. Над головой в сумеречном небе качались деревья, которыми заросли склоны. - Это внутренний двор. Форт как бублик: в середине двор, по кольцу – укрепления, над ними – крыша из дёрна и земли, засаженная деревьями. Отовсюду выглядит как простой холм, заросший лесом. Никаких вооружений снаружи. Все позиции, казематы, склады продовольствия и боеприпасов, вся оборонка – внутри, под землёй. Два верхних уровня и четыре подземных. Очень удобно. Пошли! С этими словами Большой Жёлудь пересёк внутренний двор и исчез из виду. Только подойдя вплотную к склону холма, Тэйсе увидел жерло хода, облицованное камнем – такое же, как то, из которого они вышли во двор. Он нырнул в него, боясь отстать от товарища, который, судя по всему, обладал ночным зрением в совершенстве. - Здесь можешь зажечь свет, - сказал Большой Жёлудь, когда Тэйсе следом за ним свернул в одну из боковых галерей, и сам включил фонарь. Подземный ход осветился: плотно подогнанная каменная кладка, каменный пол, низкий сводчатый потолок. За спиной у Тэйсе включались огоньки фонарей – кавалькада втягивалась за изгиб галереи. Тэйсе шёл вперёд, не теряя из виду спину кашевара. По бокам то и дело чернели тёмные пасти казематов. Несколько раз сворачивали в такие пустые комнаты, проходя их насквозь и выходя в другие коридоры. В одной из них Большой Жёлудь окрикнул Тэйсе: - Смотри под ноги! Парень застыл, покачнувшись: в полу зияло овальное отверстие, достаточное для того, чтобы провалиться вниз и, возможно, переломать все кости. Точно такое же открывалось в потолке над головой. - Орудийный колодец, - пояснил кашевар, обернувшись. – Сквозь них на тросах подымали ядра из оружейных. – Идём. Они остановились в одном из коридоров. Прямо под ногами вниз уходила лестница. Такая же точно сбоку поднималась вверх. - Эта ведёт на плюс первый ярус, там стрелковые позиции, - сказал Большой Жёлудь. – Но нам не туда. Он стал спускаться, и Тэйсе за ним. Луч фонаря блуждал по каменной кладке и узким крутым ступенькам. Внизу открылся широкий коридор. Заглянув туда, луч выхватил из темноты множество провалов по бокам, чёрных, как ночь. Но Большой Жёлудь даже не остановился. - Минус первый уровень, - бросил он через плечо, спускаясь дальше. – Оружейные. Лестница спускалась ниже, ввинчиваясь в недра земли. Тэйсе следовал за другом, что давалось не без труда: лестница здесь была наполовину обрушена, ступать приходилось, вжавшись в стену. - Минус второй. Здесь размещали гарнизон. В открывшемся проёме зияло множество ответвлений. Каменные стены, сводчатые галереи. По казематам гуляло эхо, и Тэйсе стало неуютно: словно звук шагов тех, кто обходил когда-то дозором эти каменные мешки. Он почти обрадовался тому, что Большой Жёлудь не свернул в этот лабиринт некогда жилых помещений. Но радоваться пришлось недолго: лестница ниже была обрушена совсем. Когда кашевар направил луч в провал, оттуда выметнулись летучие мыши. - Дальше нет хода, - сказал Тэйсе. - Хода нет, - пожал плечами приятель, развязывая свой мешок. – А на верёвке спуститься можно. - Я думал, Убежище здесь, - сказал Тейсе. – Где жилые помещения, оружейные... - Ну и дурак, - буркнул Тролль, идущий следом за Гагжей, уже догнавшим ребят. – Тут туристов пруд пруди. Реконструкторов тех же твоих, которые играют в войнушку, бегая по этим лестницам, как дети в саду. Самое любимое место для помешанных на военной истории. - На самом деле, делать Убежище на форте было бы опасно, - сказал Большой Жёлудь. - А где же оно? Я думал, тут? - Погоди, - отозвался Большой Жёлудь. Он достал из рюкзака моток каната и теперь завязывал узел на выступающем из кладки камне. Спускаться по канату с мешком за плечами, с фонарём в зубах было тяжело и страшно, хотя Тэйсе старался не подавать виду. В глубине души он думал о том, что обвязаться верёвкой было бы безопаснее, но понимал, что отряд большой, и времени бы это заняло слишком много. Прошла, как ему показалось, целая вечность, когда в стене открылся провал... - Склады, - крикнул Большой Жёлудь откуда-то снизу. – Минус третий. Не останавливайся. Тэйсе, скрепя сердце, продолжал спускаться в колодец. Наконец спрыгнул на каменный пол. Пахло сыростью, но воздух не был затхлым. В недра земли уходил коридор, облицованный тем же камнем, что и всё на форте. Большой Жёлудь двинулся в него. Тэйсе пошёл за ним. За его спиной с верёвки спрыгнул Гагжа, за ним следовал Тролль и остальные. - Пришли, что ли? – Тэйсе поднял фонарь, чтобы осветить открывшиеся по сторонам коридора провалы, и вздрогнул: справа и слева проёмы казематов перегораживали заржавленные решётки. - Ну и юмор у тебя, - хохотнул Большой Жёлудь, и подземное эхо так исказило звук, что смех прозвучал странно – словно издевательски. – Это же фортовая тюрьма! Тут держали военнопленных. - А зачем мы сюда идём? - А вот для тебя пыточную камеру присматриваем, - заржал из-за плеча Тролль. Но Гагжа сказал ему что-то резким тоном, и он, догнав Тэйсе, хлопнул его по плечу. - Что, зассал, что ли? Да шучу я, блин, что нежные такие все? Тэйсе почему-то стало не по себе. Коридор с темницами заканчивался тупиком. Правда, Большой Жёлудь не остановился при виде стены, перегораживающей проход впереди, а продолжал идти. Тэйсе не успел задать вопрос, как друг... вдруг провалился сквозь землю. - Иди, иди, - подгонял сзади Тролль. Тэйсе подошёл к стене и увидел, что в полу зияет отверстие. Он спрыгнул и оказался в ещё одном подземном коридоре... Нет. Коридором это назвать было нельзя. Это был каменный лаз в толще земли, квадратного сечения, узкий и низкий настолько, что человек средней комплекции мог стоять тут, только согнувшись в три погибели, едва не касаясь боками стен. Лаз тянулся куда-то вдаль под пыточным коридором и уходил под стену, перегораживающую его. Оттуда выглядывал Большой Жёлудь. Его фонарь слепил и заставлял жмуриться. - Куда мы идём? – Прошептал Тэйсе. – Ты говорил, что на форте только четыре подземных уровня, разве нет? - Все сорок фортов линии обороны были связаны между собой подземными туннелями, - сказал кашевар. – По ним между фортами бегали вестовые, передавали сообщения и продовольствие, боеприпасы... А если один из фортов не мог удержать оборону – бойцы минировали его, а сами отступали через туннель на соседний форт, а туннель затапливали – там есть специальная система шлюзов. Обычный вход в туннель под уровнем темниц, через лестницу, но он сейчас замурован. Мы в воздуховодной трубе. Через неё тоже можно попасть в нижние туннели. Мало кто знает об этом. Поэтому я и предложил кагану сделать здесь Убежище. - Ты-то откуда знаешь? - Я жил на этих фортах, когда браконьерствовал в лесах. Все облазал. Пошли, не затягивай. До этого момента Тэйсе не понимал, что значит "клаустрофобия". Теперь он это понял. Но раздумывать не приходилось. Сзади подходили товарищи. Он двинулся вперёд – под стену. Правда, уже через несколько шагов стало ясно, что идти, так согнувшись, невозможно. Тогда он встал на четвереньки, как животное, и пополз. 34 Церро, Анвер - Морис! Морис, очнитесь. Голос растёкся по подземной каменной трубе. Это был не голос Большого Жёлудя и не голос Тролля. Молодой, звонкий и холодноватый голос. Здесь, в этих подземельях, он звучал крайне неуместно и странно. И звал он почему-то Мориса. Почему Мориса? Почему он зовёт Мориса? - Морис!!! Морис Эрванд!!! Пощёчина обожгла лицо, и узкая труба туннеля поплыла перед глазами. В следующий миг Морис осознал, что находится в Зале Совета Вельмедерского Дворца, он полулежит на академической скамье, рядом нет никого, кроме наклонившегося над ним синеглазого парня. - Ну наконец-то, - проворчал Мёрэйн, усаживаясь на столик для письма конспектов. – Извините. Вы ушли слишком глубоко. Морис потёр пальцем горящую щёку. Рука бывшего лорда Эст-Эббера была по-прежнему тяжёлой. Подняв глаза, мужчина попытался вспомнить, что с ним произошло. Звезда... Серебряная восьмиконечная звезда. В центре звезды – круг, по кругу вьются иероглифы фейнганики... Взгляд отрывается от них, пытаясь вырваться из их плена, выплыть из этой болезненной концентрации. Звезда возлежит в глубоком декольте утончённого вечернего платья. Откуда-то Морис знает, что можно безнаказанно любоваться этими совершенными формами, не думая о приличиях – так он мог бы восхищаться красотой статуи богини в каком-нибудь храме. Он заворожён этим совершенством и одновременно – о, страннейшее из странных чувств! – он ощущает себя ею. Он чувствует колыхание её груди, шёлк её кожи, её дыхание, мягкость её волос... Ток её крови – её холодной, нечеловеческой крови. Он поднимает взгляд и встречается с огромными, светло-голубыми, гипнотическими глазами. Они видят его насквозь. Он знает, что она спокойно предстала бы перед ним и обнажённой, не испытывая при том ни малейших чувств – если бы то нужно было для достижения её цели. Им владеет желание вперемешку с острым и горьковатым чувством невозможности. А потом... Потом он потянулся следом за её Невозможностью, отдался ей, предался ей и доверился ей полностью, и позволил ей вести себя. Он шёл туда, куда его влекла её воля и ток её крови, в который, казалось, обратился окружающий воздух... И тогда он стал Тэйсе. Просто, естественно, так, словно вдруг проснулся другим человеком. Просто в какой-то момент он стал воспринимать реальность через Тэйсе – думал его мыслями, чувствовал его чувствами. Он был в Тэйсе. Морис дёрнулся, и его стошнило. - Простите, Морис. Это неприятно, но это было необходимо. Морис попытался ответить, но его снова стало рвать. - Вот такие они, будни нашей работы, - болтал тем временем Мёрэйн. – С непривычки блевать – это нормально. Да и с привычкой-то бывает… Смотря куда занесёт и что увидишь. Только разные смертные всё думают, что могущество – это постоянные развлечения да удовольствия… Наконец-то Морис совладал с собой и смог принять сидячее положение. Его колотило, в горле стояло рыдание. Он с ужасом понял, что близок к истерике или, того хуже, готов тронуться умом. Мёрэйн, вздохнув, положил ладонь ему на лоб. Она была прохладной, как дождевая вода. Морис чувствовал, как комок в горле истаивает от этого прикосновения, как волшебно разглаживаются, расслабляются все его мышцы, а с ними – и мысли. Он глубоко вздохнул. Мёрэйн убрал руку – лёгким, неуловимым жестом. - Лучше? - Да, - выдавил Морис. Дрожь и тошнота прошли, мысли текли спокойно, размеренно – что было крайне странным для того, кто только что пережил вторжение в своё сознание, ментальный акт соития и побывал в голове своего брата. - Спасибо. Столько дней метаться, терять надежду и надеяться снова, мечтать о чуде, не осмеливаться верить... И всё ради чего? Ради этого. Ради нескольких минут сна наяву. Перед глазами стояло лицо Тэйсе, зверское, весь рот в крови, измазан потёками сердца, которое он только что вырезал своими руками. Неожиданно для себя Морис осознал, что по его лицу текут слёзы. Он пытался сдержать их и успокоиться, но заглянул в глаза Мёрэйна и увидел в них живое участие. Сарказма, жёсткости и препарирующей холодности во взгляде парня больше не было. Несмотря на то, что тот не произнёс ни слова, Морис понял – Мёрэйн знает всё, что с ним сейчас происходит. Он перестал сдерживать слёзы. - Это моя вина. Чудовища не рождаются из радости и любви. Они появляются в затхлых домах, смердящих гнилью болезненных мыслей. Их воспитывают родители и близкие, которым на самом деле нет дела до детей! Раньше я думал, что заботиться – достаточно. Достаточно – обеспечивать, учить жизни. Быть приличной семьёй. А теперь я вижу – этого мало! Чудовища заводятся в семьях, где под штукатуркой образа "приличной семьи" близкие люди треплют друг другу нервы, говорят гадости друг о друге и годами не могут простить обиды. Чудовищ вскармливает раздражение, гнев, критика, скептицизм, пессимизм… Морис не знал, сколько это продолжалось. Он чувствовал только, будто очищается, освобождается от чего-то с каждым словом, с каждой слезой. Не просто успокаивается, а избавляется навсегда. Мёрэйн не произнёс ни слова, но Морис никогда раньше не испытывал такого ощущения причастности. - Всё происходит, как в дурном сне, - бормотал Морис. – Так не должно быть. Так просто не должно быть. Но вы ведь остановите это, правда? - Что? – Переспросил Мёрэйн. – Что – "это"?.. - Это… всё. – Морис развёл руками, потому что слова у него подошли к концу, но он чувствовал, что меари читает его мысли, и наверняка понимает, что он имеет в виду Кагну, беспорядки в Анвере, и то, что творится с Тэйсе. - Нет, - просто сказал Мёрэйн. – А с чего вы взяли, что мы будем останавливать всё это? Морис уставился на Мёрэйна. - Но вы же Орден! Вы же можете просто сделать так, чтобы мой брат стал нормальным… И чтобы этой игрушки больше не было! Чтобы этой Кагны всей не было, чтобы... - Чтобы, может, и всего Эрендера вообще не было, тогда уж? – Прищурился Мёрэйн. – Или, чтобы вся история мира пошла иначе, чем она идёт? Если вам так уж интересно – мы можем, да. Но знаете что? Один мой близкий друг был сожжён на костре. Перед казнью верховный инквизитор спросил его, почему он не освободится от цепей и не уничтожит всех своих врагов и врагов Ордена, если он - может. На что мой друг сказал только три слова. - Каких? – Спросил Морис. - "А дальше – что?" Человек посмотрел в глаза меари – лазурно синие, бездонные. - Сюрери, - прошептал Морис, поняв. – Диктатор Сюрери был когда-то одним из вас… Но он не задал вопрос "а дальше – что?", он обратил свою Силу против врагов… Против людей. Он пытался уничтожать чудовищ – и стал чудовищем сам. Мёрэйн невесело улыбнулся и ничего не ответил. В окно заглянул луч весеннего солнца, упал в хрустальный кувшин на столике. Яркий солнечный зайчик заплясал по потолку. - Если не уничтожать чудовищ – то как бороться с ними? – Проговорил Морис, следя за игрой солнечного зайчика. – Что делать, если применение силы против зла оказывается ещё худшим злом? Мёрэйн проследил его взгляд и подвинул графин с водой. Зайчик, метнувшись, ударил в хрустальный каскад люстры, и вдруг весь зал волшебно преобразился: дробясь в хрустале, отблеск света рассыпался мириадами зеркальных бликов, что радужно заскакали по стенам, а там их встретили и приняли полотна многих зеркал, полированных панелей, мозаичных инкрустаций... Весь Зал Собраний расцветили тысячи радуг. Морис задумчиво посмотрел на хрустальный графин. Но миг спустя светлый Хоурэ подвинулся на небе, и луч соскользнул с графина, и волшебство света истаяло. Зал вдруг стал обыденным и скучным, несмотря на все свои зеркала, панели, мозаики, и даже Стол... И в этот момент Мориса озарило – не мыслью, но каким-то неизъяснимым словами пониманием глубинного смысла происходящего… Сейчас он ещё не мог бы выразить словами пришедшее к нему понимание, поэтому просто кивнул. - Вы, должно быть, тоже целитель по специализации в вашем Ордене? - спросил он, ощущая в себе небывалую ясность и спокойствие. - Не совсем, - улыбнулся Мёрэйн своей чарующей улыбкой. – Я – убийца. - Хм. Понятно, - обескураженно проговорил Морис. - Это вряд ли, - напевно сказал Мёрэйн. Он снова был колючим, язвительным и отстранённым, и подумать невозможно было о том, чтобы расплакаться, открыв ему душу.