Бремя Милосердия

- Смерть всегда приходит вовремя. Как время жатвы наступает тогда, когда созрели колосья. Люди не могут видеть связи причин и следствия в высоком Меа, потому им кажется, что смерть бывает безвременной, но это не так. Существует момент, когда необходима перезагрузка. Обнуление опыта. Это дар, великий дар – иметь возможность начать с чистого листа. Подумать страшно, что было бы, если бы люди не могли умирать и влачили бы бремя ясной памяти обо всём, через что им пришлось пройти. Люди не знают, каково это, поэтому считают смерть величайшим злом, которое придумала против них природа. - А что же тогда величайшее зло? - Боль. – Мёрэйн вздохнул. Морис снова и снова повторял в памяти всё, что услышал и осознал в Вельмедерском дворце. Теперь он понимал, что время, когда он считал Тэйсе мёртвым, было не худшим в его жизни. Он стремительно шёл по зимним улицам, всё чётче осознавая, что должен сделать, и в нём росла решимость. – Боль въедается в личность, как дым в одежду, она делает сэйдам тяжёлым и плотным, настолько, что он связывает и саму Ти, не давая ей освободиться. Боль разъедает душу до самых высших сфер. Боль изменяет личность, уродует её. Навсегда. Есть такие вещи, которые не должно испытывать. Душа, пережившая такую боль, не может пересечь Мёртвую реку. Она мается и мечется, она хранит память о пережитом ужасе. Она долго не может воплотиться снова, блуждая среди живых призраком, вновь и вновь переживая своё страдание. И даже воплотившись вновь – она не избавляется от своего страшного груза до конца. Она возвращается в мир живых искажённо, страшно, мучительно. Она даёт миру урода, больного или злодея. Её Путь исковеркан навсегда, и страдание, через которое она проходит, взращивает ещё большие страдания. Нет зла в мире большего, чем боль. Нет и никогда не будет. 35 Церро, Анвер Их было около дюжины, все с обритой головой, в красно-серой одежде. А ламбитов было только двое. Они сбились с дороги... Этот Анвер - запутанный город. С множеством петляющих, ныряющих куда-то вниз, к реке, улочек, с множеством тупиков и арок, ведущих непонятно куда... Когда те вывернули откуда-то из такой вот арки - поблизости не оказалось никого. Заснеженная улица пустынна, с одной стороны - высокая витая решётка сада, за которым глухо шумит река, с другой - сплошная стена какого-то не то склада, не то иного казённого дома, с несколькими затворенными наглухо подъездами. - Ты посмотри, с кем свела судьба, - пропел один из красно-серых. - И сколько же теперь этого говна по городу гуляет - ступить негде. Парень поспешно осмотрелся. Остальные как-то быстро переместились так, что они с Тааббэ оказались в неполном кольце, незамкнутая часть которого приходилась на чугунную ограду спящего под снегом сада. - Что шарахаешься? Не нравимся мы тебе, да? Ну так вот, что б вы знали, и вы нам - тоже. Очень не нравитесь. - Тот, который заговорил первым, сделал несколько шагов вперёд. Ламбит инстинктивно отступил, почти упершись спиной в холодную ограду. В глазах того человека было столько ненависти... Он не мог понять - почему? За что? - Братки, вы чего ж это? - Сказал Тааббэ. Говорить он старался так, как в родном Наиноэн-Но, на ярмарке, когда подгулявшие матросы лезут помериться силой. Но у него получилось совсем не так - напряжённый тон отдавал фальшью. - Вы чего же это, а? Мы вам худа не сделали, и вы нам... - Ты только посмотри на него! - Заорал один из ТЕХ. - "Мы вам худа не сделали!" Каков! Ламбитское отродье, что б ты знал, ты сделал нам "худо"! Очень даже "худо"! Нам "худо", чтоб ты знал, от этого твоего "хуудаа" - он произнёс последнее слово, нарочито растягивая слоги, ёрнически пародируя ламбитский акцент. - Раскрашенные петухи, - подхватил ещё один. - И это размалёванное чмо смеет говорить нам "братки"! Вы слыхали, парни? Эй, слышь, крашеный урод, ты кого братом назвал? Тут он окончательно понял, что дело плохо. Совсем. Но на всякий случай попробовал... - Слушайте, ребята. Ну чего вы от нас хотите? Мы всё отдали бы, а вы бы уж... - Отдааали бы, ааа выыы бы, бы-бы-бы, - передразнил один из красно-серых, и все заржали. Не весело заржали - зло. - А тыы бы содрааал бы с себя шкуру бы, ламбит. Нас тянет блевать от этих узоров у тебя на теле. Продыху от вас не стало! Захапали себе нашу землю! Теперь везде - ламбитская отрава! Нашего ничего не осталось! - У них там мужики трахаются с мужиками, и бабы с бабами! - Подал голос ещё один. - Уродство! - Оно и видно! Вы посмотрите на этих двоих - разве нормальный мужик так выглядит, а? - Эй, ты! Обрежь волосы - тогда получишь право с нами разговаривать! - Обрезать мало. Чтобы у мужика были голубые волосы - тьфу! - Пусть обреются наголо! - Эй, слышали, вы? А ну обрейте друг друга - тогда, может, разрешим вам дышать нашим воздухом. - А наколки как же? Пусть каракули свои поганые соскребут. Гы-гы-гы... - Слыхали? Докажете, что можете быть как нормальные люди - заслужите право на жизнь. Лови! Тааббэ рефлекторно поймал брошенный нож. Подонок явно не ожидал, что ламбит умеет обращаться с оружием: в Эрендере все знают о миролюбивости ламбитов, о царящем в их обществе принципе ненасилия, но крайне мало кто знает о некоторых других нюансах ламбитского воспитания. Нож в руках Тааббэ блеснул быстрой молнией – и вошёл в горло одного из красно-серых. Вот только тех было около дюжины. В тот же момент раздался грохот, и Тааббэ тоже упал. Серый снег вокруг окрасился красным... Парень бросился к другу. А в следующий момент его уже били. Он тоже бил, но их было много, а он - один... И снег был красным... И он хотел, чтобы его убили... Но его не убили. Мёрэйн пытался блокировать видение происходящего на другом конце города, чтобы сконцентрироваться на том, как скорее добраться до места происшествия. Ламбитские погромы, вспыхивающие то здесь, то там, по городу, вымотали его и заставили уже привыкнуть к постоянной боли, но новое дело было настолько "громким", настолько заполнило сознание, что он не мог взять себя в руки. Мысли путались, и все лодочники, которые попадались ему, оказывались занятыми, а дикрамобили попадали в дорожные пробки. Место оказалось одной из многочисленных улиц Шёлкового предместья – обширного района по берегу Тайна на окраине города. Это был старый район особняков анверской аристократии, многие из которых изначально были загородными поместьями. Особняки стояли вдоль реки, утопая в глубине садов и парков. Эти владения спускались к самой воде, где ютились частные пристани и купальни. Резные, затейливые ограды беспрерывно тянулись вдоль улиц. По другую сторону улицы были дома попроще – новостройки расширившегося города. Здесь жил простой люд, располагались склады с продовольствием и ширпотребом. Возле одного из них и стоял дом 92 – мрачная двухэтажная хибара на четыре квартиры, с узкой аркой, ведущей в крохотный, круглый, со всех сторон окружённый сараями внутренний двор. Здесь уже дежурили агенты брата Ашшими: улица была перекрыта под видом ремонтных работ, возле арки стояла пара неприметных людей в штатском, следивших за тем, чтобы внутрь никто не входил, ещё один беседовал перед подъездом с кем-то из жильцов. Молчаливый человек в костюме, с внимательными глазами и непроницаемым лицом, знакомец Мёрэйна по ряду предыдущих операций, произнёс: - Один был мёртв, когда мы прибыли. Второй наверху. Десять нацвозов ушли. Когда Мёрэйн поднимался по лестнице, навстречу ему дохнуло нестерпимой болью, такой сильной, что он едва не задохнулся, подходя к двери. Так трупный запах врывается в ноздри человеку, который входит в комнату, где лежит мертвец. За последние дни Мёрэйн перевидал и перечувствовал многое. Но такое ему давно не попадалось. Мёрэйн заставил себя войти в квартиру. Мертвец, сильно обезображенный, лежал на носилках в холле, рядом, на полу, лежало тело убитого бритоголового. Затем был короткий коридор, дверь спальни... Ламбит лежал на постели, на красном и липком покрывале. Густо, чадно висела боль и ещё кое-что – то, что братья привыкли называть запахом близкой смерти, смрадом обречённости. Открытые глаза юноши смотрели в потолок, взгляд их был осмыслен, и взгляд этот был страшен. Руки раскинуты по кровати. Красные, кровавые, по плечи обнажённые. Обнажённые до мышц. Кожи на них не было. Светловолосый человек склонился над постелью. Он смотрит в распахнутые глаза. Глаза ясные, страшные. Эти глаза не помутились от нестерпимой боли и ужаса. Эти глаза лишены той жуткой, звериной поволоки, которая бывает у умирающих – инстинкта борьбы за жизнь. Глаза отказываются. Глаза негодуют. В них нет страха смерти. Лишь немой вопрос. - Кто ты? - Я Шэйллхэ. - Почему ты пришёл? - Я всегда прихожу к тем, кому плохо. - Зачем? - Я забираю боль. - Зачем ты забираешь боль? - Когда кто-то испытывает боль – это худшее, что может происходить. - Ты можешь сделать так, чтобы боли не было? - Нет. Но я могу принять её на себя. - То есть, тот, кто ни при чём, должен страдать за тех, кто получил свою боль за что-то? - Только так возможно её преодолеть. - Бывает то, что невозможно преодолеть, хранитель боли. Я не хочу твоей смерти. - Моя душа – из воды. Она принимает в себя любую грязь и смывает, растворяя в себе, но остаётся собой. - Но если бросить в воду смертельный яд, то вода станет отравленной. Уйди. Нет. Эти глаза отказываются принимать. Они стекленеют. Оглушительная тишина заменяет биение сердца. Мёрэйн смотрит, как сэйдам ламбита встаёт от начавшего коченеть тела, поднимается и, отойдя в угол комнаты, смотрит на распростёртый в кровавой постели труп. Сэйдам безучастен, его сияющие глаза лишены страдания – в них только интерес и недоумение. Глаза Мёрэйна встречаются с ним взглядом. - Прости, - говорит взгляд покойного. Мёрэйн кивает. Он знает, что невозможно исцелить того, кто не хочет жить. Можно вылечить искалеченное тело, но не спасти жизнь тому, у кого искалечена душа. Мёрэйн знает, что означают для ламбита татуировки. Бывают такие случаи, когда более гуманно подарить смерть. Целитель медленно отнимает руки от груди покойного и оседает на пол возле постели. Мёрэйн опоздал. Прибеги он на миг раньше – он бы успел оторвать его от умирающего ламбита. Не дать остаться в слиянии с человеком в момент его смерти. - Посмотри на меня, Шэлле. Посмотри, пожалуйста. Мёрэйн сжимает его в объятьях, ищет его взгляд. Боль... Когда она такая – болит не просто всё, что может болеть. Болят ногти и кончики волос. Болят нервы и мышцы, болит вся кожа. Кажется, болит даже сам воздух вокруг тебя. Когда боль такая – ты не видишь смысла продолжать дышать. Когда она такая – всё в тебе хочет одного – прекратиться. Не быть. - Не надо, Рэйн. Не забирай у меня это. Мёрэйн не слушает. Шэйллхэ поднимает голову. Его глаза встречаются с глазами Мёрэйна. Мёрэйн вглядывается в беспокойную, зелёную бездну. Обычно они светлые и ласковые, как море, пронизанное солнцем. Он боится увидеть эти глаза другими. Однажды – очень давно и на очень короткий миг - он уже видел их другими... И тогда ему было всё равно, что пала Фейнгана, что стёрта с лица мира со своими гордыми городами и золотыми башнями. Ему было всё равно, что история завязалась в узел, всё равно, что будет дальше с ним. Он думал только об одном... Глаза Шэйллхэ не должны быть такими никогда! Они не будут такими, нет... Они всегда будут похожи на море, пронизанное солнцем. Любой ценой. Мёрэйн вглядывается в постепенно темнеющую зелёную бездну. Таким бывает море, когда солнечный свет внезапно гаснет, утонув в облаках надвигающегося шторма… - Нет… - Мёрэйн с трудом гасит в себе поднимающийся страх и, соединившись с сознанием брата, овладевает его волей. Сейчас это сделать не так трудно. Он чувствует смятение и слабость… - Ты спишь, - он старается не замечать, как дрожит собственный голос. – Ты спишь! Спишь. Спишь, спишь, спишь… Мёрэйн сжимает его руки, прислушиваясь к тому, как неумолимо, жестоко, мучительно внутрь входит боль. Боль рвёт на части. Боль накатывает волнами, как тёплое море... Мёрэйн с благодарностью принимает эту боль – чем больше он вбирает её в себя, тем меньше её остаётся для Шэйллхэ. Дыхание целителя становится ровным. Когда он проснётся, в нефритовой бездне его глаз не останется ни следа тьмы, ни тени. Нет… Его глаза всегда будут светлыми, как озарённое солнцем море. - Отвезите его в Вельмедер, пожалуйста, - прошептал Мёрэйн вошедшему Ашшими. Тот пристально глянул на него. - Если ты будешь всё время так делать, ты угробишь себя, - сказал он тихо. – Но не поможешь ему. - Меня хватит на двоих. – Мёрэйн, преодолевая слабость и стараясь не шататься, выпрямился. – Какие будут указания, сэр? - Сестра Эрмина нашла тех, кто это сделал. Они не ушли далеко. Обмывают свои "подвиги" на Кленовом острове. - Я вас понял, брат Ашшими, - сжав губы, проговорил Мёрэйн и ещё раз окинул взглядом окровавленную комнату с обезображенным трупом на постели. - Мои помощники позаботятся об этом, - сказал Ашшими, обводя жестом комнату. - Ну уж нет. Эти люди нуждаются в хорошем погребении, - отрезал Мёрэйн. – Я сам их похороню. Позже. А пока я займусь теми, кто это сделал. В этот момент в комнату зашёл мужчина средних лет и с невозмутимым видом стал поливать герань на окне. По кровати он скользнул невидящим взглядом. - Хозяин этого помещения, - вздохнул Ашшими. – Бедняга сохранит об этом дне крайне избирательную память. Рэйн, - Ашшими положил на плечо Мёрэйну горячую и тяжёлую руку. – Держи себя в берегах, ладно? Мёрэйн рассеянно следил за тем, как сэйдамы герани наливаются сиянием и тянутся навстречу поливающим их рукам. Сэйдам мёртвого ламбита безучастно наблюдал за ними. Мёрэйн позвал его по имени и поманил пальцем. Юноша неуверенно подошёл, вернее, скользнул к меари. При этом он прошёл сквозь тело хозяина дома, тот вздрогнул, передёрнувшись, и расплескал кувшин с водой. - Не стоит так делать, друг, - Мёрэйн ласково взял его за руку. – Живые не могут видеть тебя, но могут чувствовать. Им не по себе, когда ты к ним прикасаешься, им от этого плохо, понимаешь? Призрак ламбита молча смотрел на него. - У меня есть к тебе просьба, - сказал Мёрэйн. – Пожалуйста, позволь мне стать тобой. - Ты тоже забираешь боль? – раздалась мысль в сознании. - Ты тоже хранитель боли? - Нет, - ответил Мёрэйн. - Я забираю ненависть. Призрак молча смотрел жутким, пустым взглядом. - Позволь мне войти в твою память и разделить тебя. Я заберу твою историю себе, а ты освободишься. То, что с тобой случилось, перестанет мучить тебя и держать. Станешь лёгким и сможешь уйти отсюда. Ну как, идёт? Призрак долго смотрел в глаза меари. Он не отвёл взгляд. Потом молча кивнул. Мёрэйн легонько сжал его сэйдам своим – совместив, слив их воедино. И попал в ад. *** Кленовый остров, самый большой из островов Анвера, был расположен на отшибе, в стороне от других островов, и весь был занят старинным лесопарком. Раньше, когда Анвер был меньше, это место ещё не успели заселить, а позже, когда вошли в силу законы о ментальной экологии, власти решили сохранить старый парк для релаксации тех горожан, что любят дикую природу и минимум цивилизации. Мост в береговое предместье был разрушен со времён войны, и берег с этой стороны совсем одичал. Сегодня вечером на пустынных дорожках не было ни гуляющих пар, ни семенящих старичков и старушек. Голые деревья скрипели ветвями в сумерках, меж ними серел осевший снег. С десяток бритоголовых в красно-сером сидели на чурбачках возле башни разрушенного моста, просматривая видеоролик на меатрекере, который держал один из них. Всюду вокруг валялись бутылки. Сперва они не обратили внимания на то, что какой-то низкорослый парень, по виду малолетний рокер, вышел из леса и, размотав удочку, уселся на берегу. Удивлённо посмотрели на него – как осмеливается вот так спокойно тусоваться рядом с ними? Не ламбит ли? Правда, ламбиты все сплошь крашеные и с патлами, а этот – с короткими чёрными лохмами. Тут они заметили татуировки. Руки парня покрывали сплошные узоры из переплетающихся змей, водорослей и ещё каких-то странных завитушек. Ещё один ламбит! Нацвозы переглянулись. Плавно, организованно, как стая шакалов, они снялись с места и окружили ничего не замечающего рыбака широким полукольцом. - Эй, ламбит! – Осклабился один из них. – А рыбка-то клюёт. - И действительно, - заметил ламбит и, стремительным движением встав на ноги, развернулся. – В самом деле клюёт. - А ты не оборзел ли – нашу рыбку ловить? – По накатанному сценарию продолжил бритоголовый. Он ещё не уловил подвоха. Спокойную, даже расслабленную позу паренька и лишённый ноток страха тон он объяснял непонятливостью – у них же, за морем, так принято – считать, что все подряд тебе лучшие друзья... - Нет, не оборзел, - заявил паренёк, делая несколько шагов вперёд, от берега, по направлению к окружающей его ватаге. – Думаю, рыбка везде общая плавает, что в Ламби, что в Эрендере. - А он разговорчивый, - хохотнул, выступая вперёд, тот, кто, по-видимому, был среди них главным. – Эй! Ты! Философ! А хочешь, мы тебе сейчас занятное кино покажем! - Или я вам, - улыбнулся парень как-то страшно, и его рука скользнула к поясу. А дальше всё происходило очень быстро. С талии ламбита сорвалась тонкая и очень длинная чёрная змея, в которую развернулся его пояс, завязанный поверх кожаных штанов. Змея, которую ламбит держал за хвост, жила, казалось, собственной жизнью. Она бросилась на парней, и вот один заорал: его рука повисла, как плеть, кость ниже локтя пропорола кожу и, обломанная, торчит наружу; другой упал, как подкошенный, с зажмуренными глазами и в слезах, скрутился в позу эмбриона, обняв руками колени. Четвёртый держался за рёбра. "Змея" продолжала танцевать, выписывая по береговому песку кольца и восьмёрки. Только тут они опомнились. Они читали в ТРИПе о такой штуке, как т’аанда - какое-то ламбитское национальное оружие. Так значит, этот борзый малявка решил отомстить за своих! Тем лучше! Тем больше потехи! Один из бритоголовых метнул нож. Сейчас малявка пожалеет, что сюда сунулся. Не тут-то было. "Змея" вдруг подскочила сама собой – стремительно, весело – и сбила нож в полёте. Нацвозы переглянулись. В ламбита со всех сторон полетели ножи. "Змея" заплясала. Ножи упали на песок. Все. До единого. Несколько глоток взвыли. Главарь выхватил пистолет и прицелился. Грянул выстрел. Парень крутанулся. "Змея" взмахнула "хвостом" - и пуля повторила судьбу ножей, второй взмах – и пистолет вылетел из руки нацвоза, сделав широкую дугу по воздуху. Бритоголовые с рычанием бросились на ламбита со всех сторон. А парень затанцевал со своей "змеёй" среди них. В его движениях тоже было что-то от змеи, его гибкое тело, казалось, не имело костей, а удары были так молниеносны, как не могут быть удары человека с обычной человеческой реакцией, и так точны, словно бы парень мог заранее предугадывать движения противников. Это было красиво... Удивительно, но это было настолько красиво, что проняло даже нацвозов. Они, конечно, многое слышали о пластике и красоте ламбитского танца и ламбитского боя. Они слышали, и это их очень злило, очень раздражало. Но теперь они видели воочию – и были заворожены против своей воли. Это было чудо, это была дикая, чистейшая магия тела. Это была красота – но та красота, что убивает. Страшная, смертельно опасная, из тех, увидев которую, понимаешь – это последнее, что ты видишь в жизни. Черноволосый синеглазый парень со змеиными татуировками был богом тела, богом танца, богом боя. Он был прирождённым убийцей. Они любили и ненавидели его. Они были готовы разорвать его на части – и одновременно на него молиться. Прошло несколько мгновений. На песке валялись шесть мёртвых изломанных тел. Разбитые кости торчали из кожи, пустые глазницы сочились кровью, страшно вывернулись шеи. Перед странным ламбитом остались трое: именно они принимали непосредственное участие в издевательстве над тем ламбитским парнем, в Шёлковом предместье – это был главарь группировки, предложивший саму идею, другой, который сдирал с ламбита кожу, покрытую татуировками, и третий – который снимал всё на видео. Тут они начали понимать. И впервые в жизни почувствовали страх... Не просто страх – цепкий, липкий ужас. Один – тот, что снимал видео – с места бросился бежать. Но "змея" была быстрее – она обвилась вокруг его талии и бросила его на песок. В это время двое других нацвозов попытались зайти к ламбиту со спины, с разных сторон. Главарь сжимал в руках последний из своих ножей. Но у чернявого словно глаза были на затылке, а реакция – молниеносная. Главарь даже не заметил движения врага, а его нож вылетел из перебитой руки, и в этот же миг его приятель рухнул на песок от мощного удара в шею. Нацвоз, безоружный, остался лицом к лицу со змееподобным врагом. Он уже понял, насколько противник превосходит его. Борьба была бесполезна и бессмысленна... Он ожидал смертельного удара. Или издевательств. Или даже того, что ламбит сейчас вырубит его и начнёт резать, срывая с него кожу. Он ожидал чего угодно, только не того, что произошло дальше. Двое его подельщиков – лучший приятель и горе-оператор – поднялись с песка и двинулись к ним – к нему и страшному ламбиту. Но шли они как-то странно. Что-то в их движениях было неестественное, деревянное, словно они двигались не по своей воле. А потом - и вообще из ряда вон: подойдя с разных сторон вплотную, они вытянули каждый по руке и протянули их в воздух прямо перед ламбитом ладонями кверху, причём ладонь одного легла аккурат в ладонь другого. Главарь группировки не успел подумать, какого чёрта они это делают, потому что в этот миг он перестал владеть самим собой. Им овладела чужая воля. В него вошли – ворвались, вломились и стали распоряжаться им по своему усмотрению, не считаясь с его разумом. ...Когда-то, в ранней юности, он познал власть мужчины над своим телом. Это не было насилием – он согласился сам, отчасти по пьяни, отчасти из любопытства. Только тогда, когда грубые руки бросили его ничком – он понял, что вовсе не хочет и боится того, что сейчас произойдёт, но было поздно. Ужас, испытанный им тогда, когда он кричал и захлёбывался слезами, ощущая чужую власть над собой, – этот ужас остался с ним на всю жизнь. Позже он задавил это чувство многочисленными попытками доказать свою силу и свой мужской авторитет среди парней. Этот ужас был источником его жгучей ненависти к ламбитам – известно же, что вся эта пакость пошла от них. Этот ужас уже давно не преследовал его, но жил в глубине души, в одном из тёмных тайников его памяти... То, что происходило с ним сейчас, было похоже на это, но в сотню раз хуже. Ощущение, испытанное им, когда чужая похоть рвала на части его тело, было ничто по сравнению с тем, что сейчас делал с ним синеглазый юноша. Он насиловал его – но насиловал, не прикасаясь к нему физически. Он вошёл в него, как входит нож – рвя на части его сознание, безжалостно сминая его волю. Это было хуже всего, что только можно себе представить... Но, как оказалось, не было худшим из того, что предстояло пережить. Нацвоз с ужасом наблюдал, как его рука сама собой поднимается и ложится в ладони его подельников ладонью кверху. Он хотел закричать, хотел умолять: "не надо", но голос ему не повиновался, как и всё остальное. - А теперь я покажу вам занятное кино, - холодный голос раздался в сознании – прямо внутри головы. И рука юноши накрыла ладонь главаря группировки. В этот миг сторонник "национального возрождения" вдруг перестал быть собой и стал совсем другим человеком, другой личностью. Он помнил всю свою жизнь, начиная с детства в дэгжане - общинной деревне, запрятанной в одном из извилистых, разноцветноглинных каньонов Ламби. Он помнил свою семью – у его матери было два постоянных мужа и одна жена, ещё с ними в пэле жила женщина, которая была женой одного из мужей матери, но при этом не была женой его матери и другого её мужа. Они жили очень счастливо и дружно, и его детство было полно радости. Он помнил своих друзей – других детей общины, с которыми играл и помогал взрослым – стриг овец, собирал виноград и копал картофель. Он помнил двух общинных ведунов – то есть ведуна и его ученика – и их рассказы о Веде, о сакримах и богах. Они говорили о том, что человек всегда должен стремиться приносить радость, как другим, так и самому себе, и стараться никогда не причинять боли, ведь когда кто-то в мире испытывает боль, Великая Мать очень страдает, Её сердце ожесточается и Она может разгневаться, а если Она разгневается – в мире могут начаться эпидемии, войны, землетрясения и другие ужасные вещи. В отрочестве один из мужей матери начал учить его познавать своё тело, показал ему, как ласкать себя и другого человека, а немного позже стал его первым любовником. Мальчиком он был очень влюблён в него, и их взаимная нежность осталась в его сердце на всю жизнь. Старший друг и наставник, готовил его к инициации, вместе с общинным ведуном наставлял в медитации и мудрыми подсказками помогал понять свою душу, увидеть её неповторимый узор. И узор родился – из снов и образов, пришедших во время медитации, из смутных ассоциаций, из волнующих, почти невыразимых картин, которые он научился созерцать в глубинах своей души. Узор нашёлся, и был сначала начертан на арударной табличке, а потом калёной иглой вошёл в его тело. Он плакал, когда наставник наносил узор, а наставник снимал слёзы с его лица своими губами, и после они занимались любовью. Он помнил праздник своего имянаречения. Он помнил горящие костры и танцы... Он помнил женщин и мужчин, любовь которых он познал в тот день, и вкус ритуального вина. И ему казалось, что он слышит, как боги смеются и пляшут, радуясь в чертогах Великой Матери. Он помнил счастливые, тихие годы своей юности в родной дэгжане. Он любил многих мужчин и женщин, но засыпал в родной пэле, в объятиях своего наставника. Однажды он, сгорая от волнения, предложил ему создать их собственную семью и построить свою пэлу. Но наставник мягко отказался. Наставник говорил ему, что их любовь не продлится навсегда, а он не верил. Его старший друг, учитель и возлюбленный объяснял, что в жизни каждого мальчика и каждой девочки должен быть наставник в любви, но каким бы искренним ни было это чувство – это всего лишь первый шаг в жизни юного существа к поиску своего близкого человека. В жизни каждого мужчины и каждой женщины должно быть очень много женщин и мужчин, но однажды каждый встречает человека – мужчину или женщину - или даже не одного человека, а несколько – про которого (или которых) сразу понимает: вот с ним (с ней, с ними...) я хочу жить... Жить вместе под одной крышей, делить быт. Он помнил танцы на берегу моря и искусные ласки, он помнил страсть и нежность, которые испытывал к своим друзьям, когда они играли в дюнах светлыми летними ночами. А потом они познакомились с Тааббэ. Они полюбили друг друга с первого взгляда, с первого прикосновения. Он помнил их первое занятие любовью и тот восторг, который он испытал, впервые соединившись с ним, с самым желанным парнем на свете. Это было не так, как с другими. С другими ему было хорошо, но он никогда не испытывал ничего подобного, пока не встретил Тааббэ. С теми, другими, он был сотрапезником на пиршестве плоти, он был жрецом в чертогах Матери, служа Ей своим умением радоваться жизни и вызывать экстаз у другого живого существа. С Тааббэ всё было иначе. С Тааббэ он соединялся не только телом, но и всей душой. Только тут он понял мудрость слов своего наставника, учившего, что лишь познав множество, можно научиться выбирать. Он уже не мог принять за глубокую любовь души обычную нежность, или восхищение, или дружбу, или влечение плоти. Нет... Тааббэ был особенным. Про него он понял: они должны быть вместе. Вот только Тааббэ мечтал об Эрендере. Другом овладело странное стремление уехать из Ламби и узнать эту варварскую страну, где люди не умеют заглядывать в свою душу, строить своё счастье, дарить радость, танцевать и заниматься любовью. Но он понял, что Тааббэ не будет счастливым, пока не увидит столицу Империи. И тогда они отправились в Анвер. Тех уродов было около дюжины... …Тааббэ упал. Он хотел, чтобы его убили... Но его не убили. Его, избивая ударами и словами, затащили в подворотню, во внутренний двор какого-то дома. Ему загнали в рот какое-то тряпьё, и он не мог кричать. Тряпьё было грязным и мокрым, он задыхался, а на нём рвали одежду, резали ножом ассари. А потом нож вонзился в кожу предплечья и стал чертить надрез. Его держали. Он бился с нечеловеческой силой, с той силой, с которой бились в нём ужас и боль. Но его держали крепко. "Только не татуировки! Только не татуировки!!!" Он вопил мысленно – забитый рот не давал кричать. "Только не татуировки!!!" А потом адская боль пронзала всё существо, всё сознание – красная, безумная, нестерпимая боль. Эта боль сводила с ума. Эта боль заставляла перестать быть человеком. Но даже с этой болью не могла сравниться другая – от понимания, что ТАТУИРОВОК БОЛЬШЕ НЕТ. Его их ЛИШИЛИ. Лишили самого себя. Лишили имени. Лишили судьбы. Лишили Тааббэ... Всего. Главарь группировки нацвозов очнулся. Он стоял на песке на берегу Кленового острова. Рядом замерли двое его подельщиков. Перед ними стоял черноволосый парень – его пальцы затягивали на поясе узел обёрнутой во много охватов т’аанды. Нацвоз снова и снова обводил взглядом всё окружающее – тщетно пытаясь уцепиться за реальность. Его тело всё ещё горело от невыносимой боли. Чужой боли, которую он пережил как собственную. Или его собственной? Где грань? Грань, которая существует между одним человеком и другим, исчезла. Не было больше его – главаря группировки нацвозов, не было больше парня из ламбитской долины. Он чувствовал не своими чувствами и думал не своими мыслями. Создатель... Владычица... Боги... Сакримы... Император... Как можно с этим жить... Кем должны быть эти уроды, которые сотворили со мной такое?.. Кем надо было быть, чтобы...?!! Мной. Мной! Он ошалело смотрел на свои руки. Эти руки принадлежали ему. Две прожитых жизни – убийцы и жертвы – сошлись, наслоились друг на друга в этих руках. Два сознания, две правды, две судьбы – переплелись, наложились друг на друга в его мозгу. Он помнил, он знал, как с его рук срезали неповторимый узор его души, срывая кожу с кровоточащего мяса. Он ненавидел тех, кто это делал, он бы вырвал их руки, поломал бы эти руки, искалечил бы... Свои собственные руки. Это именно эти руки сдирал кожу с других рук – которые тоже принадлежали ему. Боль которых он ощущал, татуировки на которых выражали суть его Я... Он сжимал и разжимал кулаки, он хлестал себя ладонями по лицу, он упал на колени... "Убей меня! – просил он мысленно. – Убей, убей, убей!!!" Но уже знал, что черноволосый не убьет его. Что он с ними закончил. И это было самое страшное. Трое человек, только что пережившие жизнь одного человека, остались на свободе. Только теперь в каждом из них жила двойная личность. Двойная память. Двойная правда... Каждый из них был одновременно самим собой и жертвой, над которой они все издевались пару часов назад. Бритоголовый весельчак, снимавший видео, бился в конвульсиях на песке. Его лицо было красным, как кровь, а ртом шла пена. Он держался за сердце – так, словно оно вот-вот разорвёт грудь и вывалится. Через миг он затих и его глаза остекленели. А невысокий черноволосый парень стоял и смотрел. Как-то очень спокойно, даже безмятежно. Но глаза его были иссиня-чёрными, и в них бушевал штормовой океан. Приятель главаря националистов, его правая рука, рыдал, сидя на песке, как ребёнок. Рыдал, хохотал и снова рыдал. Он не мог остановиться. Но потом остановился. Умолк. Обвёл вокруг себя глазами. Осмысленным взглядом – но таким, с которым страшно встретиться глазами. Поднялся. Подобрал воткнутый в песок нож и перерезал себе горло. Черноволосый стоял и смотрел ровным тёмным взглядом. А главарь группировки трясся, обхватив лицо руками. Наконец он заорал. Черноволосый стоял и смотрел. Он орал. Он хотел выплеснуть себя из себя криком. Выблевать самую свою душу, самую суть, самое сознание. Он орал, пока не охрип, пока не зашёлся в кашле, задыхаясь. Он кашлял, стоя на четвереньках, и его рвало. А потом он сел на песок и бессмысленно улыбнулся. Запустил палец в блевотину и стал водить им, разглядывая следы, которые при этом получались. - Гу! – Сказал он, восторженно улыбнувшись. – Гуууэ! Гуу! Гу! – Он тыкнул в блевотину палец и безмятежно улыбнулся невысокому, мрачному человеку, который стоял и смотрел. Мёрэйн знал, что больше в этой жизни бывший главарь нацгруппировки не произнесёт ни единого связного слова. Утром, если за ночь он не замёрзнет и не утонет в реке, его найдёт кто-нибудь из гуляющих горожан. Остаток своих дней он проведёт в лечебнице для умалишённых. Мёрэйн шёл прочь кромкой берега. Совсем стемнело, и городские огни плыли, качаясь на волнистой шири Тайна. Пошёл дождь, дробя их в воде и оставляя на песке глубокие вкрапины. Дождь струился по лицу Мёрэйна, омывая глаза, капая с ресниц. Дождь холодными струями вливался в змеиные извивы узоров на его коже. Дождь насквозь промочил его растрёпанные волосы, в которых серебром на чёрном сквозили седые пряди. 37 Церро, Анвер, Вельмедерский дворец По тёмному, вздутому от дождей Тайну плыл пылающий найнат – ламбитский погребальный плот. Тяжёлый дым горелой плоти тянулся над рекой, удушающе жуткий: в нём клубилась боль, в нём клубилось отчаяние. Эрмина благословляла этот дым – он означал, что измученные души уходят чистыми. Найнат горел. И одновременно с ним горело много найнатов – они плыли по Тайну и множеству рек Империи. А в то же самое время молчаливые люди в штатском сваливали в ямы бритоголовые трупы и подбирали в парках, подворотнях и задворьях бритоголовых умалишённых – крепких парней с пустыми глазами, пускающих слюни и не могущих сказать ничего, кроме "гууу!". Строгий невысокий человек стоял на берегу, закончив погребальный обряд. Чёрные волосы с проседью, глубоко запавшие тёмные глаза... - Лики Владычицы, на кого он стал похож, - прошептала Эрмина, тронув Аэнгрина за плечо и кивнув на один из проекционных экранов. Теперь они работали в координаторской вместе: парень не справлялся в одиночку. - Станешь тут похож на кого угодно, - уклончиво ответил орденский музыкант. – Три погрома за сутки. Десяток уличных нападений... Это было как удары больших волн, сбивающих с ног, норовящих выломать кости. Эрмина чувствовала, как её взрывает изнутри. Одновременно она ощущала Аэнгрина: он обрабатывал десятки миллиардов мемов, формирующихся со скоростью в доли миллисекунды. Он вырывал огромные куски информационных сообщений, редактировал эмоциональную окраску контента, уничтожал целые новостные ленты. Он работал грубо, отчаянно – Эрмина с ужасом поняла, что меаридеры в лёгкую обнаружат присутствие хакера. Как скоро в Тени обратят внимание на этот ужасающий шум, на эти помехи? Обычно они работали не так... Они подмазывали, подлатывали ТРИП незаметно, виртуозно, ювелирно. Так, что ни один прибор, работающий на вибрациях нижнего Меа, не мог уловить то, что Текст был отредактирован. Но не сегодня... Они не справляются... Они не могут справиться с этим. Реальность превратилась в цветной калейдоскоп... Нет... В кровавый калейдоскоп. В калейдоскоп красного и серого. Мысли людей обезумели, реплики на форумах были всё гневнее, призывы – всё жёстче, требования крови – всё настойчивее. Она трепетала, сгибалась под этим бешеным информационным ветром, который готов был смести, сокрушить её в любую минуту. Эрмина знала, что они не одни: сейчас, одновременно с ней и братом, весь Орден борется за мир, пытаясь предотвратить войну. Простые люди, адепты Ордена, трудятся днём и ночью. С напором безумия сражаются менеджеры и секретари, пресекая или перенаправляя в другое русло больные, полные злобы и страха разговоры, борются разносчики еды, улыбкой заставляя разгладиться перекошенные лица клиентов, борются учителя в школах, объясняя законы возникновения и движения информационных ветров. Борются артисты, воспевая мир своим творчеством, борются журналисты, публикуя призывы о мире и статьи, разъясняющие истину: агрессия преумножает агрессию! Они все борются - кулинары и лодочники, водители маршрутных дикрамобилей, полицейские, дворники, журналисты и фермеры, достопочтенные горожане и бродяги, уличные музыканты, нищие... Все они – давшие обет Ордену – сражаются сейчас за то, чтобы страх, ненависть и злоба не распространялись и не росли в сердцах людей. Но этого мало. О, как же этого мало! В сознании взрывались десятки картин. Банды головорезов, подстерегающие ламбитов на улицах; кровавые драки. Кадры видеосъёмок с издевательствами, выложенные в ТРИП; истеричные форумы; переполненные больницы... Пикеты, митинги, демонстрации... И ещё кое-что: говор, ропот, бегущий по новостным лентам и социальным сетям, множащийся слух о страшных расправах над националистами. Его называют Жнец. Он выглядит как молодой парень с чёрными, отчего-то наполовину седыми, волосами и чёрными глазами. У него татуировки в виде змей и ламбитский боевой пояс. Действует всегда в одиночку. Каким-то образом умудряется один истреблять целые банды борцов за восстановление нации. Там, где он проходит, остаются изломанные трупы и потерявшие разум дебилы, не могущие связать двух слов. Огромный зал был совершенно пуст, если не считать мерцающих проекционных экранов: вся эмоционально-ментальная жизнь огромного государства, выраженная в цифрах, уравнениях, формулах, молниеносно сменяющихся значках матрицы Текста. Текст... Текст, сокрушительный, своевольный, безжалостный, занимал всё. Он стремился вырваться из-под контроля. Ускользнуть из-под воли Эрмины и Аэнгрина. Нельзя было позволить ему сделать это. Мощные меа-мониторы направлены на ТРИП человеческой расы. Они выжидают. Они ждут момента, когда показатели негатива ментального фона упадут ниже критической отметки. Когда агрессия, злоба, ненависть, осуждение, жажда мести и прочие деструктивные мысли и эмоции зашкалят. Тогда человек будет назван деструктивным, представляющим угрозу для меаэкологии мира, вредоносным видом... Видом, который подлежит уничтожению. Сейчас Аэнгрин, как огромный паук, танцевал в этой раскидистой сети, держа сознанием кончики множества информационных нитей. Его наэлектризованные рыжие волосы дыбились. Дверь отворилась: в координаторскую неслышным шагом вошёл магистр Альвэ. - Как успехи, ребята? Аэнгрин экспрессивным жестом руки взорвал воздух вокруг: дескать, полюбуйтесь. - Вот-вот прорвёт, - несчастно сказала Эрмина. Магистр скрестил на груди руки, глядя на пляшущие показатели меафона. - А может, оно и к лучшему, - Аэнгрин обессилено опустился на пол. – Если честно, надоело врать. Быть может, пусть лучше люди знают, что происходит на самом деле? - Хочешь войны? – Спокойно спросил Альвэ. – Которая уж точно станет последней? Хочешь сказать, что правда о том, как "на самом деле" важнее жизни цивилизации? Аэнгрин посмотрел в сторону, не зная, куда девать глаза. Взгляд пришёлся на показатели меафона. Будь они неладны. - Это и так не жизнь, - прошептал он еле слышно. - Ваши предложения, брат Аэнгрин? – Спросил магистр официально, но не меняя выражения голоса. В координаторской повисла пауза. Взгляд музыканта блуждал по столбцам мигающих цифр показателей, словно ища у них поддержки. - Быть может, - пробормотал Аэнгрин наконец, - быть может, стоит рискнуть? Если бы люди испытали такую боль и шок, если бы они увидели уродство того, что происходит, во всей красе - мы бы завтра же получили мощнейший откат симпатий к нацвозам. - Мы бы завтра же получили войну, - невозмутимо сказал Альвэ. – Мировую войну. - А если нет?! Мы же можем только предполагать, что случится, но вдруг мы недооцениваем людей?! – Взорвался музыкант. – Мы затушёвываем от них правду, сглаживаем – и потому они просто не видят воочию масштабов этого зла, которое поддерживают многие из них, на которое многие из них просто закрывают глаза! - Энжи, - магистр поймал его взгляд, - есть такая правда, которая не может принести миру ничего, кроме падения. И есть такое зло, о котором нельзя говорить громко, во всеуслышание, которое нельзя показывать детям – или людям с душами детей. - Но знание правды лучше, чем попытки отгородиться! – Прошептал Аэнгрин. - Когда знание правды не может повлиять на исход ситуации – поверь мне, лучше отгородиться. - Это трусость. - Это благоразумие. Я знал много хороших людей, которые сорвались, впустив в свою душу слишком много отравы, потому что "хотели знать всю правду" и презирали "попытки отгородиться". Я знал множество таких людей, друзья мои. И даже одного меари. - Сюрери был чокнутым уродом!! - Сюрери был одним из нас! – В голосе мессира Альвэ очень редко слышались ноты, подобные этой. Аэнгрин, сжав кулаки, тяжёлым взглядом уставился в проекционный экран, который расцветился цифрами в несколько колонок. - Сестра Эрмина, брат Аэнгрин, - магистр уселся за координаторский стол. – Вам следует отдохнуть. Я послежу за ТРИПом. *** - Что происходит, Энжи?! Эрмина рыдала, обняв парня и спрятав лицо у него на груди, зарывшись лицом в пушистые рыжие волосы, как будто в них можно было спрятаться от происходящего. - Что, вообще, творится? - Война, - Аэнгрин обнял её за плечи. Этот жест должен был быть успокаивающим, но руки предательски дрожали. – Информационная война. - Я не про войну. Эрмина взяла себя в руки, высвободилась из объятий брата и села прямо. Они разговаривали в Закатной гостиной. У графа Вельмедера был отличный вкус: комната вполне оправдывала своё название, её интерьер был подобран так, что на закате она вся облекалась солнцем, купалась в его свете. Лучи, падая из драпированных тяжёлыми портьерами окон, играли на отделанных янтарём панелях стен, дробились в зеркалах, в блестящих лакированных брусках паркета, в бронзе и хрустале столового прибора, расцвечивали тёплый полумрак густыми потоками света, переходы которого варьировались от медового до багряного. Но сейчас яркое закатное солнце больше не радовало – казалось, по полированной обшивке и янтарным панелям растекаются пятна крови. - Я не про войну. Я про нас. Что-то происходит с нами, Энжи. Мёрэйн стал другим. Его миссия – работать с преступниками, и он всегда учил их, иногда сурово, иногда бывали и смертельные приговоры, но я не помню, чтобы он когда-нибудь бывал настолько жесток. То, что он делает с националистами – это… Это… - На грани того, что ты бы осуждала? Янтарные глаза брата видят её насквозь. Эрмина теребила в пальцах веер, думая о том, как нелепа и неуместна эта привычка светских дам чем-то занимать руки от волнения. - Нет. Я бы сказала, что это уже за гранью. - Осуждаешь его? Эрмина снова почувствовала, как к горлу подступают слёзы. Очень захотелось напиться. Напиться и отключиться от бушующего Меа. И больше не слышать чужие мысли. И ни о чём не говорить… Аэнгрин, не дожидаясь ответа, взял гитару и запел. Песня была старая – из тех времён, когда он ещё был человеком-менестрелем. Песня была мрачная, безысходная и злая. Как сама жизнь. И Эрмина, подпевая припев, очень хотела верить в то, что это жизнь заставляет сочинять такие песни. Ей хотелось бросить всё, упасть на подушку и разрыдаться. Но, к сожалению, удовольствие забыться недоступно: меари знают, что "не какая жизнь, такие песни". А – какие песни, такая и жизнь. Портьера поднялась, и появился человек с подносом. На подносе стояли несколько блюд с различными яствами и большая бутыль с золотистым, густым содержимым. - О, нет... – Пробормотала Эрмина. - Унести? – Спокойно спросил человек. - Нет... – Эрмина глубоко вздохнула. – Давайте сюда. Спасибо. Аэнгрин окончил петь и взял бутылку. - Кто из нас подумал о том, чтобы нарезаться – ты или я? - Твоя песня была об этом, - парировала Эрмина. - Наливай, что ли. Твёрдая рука музыканта наполнила кубки. - Ну, за веру в людей. - И за то, чтобы Меа отвечало не только на моё желание выпить, - Эрмина вздохнула и одним махом опрокинула в себя терпкий напиток. Ни одна настоящая леди ни за что на свете не стала бы пить подобное. Но орденская жизнь приучила её ко многому. Обжигающая, пронимающая до самой глубины души жидкость успокаивала, возвращала в тот мир, где закатный свет – просто солнце, упавшее на янтарь, а вовсе не пятна крови... - Не с ним одним что-то не ладно, - проговорила Эрмина наконец. – Если бы это происходило только с Рэйном, можно было бы сказать, что дело в его травме, в боли, через которую он прошёл, в памяти Нижних миров. Но Шэлле раньше не допускал промахов – не позволял себе так рисковать. Сам же всегда меня учил, что если сталкиваешься с болью, которая сильнее твоей воли и твоего Света – сумей понять, что ты не сможешь помочь, но можешь погибнуть сам, прими это как данность и отойди. Теперь он словно забыл всё, о чём говорил. Он проявляет слабость, даёт волю чувствам как раз тогда, когда надо быть предельно твёрдым, чётким, ответственным… Аэнгрин молча налил ещё. Его взгляд утонул в бокале. - Ты тоже изменился. Музыкант, не поднимая глаз, протянул ей второй бокал. - Выпьем, Мина. Эрмина тронула его за плечо. - Ты... Ты в обычное время никогда не сказал бы и не подумал бы того, что наговорил там, в координаторской! - Лучше пей. - Считаешь, это не важно? - Считаю, что об этом лучше не говорить. Эрмина закрыла лицо руками. Вот сейчас – в один из считанных случаев в жизни – она чувствовала, насколько на самом деле иллюзорна эта игра в "ребят". Аэнгрин Ти Фэррет старше неё... Много старше. Она чувствовала себя маленькой глупой девочкой. - Вы никогда об этом не говорите, - прошептала Эрмина. – Никто из вас. Старательно обходите эту тему. Но я же вижу... Аэнгрин молча налил бокалы. - Рэйн творит ужасные вещи, - ресницы отяжелели от слёз, и Эрмина отчаянно тряхнула головой. – Шэлле никогда раньше не переоценивал свои силы. Нэррс... На днях я слышала их разговор с Мёрэйном – он сожалел, что Рэйн не убил Виспера до того, как тот написал свою книгу, и говорил о том, что стоило бы "искоренить проблему "Инферно""… Я понимаю, что он имел в виду. Убить этого мальчика, Тэйсе… О, Всеблагие… Энжи, ты прекрасно понимаешь, о чём я говорю! - Прекрасно понимаю, - не своим голосом произнёс Аэнгрин, вертя в руках бокал настойки, как если бы это было вино. - Хуже то, - голос Эрмины задрожал, - что... Что я сама... Ну... Я меняюсь, Энжи. Я.. чувствую. Мои мысли стали другими, и... Я стала как-то злее, что ли. Я замечаю, что думаю такие вещи, которых никогда бы не подумала... Которых не могла допустить в мыслях... По крайней мере, с тех пор, как прошла Истинное Рождение. Я пытаюсь с ними бороться, но... Аэнгрин залпом выпил полный бокал непрозрачного золотистого напитка. Он уже понял, что разговор неизбежен. - Ты думала – могущество без обратной связи? – Тихо, хрипловато проговорил он. – Тебе не казался странным тот факт, что Орден столько раз терпел поражение и был рассеян, а мы оказывались обречены на страдания нового восхождения – забывшие свои Имена, лишённые своих знаний и силы? Он горько, отчаянно усмехнулся. - Золотой век. Сияние Золотого Учения. Мудрость, могущество, сила... Власть над природой явлений. И вот – в один миг всё исчезает. Фактически – безвозвратно. Невосполнимо. В этом есть какой-то подвох, ловушка, да? Ты ведь так думаешь? – Он сделал большой глоток. – Ты права. - В чём ловушка? – Тихо спросила Эрмина. - Мы принадлежим Меа. – Аэнгрин уставился куда-то в пустоту. – Мы едины с ним. Сознание каждого из нас неотделимо от него, от его колебаний, от его качества, от его контента. Чтобы владеть Текстом, надо знать Текст, чтобы знать Текст – надо быть Текстом. Мы владеем Текстом потому, что мы и есть Текст. Но он владеет нами не меньше. Мы изменяем Меа – а Меа изменяет нас. Мы можем воздействовать на него своим сознанием – но с той же силой, в том же качестве оно воздействует на наше сознание. Любое изменение в нём отражается в каждом из нас. - Ты хочешь сказать... Что если в мире будет слишком много негативной информации – мы станем злодеями?! Или слабаками? Или наделаем ошибок... - Как ты думаешь, почему Сюрери пал? Эрмина поспешно выпила. В голове мутилось. - Он был не один, - глухо сказал Аэнгрин. – Не один в истории. - Я знаю. Ещё – Рэйн... - Я не про Рэйна. – Музыкант тяжело вздохнул. – Были... Ещё. Мы никогда не упоминаем их... Мы не называем их имён. Мы не касаемся памяти о них даже молчанием. - Прости. Эрмина уставилась на почти опустевшую бутыль настойки невидящим взглядом. Они долго молчали. - Знаешь, - наконец проговорила Эрмина, - когда я... Когда ТА Эрмина была совсем юной, казалось, что мир людей неминуемо падёт в огне Империады. А я смотрела на всё, что творилось, и думала: что же теперь делать? Не как спасаться, не как остаться в живых, не как отомстить, нет... Но что делать с собой после этого? Как можно сохранить рассудок, как можно не разучиться чувствовать, не разучиться улыбаться, не разучиться радоваться солнцу – когда существует вот такое? - Ты нашла ответ на вопрос? Эрмина опустила голову. - Тогда меня спасло то, что я всегда оставалась верна себе. Что бы ни происходило. Но... Но что если мир искажает тебя? Изменяет исподволь? Заставляет играть по своим правилам? Как с этим поступать? Что делать? Янтарные глаза брата нашли её глаза. - Помнишь, мы были в Зеркалах? В мире "Инферно"? Эрмина поёжилась. - Хотела бы забыть. - Там я умер. - Я тоже. Меня вытащил мессир Альвэ. Он спас меня от самой себя, сломал закон реальности Словом… Но ты не говорил, как тебе удалось спастись. - А меня вытащил Учитель. Даже не "вытащил" - не то слово… Просто разбудил. Как от дурного сна. Тогда я никак не мог прийти в себя. Я спросил его, как жить с этим. Как быть собой – не сломаться, не погибнуть, или, что хуже – не прогнуться под гнётом зла? - Что он ответил? - Знаешь, ничего особенного. Просто рассказал, как пала Фейнгана. Как погиб Орден, как было утрачено Золотое Учение. Тогда мир был так тёмен и мрачен, в нём творилось столько зла, что даже Свет души Учителя не мог изменить положение дел. Но он не пытался изменить мир, не негодовал на то, что мир так плох. Он просто помогал тем, кому мог помочь, увидеть, как на поле боя прорастают цветы. Меа меняет нас. Но в нашей власти делать всё возможное, чтобы изменить его прежде, чем оно нас изменит. 37 Церро, Анвер. Императорский дворец - Просто поставить блок в ТРИП. Запретить их информацию к распространению. И разбомбить их эгрегор к чертям собачьим. - Вот как, министр? - Прищурился Император. - И как же вы это собираетесь сделать? - Как обычно ставят информационные блоки... - Пожал плечами сэр Ронноу. - Вы хотите сказать: "как вылетают из числа развитых рас"? - Может быть, Ваше Величество, проще вылететь, если мы не тянем? Если не можем жить как цивилизованная раса? Может, будет лучше, если мы будем жить как варвары, но хорошо, чем как носители трансцендентного сознания - но кошмарно? Император глубоко вздохнул и прошёлся, в который раз, по комнате. Это был уже пятый внеплановый совет за прошедшие двое суток. Министр сохранения мира потребовал аудиенции, потрясая материалами новых сводок. - Поймите. – Император остановился и устало рухнул в кресло. - Мы не будем. Жить. В таком случае. Либо мы будем жить как трансцендентная цивилизация – хорошо ли, худо ли – либо не будем жить никак. Это закон эволюции. Развитие не повернуть вспять. Созревший плод не удержать на ветке, птенца, расправившего крылья, не удержать в гнезде. Сознание человека готово к полёту. Оно само сжигает за собою всё, чтобы отрешиться от оков прошлого для беспредельной свободы. То, чем человеческая цивилизация занимается сейчас – это бег к краю пропасти. Позади – знакомые, обжитые поля его детства, и колосится рожь. Но поля горят... Рожь пылает... Назад дороги нет. Остаётся только бежать, и впереди – бездна. Есть только две возможности – либо сгореть вместе с исходящим в агонии прежним миром... Либо – научиться летать. 37 Церро, Анвер Услышав звук на лестнице, за входной дверью, Морис отвлёкся от текста, который листал, скользя пальцами по экрану трекера. Книги Тони Виспера. Роковое увлечение Тэйсе. Морис читал и пытался понять. Почему книга Виспера – книга про вымышленный мир, книга заведомо надуманная, далёкая от реальной жизни, даже в шутку не претендующая иметь хоть какое-нибудь отношение к действительно произошедшим событиям – почему она смогла так глубоко запасть в душу миллионам, каким образом удалось ей всколыхнуть чаяния нескольких поколений, пробудить самые безумные, самые смелые их мечты, подвигнуть на поиски, заставить творить и создавать?.. Потребность убежать от реальности? Расслабиться? Отгородиться от повседневности? Или что-то ещё? - Морис! – Стук в дверь сопровождался знакомым окликом. Мысли о книге тут же отошли в сторону. Морис поспешил в прихожую. Отворил дверь. Она стояла на пороге – обманчиво спокойная, собранная. Красная шляпка гармонировала с шарфом, безупречно наложенный макияж скрывал залегшие под глазами тени. - Здравствуй, мама. – Он принял у неё пальто. Неуверенно, словно придя в гости в незнакомый дом, она прошла в гостиную и села на старый диванчик. Морис молча последовал за ней. Подал пепельницу. Расставил на столике фамильный сервиз, который не доставал из шкафа вот уже несколько лет... С тех самых пор. С тех пор, как они перестали быть семьёй. Ему казалось странным прикасаться к этим, таким знакомым с детства, вещам. Да. Этот разговор должен состояться здесь. В этом доме. Во всём, в каждой детали Морис ощущал правильность происходящего. Он позвонил ей вчера вечером. Беседа была долгой и сумбурной, полной взаимных обвинений, самообвинений и покаяний. Они договорились о встрече, и теперь Морис переживал мучительное чувство дежа-вю – видеть её вот здесь, в этой комнате, где прошли лучшие годы их семьи... Но он знал, что она страдает ещё больше. Было очень сложно начинать. - Я пойду заварю чай, - сказал он. – Тебе нужно что-нибудь? Я включу трекер, чтобы тебе не было скучно. Она молча кивнула. Как ярко, подумал он, в поворотные моменты нашей жизни вычерчиваются какие-то детали, характеризующие нас, на которые мы обычно не обращаем внимания. Только сейчас он отметил, что в их гостиной нет экрана для меатрекера – в своём принципиальном презрении к меатехнологиям он так и не обзавёлся этой полезной штукой. Изображение образа из ТРИПа пришлось вывести на ковёр, висящий на стене, благо, в нём преобладали светлые тона. Морис включил первый попавшийся инфопортал. Передавали новости. - Очередной митинг сторонников движения "Национальное Возрождение" прошёл сегодня в Анвере, Стралле и нескольких городах Южного Предела, - раздался голос диктора. На экране появились сменяющие друг друга кадры: скандирующая толпа, горящий транспарант, озверевшие лица, показывающие кулаки в кадр, люди, дерущиеся между собой, люди, дерущиеся с полицейскими... Голос ведущего доносился до Мориса, ушедшего на кухню: – Митингующие требуют возвращения национального статуса Мадии, Шаржана и других провинций, введения изучения национальных языков и истории национальной культуры в школе. Морис вернулся в комнату с подносом, на котором стоял чайный прибор. Кадр сменился, теперь крупным планом показывали знакомый Морису фасад Исключительных дел имперского госпиталя. В воротах кипела толпа. Кадр приблизился: не вся толпа состояла из здоровых людей. Здоровые поддерживали других – несколько человек были сильно избиты, некоторые – с разбитой головой, с забинтованными руками или ногами, виднелись носилки, одна пара принесла истекающего кровью ребёнка. Мужчина, державший его на руках, был и сам избит и изранен, а женщина едва не билась в истерике. Все трое были ламбитами. - Митинги сопровождаются вспышками агрессии и насилия на национальной почве, - комментировал диктор. – Сторонники "Национального возрождения" издеваются над ламбитами. Городская полиция во многих случаях оказывается не в силах контролировать ситуацию. Морис перевёл взгляд на лицо матери, вперившей взгляд в экран. Она молча качала головой. Её кожа была бледнее мела. - Напоминаем, инфоспециалисты и аналитики связывают рост популярности идей "Национального возрождения" с модной виртуальной игрой на основе технологии "рефлектор". Игра, созданная по мотивам книг знаменитого фантаста Тони Виспера, содержит в сюжете негативные аллюзии на ламбитскую культуру, завуалированную националистическую пропаганду, гомофобные и сексистские мотивы. Автор игры по-прежнему не соглашается выйти на связь с журналистами... Морис щёлкнул трекером, выключив программу. - Мы должны всё ему рассказать. – Он опустился в кресло напротив матери. – Мы обязаны это сделать. - Нет. Даже думать об этом не смей. Ты обещал. - Он имеет право знать правду, мама. Особенно теперь! Она вскинулась, всплеснув руками. - Правду? О, Светоносный, Морис, о чём ты говоришь?! Если он узнает правду – он возненавидит и тебя, и меня... И себя. - Ты сломала ему жизнь, - Морис глядел безжалостно и сурово. Мать закрыла лицо руками, на этот раз не картинно, по-настоящему, прижав ладони к глазам. Её плечи содрогались – она плакала. – Ты сломала ему жизнь своей ложью так же, как и я своим воспитанием. Хотя бы теперь мы должны попытаться исправить совершённое зло! - Исправить?! – Женщина оторвала руки от лица, по её щекам катились слёзы. Она отчаянным жестом указала на ковёр, словно там всё ещё шли кадры репортажа. – Владычица и Светоносный! Морис, как ты теперь исправишь всё это? Морис вскочил, грохнув кулаком по столу. Чашка упала и разлетелась вдребезги. - Как исправлю? А вот так! Я завтра же поеду в Накаву! Я разыщу эти чёртовы катакомбы и, если понадобится, я переверну их все – но я найду Тэйсе и поговорю с ним! Я расскажу ему всё! Я попытаюсь остановить это безумие, которое овладело им, даже если для этого придётся рисковать жизнью!!! Морис резко умолк, взяв себя в руки, сел и взял мать за руку. - Но он не поверит, если говорить буду я один. Ты должна мне помочь. Госпожа Эрванд неподвижно смотрела на осколки фамильного сервиза и на залитую чаем скатерть. 37 Церро, Шаржанский Предел - Мне нравится! – Куля, задорно улыбаясь, развалилась на шкуре. – Наше уютное гнёздышко. - Угу, - промычал Тэйсе, сидя, по обыкновению, скрестив ноги, на полу и продолжая водить карандашом по листу бумаги. Большой Жёлудь по дружбе раздобыл для него где-то эти раритетные вещи. – Тут клёво. Когда товарищи говорили о подземном убежище, он представлял себе небольшой бункер из тех, которые строили во времена Войны. Но он никак не был готов к тому, что, пройдя следом за друзьями через систему нижних туннелей форта, окажется в настоящем лабиринте, огромном, как подземные дворцы из сказок. В эту часть катакомб они проникли через пролом в стене одного из "нижних туннелей", как называл Большой Жёлудь проходы, соединяющие форты на последнем глубинном уровне. Внутри оказался целый подземный город... Определённо, это не было пещерой естественного происхождения: лабиринт был рукотворным. Вот только даже при скупом свете диодных фонарей было очевидно, что кем бы ни были его создатели, но они не имели к военным шаржа никакого отношения. Стены, полы и потолки здесь были облицованы ровным чёрным камнем, в отличие от фортового кирпича, он прекрасно сохранился и нигде не обрушился. Проходы здесь были гораздо шире, а потолки - высоки несоразмерно человеческому росту. В фортовых коридорах и казематах было тесно, в этом подземелье – даже слишком просторно. Своды коридоров терялись во мраке, по туннелям металось странное эхо. Тэйсе заметил, что нигде нет прямых углов, только закруглённые, обтекаемые формы. А ещё здесь на было лестниц. Ни одной! Вместо них были длинные, пологие подъёмы и спуски – как если бы те, для кого всё это было устроено, передвигались на роликовых коньках. Местами эти лестницы без ступеней поднимались и спускались винтом, как гигантский серпантин. Сторонники "Национального возрождения" начали обживать Убежище ещё при прежнем кагане, которому это место показал Большой Жёлудь. Но теперь кагновские отряды всё прибывали и прибывали, стекались в Убежище с разных концов страны. Круглые залы были заняты припасами и оружейными складами, по туннелям, освещённым резким электрическим светом, сновали люди, по стенам тянулись провода, мигали какие-то лампочки. В одном из больших залов, которые они проходили, все стены были покрыты экранами. Экраны показывали разные подземные коридоры – некоторые из них были освещены, другие виднелись в пурпурных цветах инфракрасной съёмки. На большинстве экранов ничего не происходило. - Это дозорный пункт, - пояснил Большой Жёлудь. – Все подходы к Убежищу просматриваются. За сложным пультом сидели несколько мужчин. Они кивком поприветствовали проходящих. Сразу по прибытии отряд подвергся смотру самого кагана. Поначалу Тэйсе думал, что их всех поселят в одной большой казарме, но оказалось, что лабиринт действительно огромен настолько, что в нём без стеснения могут разместиться несколько сотен человек. Каган и халоки занимали лучшие покои – круглые залы, обставленные хорошей мебелью, обогреваемые электрическими батареями. Патриоты попроще разместились в маленьких комнатах, казематах и даже отгороженных всяким тряпьём нишах в стенах, которых тут было множество. Семейным патриотам полагались привилегии в распределении жилых помещений. Халок безоговорочно выделил Тэйсе и Куле глубокую круглую нишу – почти полноценную пещеру. Одиноких ребят поселил в казарме неподалёку. Гагжа не без зависти поглядывал на Тэйсе. Тролль буркнул что-то насчёт того, что "дуракам всегда везёт". И впрямь – везло. От Тэйсе теперь требовалось только посещать тренировки и стоять на вахте. Другие ребята привлекались ещё и к разной работе наверху, и к добыче пропитания, и к разведывательным экспедициям... Но Тэйсе явно берегли для других задач и не пускали наверх. Так что теперь долгие часы он проводил в дозорной. Он выучил почти все ходы, которые показывали экраны. Несколько из них даже вели за пределы бункера, в глубокие внешние пещеры. "Это ходы наружу, - пояснили ему дозорные. – Туда можно попасть через "заднюю дверь". Так мы называем потайной ход в дальнем конце Убежища". "А что там?" – С любопытством спрашивал Тэйсе. "А никто не знает. Туда никто никогда не ходит, даже сам каган. Говорят, этот ход только на случай, если Убежище захватят враги. Так что вряд ли мы, брат, узнаем, куда ведут эти туннели". В свободное же от дозоров время он и Куля могли наслаждаться долгожданным отдыхом наедине. В небольшой нише, застланной тёплым мехом, со входом, завешанным пёстрой шкурой оленя, висел запах еды и секса. Девушка, полностью обнажённая, лежала среди мехов, играя пистолетом Тэйсе. Её полная грудь была полузакрыта разметавшимися волосами, между слегка разведённых бёдер стекало на мех семя. - Что с тобой опять? Дорогой? Тэйсе отбросил в сторону карандаш и бумагу. На листе вверху широким, неумелым почерком человека, никогда не писавшего от руки, было выведено: "Генеалогическое древо Грома". Ниже были нарисованы квадратики, соединённые линиями – двойными и одинарными. Большинство квадратиков были подписаны именами и фамилиями, но часть из них пустовала. - Мы ведь теперь никогда не расстанемся, да? Девушка притворно прицелилась в него. - Нас не разлучит даже смерть! - Я серьёзно. Не шути такими вещами, женщина. – Тэйсе отобрал у неё пистолет и отшвырнул его прочь. - О-о-о, - она рассмеялась. – Мой господин гневается. - Просто говорю, что это не смешно. Нам предстоит бой, ты забыла? Это не игрушки. - Ты будешь героем, - уверенно сказала Куля. – Халок очень ценит тебя. Сам каган тебя выделяет. В чём ты сомневаешься? Ты ещё будешь лучшим из отряда, вот увидишь. А я буду твоей спутницей, такой, которой гордятся. О которой всем рассказывают. Тэйсе уставился в экран меатрекера, лежащего на шкуре. - Погоди... Тэйсе пролистал несколько страниц на меатрекере, сжав прибор в руках. - Есть!! Есть, есть, конечно же. - Что? - Смотри, ты напомнила мне одну вещь. Вот оно. Он на четвереньках подполз к девушке и развернул экран трекера. На экране мелькали буквы. - Что это за ерунда? - Это переписка моего прадедушки, Аварда Эрванда. Точно говорят, что через ТРИП можно достать всё! - И? - И! Смотри. Он поднял листок с генеалогическим древом и положил его перед ней. - Джейми Эрванд, его родители – Авард и Амалия Эрванд. Родители Амалии – Моз, хорошего, но обедневшего дома из Эстерлэнда. Амалия, хоть это и не принято, интересуется роднёй Аварда перед тем, как выйти замуж. - И что это нам даёт? – Заинтересовалась Куля. – Они оба эрры. И дедушка твой, и бабушка. - Подожди! Да, дом Моз – чистокровные эрры, это конечно. Но насчёт Эрвандов не всё так просто! Ты погляди: нам известно всё об отце Аварда Эрванда и о его родителях вплоть до пятого колена, до времён прошлого раиля. Нам известно также о родне его матери по отцовской лини. Но гляди. Мы ничего не знаем о матери его матери! - Ну и что? – Куля рассеянно разглядывала ветвистое генеалогическое древо Эрвандов. Изысканиями касаемо происхождения своих предков её парень занимался уже много дней. Он часами рыскал по ТРИПу, отыскивая архивы миграционной службы, больниц, библиотек, данные переписи населения... Он не вылезал из социальных сетей, с сайтов, посвящённых восстановлению родословной и поиску потерянных семейных связей, под конец правдами и неправдами получил доступ в информационное хранилище фамильных архивов... Все разговоры с ним уже долгие октавы сводились только к одному – к рассуждениям и копаниям на тему того, кем были его предки. Точнее – к попыткам доказать, что его предки были шаржанской крови. Как халок. Как Большой Жёлудь... Как доктор Даллан. Как она, Куля. Сейчас его глаза горели, а на щеках пылал румянец. - Тебе не кажется странным, что сведения о её родне и даже её имя не фигурирует ни в одном из семейных документов? И в письмах к своей невесте Амалии Авард попросту не упоминает её! - Ну, допустим. И что ж из этого? - А то, что совершенно ясно: вот он, ключ к разгадке! Бабка Аварда Эрванда по материнской линии была шаржа! По-моему, это очевидно. - Да? - Да! Она была шаржа, и поэтому её стыдились её родственники – мои предки. Они замалчивали этот факт, скрывали. Вот почему её имя не упоминается ни в одном документе. Вот почему Авард не рассказывает о ней Амалии! Я – шаржа!!! Тэйсе подхватил карандаш и вписал большой восклицательный знак в пустующий квадрат. - Мы поженимся, - удовлетворённо мурлыкнула Куля. - Мы поженимся, - повторил Тэйсе, пробуя это выражение на вкус. Он попытался представить себя женатым мужчиной. - Когда каган победит, у нас будет дом в Накаве, - продолжала девушка. – И куча детей. Я научусь вязать и буду делать для них кофточки. - Я тоже хочу! - Что? Научиться вязать? - Нет, кофточку, связанную тобой. Он бросил карандаш и потянулся к её губам, сминая прикрывающие её тело шкуры. - Я тебя люблю. Он навалился сверху, подминая её под себя, целуя грудь, просвечивающую под густыми волосами. - А ты любишь меня? – Он раздвинул её бёдра. - Да. - Нет, произнеси это. – Он запустил руку в её волосы и потянул, запрокидывая её голову, любуясь её полными губами. – Скажи, что любишь! Я хочу это слышать! - Я люблю тебя, Гром! Он вошёл в неё, и она застонала, откинувшись на шкуры. И он снова наполнил её, упав на её распластанное тело, исходя сладкими судорогами. В этот момент шкура, огораживающая вход, приподнялась и вошёл халок. Девушка зарылась в меха. - Нам надо поговорить с тобой, Гром, - сказал военачальник, поприветствовав их обычным приветствием. - Эваш Сюрери ли! – Ответил Тэйсе. - Мы можем говорить здесь, мой халок. Моя женщина может слышать: мы теперь обручены. - Это хорошо, - сказал халок и уселся на шкуру. – Тебе есть задание от кагана, Гром. - Готов служить кагану, Кагне и Возрождению Нации! – отчеканил Тэйсе и умолк, ожидая распоряжений. - Ты помнишь ту работу, которую ты проделал с рефлекторной игрой? – Спросил халок. - Да, мой халок. - Кагне нужно, чтобы ты опять поработал с рефлектором. - Я готов, мой халок. - Мы сделали уже много. Теперь нужно, чтобы ты установил в сознании масс паттерны – так, кажется, это называется? – которые будут вызывать отвращение к имперской власти. Ты ведь сможешь это сделать? - Я постараюсь, мой халок. - Надо, чтобы ты создал какой-нибудь очень простой продукт. На этот раз это не должна быть сложная фантастическая игра. Это должно быть что-то такое, что войдёт в жизнь широких масс. Лучше всего, если игра будет примитивной и сможет затрагивать самые общие потребности человека. Например, - халок поглядел на девушку, выглядывающую из-под шкуры, - секс. - Отличная идея, мой халок. - Множество людей лишено возможности удовлетворять свой инстинкт продления рода, - задумчиво сказал халок, - по каким-либо причинам. Рефлектор подарит им такую возможность. Они смогут переживать эротические ощущения, ничем не отличимые от реальных. Вместе с ними они получат установку, что Империя – это зло, что имперская власть – это власть врагов человеческого рода. - Готов служить Кагне, мой халок!!! - Эваш Сюрери ли! - Эваш Сюрери ли! 37 Церро, Анвер, Вельмедерский дворец Эрмина выронила веер, он сломался, и цветные обломки разлетелись по паркету, поблёскивая в отсветах оконных лучей. Её сильно мутило. Она слишком резко разорвала контакт. - Мина! Аэнгрин бросился к ней. - Не трогай меня, - прошептала она, поднимая руки в упредительном жесте. - Не прикасайся... Музыкант поймал её взгляд и оценил ситуацию. - Я в координаторской, если что, - кивнул он. – Держись. Нетвёрдым шагом, сминая в руке край платья, девушка вышла из комнаты. Одна из арок сводчатого коридора вела на длинную полукруглую лоджию, опоясывающую башню. Свежего воздуха! В груди сбилась комом затхлость подземелья. Эрмина выбежала на балкон, почти упав на резные мраморные перила. Невидящим взглядом она обводила раскинувшуюся внизу реку и набережные. - Мина! Ты в порядке? Она обернулась на спокойный, прохладный голос. В арке, ведущей на балкон, стоял магистр Альвэ. Эрмина опустилась на колени и прижала ладони к лицу. - Мессир, я прошу вас назначить мне епитимью. Или даже… Возможно, мне нельзя больше работать. На последнем слове голос сорвался. - Позволь другим судить об этом, милая. Холодные руки сжали её плечи, и она почувствовала, как её поднимают с пола. Когда-то, переходя грань между человеком и тем существом, которым она стала, она думала, что навеки лишилась всех чувств, которые могут испытывать люди, - способности желать, разочарования, гнева, стеснительности, а также и стыда. Потом, много позже, она поняла, что это не так - меари испытывают эмоции, только другого качества, другого уровня и чаще всего по другим причинам, нежели обычные люди... Но такого стыда, как сейчас, она не переживала никогда за всю свою жизнь - ни человеческую, ни меарийскую. - Сестра, - услышала она ясный голос магистра, и стало ещё больнее, хоть и казалось, что больнее быть не может. - Встань. Эрмина встала прямо. Она просто не могла позволить, чтобы Альвэ прикасался к ней, поддерживая её: она была грязна, заражена и испытывала ужас при мысли о том, чтобы осквернить собой кого-то ещё. - А теперь открой глаза и посмотри на меня. Это было мучительно больно, но она подчинилась. Льдистые глаза магистра были так же строги и холодны, как обычно, взгляд - спокойный и несколько отрешённый (что необъяснимым образом сочеталось в нём с пронзительностью и умением при любых обстоятельствах поймать и не отпускать глаза собеседника) - не стал ни добрее, ни мягче. Но вместе с тем в нём было такое понимание и ободрение, что Эрмина совершенно неожиданно полностью успокоилась. - Хорошо. А теперь расскажи, что случилось. "Он знает, - с горечью подумала Эрмина. - Он всегда всё знает. Всё, что мы думаем и делаем. Но специально не прикоснётся - даже слегка. Хочет, чтобы я объясняла... Подбирала слова". Тут же подумала, что любой другой из братьев не удержался бы и, в их негласной "семейной" манере, прокомментировал бы её мысль вслух. А вот Альвэ и виду не показал, что слышал её. Следующей была мысль о том, как остановить мысли. Эрмина невольно вспомнила себя ученицей, в самом начале пути... Это давалось труднее всего - контролировать свои мысли. Уметь направлять их... Шифровать их... Блокировать... Отключать вообще. Сейчас, в эту минуту, все изъяны, все недостатки, все ошибки, когда-либо совершённые, воплотились в Эрмине. Неудивительно, что даже поток мыслей взять под контроль не удаётся. Несовершенство. Сплошное несовершенство. Ей захотелось броситься вон и убежать. Но вместо этого она начала рассказывать. Она рассказала о том, как опять соединилась с сознанием Тэйсе Эрванда по ментальному каналу, который ей открыл Морис в момент их слияния. Как блуждала вместе с юношей по катакомбам, и как вместе с ним тайным, запутанным подземным путём проникла в Убежище - в самое логово "Национального Возрождения". Как, таясь в глубине его сознания, слышала разговоры мальчиков и девочек, сгорающих от желания скорее выйти на улицы и убивать иноверцев, как, глядя его глазами, видела вождей движения - тех, кто хладнокровно, продуманно запускал чудовищную машину смерти. Она рассказывала, как глядела в глаза так называемого "кагана" - старого фанатика, не нашедшего своей жизни лучшего применения, чем посвятить её ненависти. И она рассказала о том, что испытала, о чём подумала в тот миг, когда заглянула в эти глаза. Как нестерпимо хотелось ей поднять руку Тэйсе Эрванда, и взять пистолет, и выпустить пулю прямо между этих умных, но лишённых мудрости и доброты глаз. А потом расстрелять одного за другим всех подряд лидеров "Национального Возрождения", и выстрелить под конец в пороховую бочку, и выжечь к йату всё это тараканье гнездо. Они не могут знать... Не могут ожидать предательства от такого, как Тэйсе. Не могут заподозрить, что такой, как он, может представлять угрозу - если выбрать удачный момент и сделать всё быстро, от Кагны не останется следа в одночасье... Она говорила, захлёбываясь словами. Сначала она пыталась сдерживать слёзы, но потом сдалась. И вот, слова закончились, остались одни слёзы. Она стояла перед магистром и плакала. - Как легко оказалось пасть! - прошептала она наконец. - Как просто оказалось стать чудовищем среди чудовищ! Я… Я знала, что будет много соблазнов, и трудных решений, но… Но я никогда не думала... Не могла представить, что вот так просто поддамся! Когда я почувствовала, что могу завладеть сознанием Тэйсе через Связь, которую для меня открыл Морис… Когда я поняла – что могу вот прямо сейчас решить проблему, уничтожить, искоренить ядро тех, кто развязывает войну – я чуть не поступила так, как поступил бы Сюрери! Это его методы и его мысли. Мой магистр, я недостойна носить Звезду. Эрмина умолкла, говорить больше было нечего. Магистр продолжал молчать. - Вы скажете что-нибудь? - прошептала Эрмина сквозь рыдания. Такой несчастной она себя не чувствовала ни тогда, когда лишилась дома, ни тогда, когда стала свидетелем гибели своей семьи, ни тогда, когда её любовь - её единственная человеческая, смертная и великая любовь - оказалась безнадёжной. - Скажу, - наконец нарушил молчание Дэймонд Альвэ. - Скажу, что вы очень плохой, просто чудовищный, стратег, сестра Эрмина. Видите ли, если вы, овладев сознанием Тэйсе Эрванда, ликвидируете верхушку Кагны, - вы убьёте нескольких человек, но не движение. Куда эффективнее было бы пройти по нити контактов и соединиться с каганом - и, соединившись с ним, сделать публичное заявление, в котором он назовёт книгу своего предшественника ложью и клеветой и расскажет о том, как она создавалась под давлением... ну, скажем, Теневых спецслужб. И приведёт веские доказательства. А поскольку Чужим выгодно ослабить Империю - следовательно, каждый, кто состоит в движении "Национальное Возрождение", работает на врагов человеческого рода. Так что кое в чём вам действительно ещё учиться и учиться, милая сестра. Магистр умолк. Эрмина ошеломлённо молчала. - Мина, - Альвэ взял обе её руки в свои, и она ощутила головокружительную свежесть, исходящую от его ладоней. - Ты действительно считаешь, что недостойна носить Звезду по той причине, что тебе захотелось подчинить себе волю другого человека и поубивать своих врагов? - А разве это не так? Девушка сокрушённо потупилась, тщетно пытаясь избежать сверкающего взгляда. - Если бы это было так, никто из нас не носил бы Звёзд. Я – в первую очередь. Эрмина с изумлением подняла голову и напрямую встретилась с морозным взглядом светло-голубых глаз. Альвэ слегка улыбнулся. - Если бы все мои мысли были для тебя открыты, ты бы оценила, насколько твои горькие порывы не дотягивают по масштабам разрушительности до тех выкладок, которые порой зарождаются вот здесь, - магистр поднёс украшенный перстнем палец к виску. - И умирают, не родившись. - Вы хотите сказать, что нет ничего дурного в том, что со мной произошло? - Всё в Эрмине противилось такому раскладу. Она понимала, что не сорвалась только потому, что успела рывком разорвать контакт, нарушая технику безопасности - потому что почувствовала, что в следующий момент не выдержит. - Я хочу сказать, что вы, сестра Эрмина, тешите себя убеждением, будто вы лучше других - тех, кого вы называете "обычными людьми". Это они могут желать изменить мир через насилие, это они могут мечтать о воздаянии преступникам, это они могут впадать в гнев и предаваться мечтам о расправе с врагами - а вы, высшее существо, не должны. Так вы возомнили. Это иллюзия, и происходит она от гордыни - наихудшего из чувств, присущих духовной слабости. Эрмина сокрушённо кивнула. - Совершенных нет, Мина. - Альвэ легонько сжал её руку. - Точнее, нет их здесь, в нашем мире, не ходят они по земле, которую топчем мы, не облекаются телами, подобными нашим, не едят наш хлеб и не пьют нашу воду. Тот, кто достигает Совершенства - совершенства по меркам уровня нашего мира, разумеется, - продолжает своё бытие в мирах более совершенных, к которым ни ты, ни я не можем даже прикоснуться мечтой. - Это я помню. - Значит, должна помнить и то, что подлинная опасность заключается не в соблазне совершить зло, а в мысли о том, что такому соблазну не место в твоей душе. Меари по своей сути не духовнее людей, Эрмина. Единственное наше отличие от тех, в ком течёт красная кровь, – это способность владеть ключами Меа и неизмеримая ответственность, которую накладывает на нас эта способность. Те люди, которые думают иначе - просто не пришли к истинному пониманию нашей сути и предназначения, те же из меари, кто думал так - покинули нас, и их имён мы не произносим более. Эрмина глубоко вдохнула морозный воздух, облокотившись о перила балкона и глядя на заснеженный сад. Она не могла выразить словами благодарность, которую испытывала за эту беседу. - Чего ты боишься, Мина? – Альвэ обнял её за плечи и тоже глядел на накрахмаленные снегом ветви. - Себя. Я менталист. И я ношу Звезду… - Она осеклась. - Произнеси это имя. - Иллери, - выдавила Эрмина. – Но у него было и другое имя. Сюрери. - Звезда даёт определённый вектор способностей. Но всё же не она заставляет тебя совершать поступки. Ты менталист, и Иллери был им. Это – единственное, что вас объединяет. Сюрери не разорвал бы контакт с мальчиком. Но ты же разорвала. Эрмина нашла ладонью его руку на своём плече и сжала холодные пальцы. - Почему вы мне раньше не рассказывали? Альвэ улыбнулся своей скользящей улыбкой. - Потому что об этом не расскажешь, Мина. Через это надо пройти. Живо. Сокрушительно. В одиночку. Поздравляю, моя девочка. Ты потеряла невинность. В меарийском смысле этого слова.