Бремя Милосердия

38 Церро, Шаржанский экспресс - Гляньте, расселись, - кивнул один из парней на парочку за столиком напротив. Ребята, которые до того вели разговор между собой, примолкли, начав изучать пейзажи за окном. Татуировки и цветные волосы, длинные у обоих молодых людей, выдавали в них ламбитов. - Я бы таких к стенке ставил и расстреливал бы пачками, - заявил второй молодец из компании, собравшейся в плацкарте. Морису и его матери приходилось жаться с краю диванчика: к молодым людям, оказавшимся их попутчиками в поезде, пришла "в гости" компания из соседнего вагона. Нагловатые взгляды, хозяйские манеры и брань, пересыпающая слова, нарушали все нормы поведения в обществе, особенно в присутствии дамы. Ещё полгода назад встретить такое в общественном транспорте было невозможно. Но сейчас пожилой проводник только качал головой, а пассажиры соседних отсеков молча делали вид, что ничего не происходит... Никому и в голову не приходило отправить запрос полиции: полиция сейчас, известно, слишком занята настоящими преступлениями, а компания развязных молодых людей, в общем-то, ничего толком и не натворила – никого не убили, не избили, не попортили ничьё имущество... - А я бы спросил с тех, кто разрешает подобное в нашей стране, - громко заявил ещё один из парней. – Всех этих вредителей в Парламенте, которые пропагандируют лояльность к этой мрази. И дают этим длинноволосым обезьянам виды на жительство. - Следовало бы начать не с них, - усмехнулся тот, кто начал разговор. – Рыбка-то, известно, гниёт с головы. Какой глава у государства – такие и проблемы. - Ничего, скоро всё изменится! – Зло воскликнул второй. – Очень, очень скоро. - Тише вы, - обрезал один из молодых людей, молчавших до этого, и зыркнул по сторонам. – Заткнитесь. - А чё так? – Спросил его приятель. – Кому-то не нравится, что я говорю? - Ушей много лишних, - пояснил тот, что велел молчать, и взглядом показал в сторону Мориса и его матери. "Оратор" зло воззрился на Мориса. - Что, дядя? Что смотришь? Не нравится то, что я говорю? Нет? А мне, знаешь ли, плевать. У нас в стране свобода слова. Что хочу, то и говорю. А ты был бы поосторожней. А то досмотришься. Морис пытался преодолеть внутреннюю дрожь. Он никогда в жизни ни с кем не дрался, за исключением случая с водителем маршрутки – если, конечно, тот случай можно назвать дракой. Он глянул на мать – она сжимала сумочку, и лицо у неё было такое, словно она готова упасть в обморок. В этот момент подошёл проводник. - Сударь, мадам, пройдёмте, пожалуйста, со мной. Морис поднялся и, поддерживая мать, на негнущихся ногах последовал за старичком. Остаток пути до Накавы они проехали в купе проводника, в тесноте и крайне удручённом настроении. У мадам Эрванд поднялось давление, и она лежала на койке, постанывая и обмахиваясь веером. Морис уже жалел, что они решили ехать на поезде. Наземный путь из Анвера в Накаву был долог и утомителен: сперва поезд в Листванну, оттуда на фуникулёре – через перевал Северные Врата (созерцая в окно вьющуюся по карнизам над ущельем узкую тропу, Морис пытался представить, как Тэйсе преодолевал этот перевал – неужели пешком?). По ту сторону хребта - шаржанский экспресс. Хоть в современной Империи поезда и были скоростными и оборудованы с максимальным комфортом, но трое суток пути с пересадками утомят кого угодно. Обычно на поездах ездят те, у кого не хватает денег на аэростат. С тех пор, как имперский курс на сохранение экологии на корню пресёк развитие авиации, главным воздушным транспортом Империи стали аэростаты. Разумеется, современный воздушный шар – совсем другое дело, нежели фактически неуправляемая, уязвимая махина времён начала индустриального века. Но, хотя современные летательные аппараты управляются с помощью меаприборов, а их баллоны делаются из сверхпрочного нанопластика, летать Морис боялся и категорически не соглашался пользовался воздушным транспортом. Но теперь он решил: обратно уж они точно полетят. Довольно приключений... Обратно... Мысль резанула Мориса, вынудив вспомнить о цели поездки. Морис не хотел думать о том, что ждёт их в Накаве, поэтому снова уткнулся в книгу. Он уже пролистал все романы и повести о планете Земля, вышедшие из-под пера любимого писателя Тэйсе, и теперь читал его автобиографию. А автобиография у знаменитого фантаста была престранная… Листая её, Морис понял, почему многие считали Виспера сумасшедшим: в своих мемуарах он уверял, что действительно жил на планете Земля, постоянно "вспоминал" вымышленный им мир, и размышлял о различиях между ним и реальностью, как если бы он переехал жить из Накавы в Анвер, и в своих мемуарах делился впечатлениями. Книга так и называлась – "Записки эмигранта". Проблема современного общества в том, что мы не умеем выбирать, - писал Тони Виспер. - В школе и в семье нас учат чему угодно – слушаться старших, выполнять требования, решать задачи, чертить чертежи, планировать время, рассчитывать деньги, ходить за покупками... Нас учат быть гражданином, работником, отцом, мужем, домохозяйкой – и чётко играть заданные роли. Быть адекватным. Нас учат командовать и подчиняться, говорить правду и лгать, добиваться поставленной цели и жертвовать собой... Нас не учат только одному – определять, действительно ли нам это нужно. Женщину не учат задумываться над тем, действительно ли она хочет быть женой и матерью, или же она видит своё будущее именно таким только потому, что так "надо". Юношу не учат распознавать, что ближе и естественнее для его натуры – быть лидером или стать исполнителем, жить в мегаполисе или в деревне, разрабатывать бизнес-модели или печь хлеб, блистать на светских приёмах или пить пиво на лавочке в саду, иметь большую семью или прожить всю жизнь в одиночестве. Зато ребёнку сызмальства вдалбливают в голову стереотипы счастья и несчастья, состоявшегося человека и неудачника. Ребёнка приучают думать, что работают на непрестижной работе те, у кого кишка тонка стать предпринимателем, моделью или выбиться в руководители; живут на периферии те, кому не прорваться в город. Одиночество или "ненормальные" отношения – следствие неудавшейся личной жизни, комплексов, проблем... И если кто-то из этих людей говорит, что ему нравится так жить – ну-ну, малыш, неужели ты поведёшься, разве не знаешь выражение "сделать хорошую мину при плохой игре"? На самом деле, в мире исключительно поэтому так много несчастных людей: половина из них страдает от того, что им не удалось стать директорами компаний или фотомоделями, а другая половина несчастна, потому что им приходится быть директорами и моделями, тогда как на самом деле им хотелось бы нянчить детей или разводить пчёл на пасеке... Мы заводим семьи, друзей и связи, мы учимся в учебном заведении, устраиваемся на работу, делаем карьеру, придумываем себе хобби, приобретаем вещи, занимаемся кучей разных дел – но что из этого мы делаем потому, что искренне хотим это делать? Мы тратим деньги, здоровье и всю свою жизнь в основном на то, чтобы выглядеть нормальными - в глазах родителей, в глазах родственников, в глазах соседей, в глазах коллег... Но мы не знаем, что нормально именно для нас. У ламбитов есть хороший обычай – в юности они учатся распознавать, что именно им нравится, а что нет, и потом на основе этого придумывают "узор своей души". В этом рисунке ламбит разными символами выражает своё видение мира, свою личную правду. Мы же – выросшие не под наставничеством ведунов и шаманов – не умеем узнавать свою правду. Мы отрицаем её, замещаем её "правильной" правдой, которой придерживаются "все", мы запинываем её в самую глубину своего подсознания. И делаем вид, что её нет. А она, наша собственная, личная правда, даёт о себе знать – беспричинным раздражением, которое мы выплёскиваем на вроде бы любимых домочадцев, глухой звериной тоской, которая берётся откуда ни возьмись, всплывая поверх благополучной, сытой и правильной жизни. Она даёт о себе знать подспудным желанием найти виновного, в чём – это дело десятое, и измордовать его как следует. Она, только она, родная, толкает нас писать книги, измышлять теории и докапываться до "истины". Чтобы понять, что же мешает нам жить. Откуда в мире берётся зло? Кто виноват? И кому же, всё-таки, начистить морду. Почему же стоит удивляться тому, что мы, люди, – настолько уродливы? Из вагона донёсся грохот: кто-то из пассажиров всё же подрался с ребятами из "Национального возрождения". Морис отвлёкся и посмотрел в окно, созерцая убегающие назад равнины восточной Мадии. Поезд стрелой мчался на восток, к бывшей границе Шаржанского Каганата. За окнами начиналась степь. 38 Церро, Анвер, Вельмедерский дворец - Ещё три крупных группировки, мессир. - Хорошо, брат Мёрэйн. Мёрэйн сдержанно поклонился. Внутри у него бушевала буря. "Три крупных группировки". Три простых слова. На деле это – около шести десятков жизней. Которые прекратились сегодня. Которые могли бы сложиться совсем иначе... Он безучастно уставился в огромное стрельчатое окно магистерского кабинета. Снаружи хлестал дождь. Прекрасно. Дождь, смывающий кровь. Дождь, оплакивающий погибших. Тела, валяющиеся на улицах. Помешанные, идиоты, трясущиеся, безумно хихикающие, парализованные... О, как прав Шэлле, когда повторяет: "Нет ничего более хрупкого, чем человек. Нет ничего более прекрасного". Он никогда не мог удержаться от слёз, когда видел, как бьют или ранят человека – как разрывают прекрасную кожу, травмируют мышцы, ломают кости – калечат восхитительное совершенство, каким является человеческое тело. Но есть кое-что похуже. Мёрэйн думал о человеческой душе, о превратностях человеческой психики. Ещё час назад ты мог хладнокровно коверкать жизнь существа, подобного тебе, творить над ним вещи, после которых оно никогда уже не сможет быть счастливым. А теперь твой рассудок не выдерживает, когда тебя заставляют испытать всего лишь то же самое, что ты заставил пережить другого. Ты не можешь вынести то, что причиняешь другому – ни больше, ни меньше. Осознав свою слабость и иллюзорность своей власти, - ты ломаешься, как брошенная кукла. Ты ломаешься навсегда, человек. Умирает личность. Умирают в зародыше бесчисленные возможности – десятки и сотни твоих потенциальных "Я", каждое из которых смогло бы прожить такую яркую жизнь! Одно "Я" могло бы заняться творчеством; другое – освоить новую профессию; третье – повидать мир, четвёртое – влюбиться... Где-то за горизонтом ты, бесконечно счастливый, валяешься в летних травах, глядя в небо, где-то ты берёшь на руки ребёнка, где-то ты понимаешь бесконечные, прекрасные истины о жизни... Этого всего никогда не будет. Потому что чужая воля сломала тебя. Сломала в один миг. Именно так же, как ты сломал другого – у того человека тоже был бесконечный веер потенциальных "Я", и у него тоже ничего не осталось. Тебе было его жаль? Ах, нет? Теперь ты не сможешь испытывать жалость даже к самому себе. Осталось только тело. Тело живо и функционирует. Но как же оно никчёмно, пусто, когда сознание идиота заполняет его! Шестьдесят. Только за сегодня. Вчера было сорок. Позавчера был урожайный день – перевалило за сто трупов. Это только те, кто, умирая (телом или душой) смотрел в глаза Мёрэйну. Были ещё многие – те, которых убирали многочисленные агенты Ашшими. Все эти люди могли иметь другую судьбу, прожить другую жизнь. Они могли бы стать хорошими специалистами, любимыми мужьями, прекрасными родителями - замечательными гражданами своей страны. Но нет. Они стали сторонниками радикального движения "Национальное возрождение" – по минутному порыву, по сыгравшему на старом комплексе чувству ненависти, потому, что в движение вступил друг, потому, что в движение вступают все... Теперь они лежат мёртвые. Или бродят, умалишённые, страшные, по улицам – все заведения, где им могли бы помочь, переполнены, и их не берут... А следующие ждут своей очереди. Те страстные, идейные юноши, которые сейчас, в эту минуту, прослушивают политические передачи и постят социальные форумы. Все они рано или поздно встретятся со Жнецом. Всех их - рано или поздно – ждёт смерть или безумие! Аудиенция не задалась с самого начала: магистр был не в духе. Впрочем, о хорошем настроении говорить не приходилось уже давно никому. Тревога и печаль тяжёлым облаком окутывали Вельмедерский дворец. Магистр перевёл взгляд с Мёрэйна на Ашшими. - Мы делаем всё возможное, – сказал тот. – Мы зачищаем преступные банды, координируем ТРИП, сдерживаем фон агрессии... - Этого недостаточно. - У Империи не в первый раз возникают проблемы. Обычно мы справлялись. - Обычно это были просто информационные всплески, течения, омуты... Сейчас мы имеем дело с торнадо. Удвойте штат ваших людей. Утройте, если возможно... - Боюсь, для того, чтобы зачистить все эти группировки, необходима армия, - вздохнул Ашшими. – Которой, смею напомнить, в нашем распоряжении нет. - И не будет, - отрезал Альвэ и вернулся к столу, на зеркальной поверхности которого расстилались диаграммы с показателями. С другой стороны над столом склонился Ашшими, оба внимательно изучали сложный рисунок карты трансрегионального поля. Мёрэйн приложил руку к груди в знаке прощания и направился к двери. - Рэйн. - Да, мессир? Мёрэйн поднял голову: Альвэ пристально глядел на него. - Хочешь что-то сказать? - Да. - И что же? - То, что наши методы неэффективны. Наша проблема в том, что на данный момент человечество делится на три части: первая часть - горстка уродов, которые, ради выгоды или в силу глубокого комплекса неполноценности, пускают в воздух отраву губительных идей; вторая часть - неисчислимая масса безмозглых баранов, которые поддерживают идеи уродов – из-за скуки, тупости, кризиса смысла жизни и нереализованных амбиций; и третья часть – все остальные, то есть редкие единицы здравомыслящих людей. Первые – ядовиты и агрессивны, но малочисленны, вторые – тупы, но их большинство. Третья фракция и малочисленна, и неагрессивна. Это те, кто понимает, что меньше всего человечеству нужна война. Мы в самой уязвимой позиции, как легко заметить. Выродки Кагны завладели душой толпы. Выбрали подходящий момент. Люди живут мало. Войну помнили, пока были живы ветераны и их дети. Что может стать с этой памятью после ухода последнего из них? Неудивительно, что никто из людей нынешнего поколения не представляет, с чем тогда пришлось столкнуться миру. Жить стало скучно. Мир без войны слишком благополучен, спокоен и комфортабелен. Даже, прямо скажем, сер. Вот и начинаются поиски "правого дела". А Империя не может устранить своего прямого врага – какая ирония! – потому, что это было бы признанием с её стороны ценностей этого самого врага. Империя против насилия. С теми, кто за насилие, она бороться не может – ведь для этого придётся применить насилие! Вот ведь ловушка. Так значит, надо выручить Империю. Пора покончить с этим "бременем милосердия" и разъяснить кое-кому, что такое война и что такое ненависть. Раз уж они реконструируют времена Империады, я предлагаю сделать экскурс в прошлое. Долбануть по Красной линии Накавы точечным ударом кое-какой установки, которая есть в распоряжении специальных служб брата Ашшими и о которой не знают даже наши Соседи... Или одолжить из арсенала брата Альнары парочку средств, с помощью которых избавляются от мусора в Тени. Если это тупое быдло не понимает, где чёрное, а где белое – пора вправить ему мозги. - Осторожней, - прищурился мессир Альвэ. - Я уже видел кое-кого, кто хотел вправить мозги всему человечеству. - Это не то же самое! - Взвился Мёрэйн. - Откуда ты знаешь? - Усмехнулся магистр. – Думаешь, всё было так просто? Сначала он был великим, светлым и прекрасным – каким ты запомнил его по прежней памяти – а после? Просто пал? Просто стал негодяем? Как бы не так. Ты не знал его в то время, когда всё это произошло. Не видел этой страшной трансформации. С ним был я... А он, казалось, был ещё совершеннее, чем во времена своего зенита. Он был честным, восторженным, смелым. Он терпеть не мог несправедливость и страдание, и любое несовершенство мира ранило его так сильно... Больше всего на свете он жаждал сделать счастливыми абсолютно всех людей в мире. Он мечтал о всеобщем благе. Он хотел создать мир, в котором было бы невозможно зло - только красота и добродетель. Он был так прекрасен. Ступай, Мёрэйн, с миром. Или, по крайней мере, постарайся. Мёрэйн поклонился и вышел на галерею. Пахло влагой - снаружи дождь усиливался. - Рэйн! Мёрэйн обернулся. Он так ушёл в собственные мысли, что не ощутил приближения брата – ему навстречу по балконной галерее шёл Аэнгрин. - Ненавижу дождь. - А я не люблю горячее. Всё взаимно, Энжи. - Я серьёзно, хватит делать вид, что ничего не происходит. Что с тобой такое? Решил потопить Эрендер? - А хоть бы он и утонул. - Рэйн. Тихо. Я знаю, как тебе тяжело. - Это вряд ли. - Да неужели? Думаешь, мне легче? Да если бы мы с Миной не держали поле, Империя бы уже с ума сошла от россказней о Жнеце. - И пусть. Было бы больше проку. - Думаешь, страх мог бы их пронять? Аэнгрин подошёл вплотную, обняв Мёрэйна, почти силой. От его рук повалил пар. - Я не знаю. - Прошептал Мёрэйн, стараясь не глядеть на Аэнгрина, так как чувствовал, что его глаза неумолимо чернеют. – Я не знаю, что может их пронять. Я знаю только, что через два дня - Ферролин. Этот праздник, как и все праздники Колеса Восьми, стоило бы чтить всем людям, но стереотипы и штампы упорно связывают его с ламбитской культурой. А ничьё мышление не подвержено стереотипам так, как мышление нацвозов. Они не пропустят этот день. Они устроят кровавую баню. - Рэйн! Да успокойся ты! - Оставь меня. Мёрэйн бросился прочь по галерее, всё ускоряя шаги. Дождь не переставал хлестать, переходя в ливень. 38 Церро, Анвер, Императорский дворец - Боюсь, Ваше Величество, ситуация выходит из-под контроля. Колонии и ментально-исправительные учреждения переполнены задержанными нацвозами. В ряде из них произошли бунты: пациенты объединились и напали на врачей. Проблема в том, что они считают себя здоровыми. Я думаю, что эти случаи не поддаются ментальной коррекции. Император тяжёлым взглядом глядел на министра сохранения мира Империи. - Какие меры вы можете предложить по ситуации, министр? - Я предлагаю ввести смертную казнь. - Что вы предлагаете?! - Ввести смертную казнь, - твёрдо повторил сэр Ронноу. – А также восстановить тюрьмы старого типа, позволяющие надёжно изолировать преступников от общества. Уверяю вас, Ваше Величество – это мера единственно адекватная нынешней ситуации. Бешеного пса пристреливают. Во все века прокажённых и чумных изолировали или уничтожали. Сейчас мы имеем дело с чумой, Ваше Величество. Национализм ничем по сути не отличается от чумной эпидемии. Только пожирает он душу, а не тело. Больных им следует запирать в тюрьмах. Тех, кто совершает убийство на идеологической почве – следует уничтожать. Физически. Под корень. - Это множество жизней, - прошептал Император. - Ваше Величество, - сэр Ронноу сплёл пальцы на столе для аудиенций, - если бы у вас было стадо, и если бы даже третья часть этого стада заболела бы смертельной болезнью, что бы вы предпочли: избавиться от трети вашего стада, дабы сохранить другие две трети, или потерять всё стадо? - Я рассмотрю ваше предложение, министр. У вас что-нибудь ещё? - Да, Ваше Величество. Полиция и силы сохранения мира не справляются. Группировки нацвозов формируются хаотично и спонтанно, они слишком многочисленны... Митинги и флэш-мобы вспыхивают по всей стране. Я предлагаю начать всеобщую мобилизацию населения. - И против кого они будут выступать? Против своих же сыновей и братьев? - Другого выхода нет, Ваше Величество. - Благодарю вас, сэр Ронноу. - Ваше Величество... - Я вас слушаю. - Ваше Величество, через трое суток – Ферролин, праздник предвестья весны. - И что вы хотите этим сказать, министр? - Мы опасаемся диверсий. Император устало вытер лоб кружевным платочком. Ещё и это. Воспевание Вестника, или Ферролин, - один из восьми великих праздников годового цикла. После Огнецвета – праздника середины лета, и Оммэлина, знаменующего появление первой листвы и начало нового года, это третий по размаху торжеств праздник в культуре ламбитов. Многочисленные ламбитские общины Эрендера выйдут в парки, на пустыри и плёсы, они будут танцевать и петь, исполняя песнь Звезды и танцуя танец Детей Единой Матери. Очень удобный случай для нападения нацвозов... Слишком удобный. - Что ж, значит, надо усилить полицейские наряды. - Их уже некуда усилить, Ваше Величество. - Значит, вы должны выставить кордоны сил сохранения мира к каждой ламбитской общине! - Сожалею, Ваше Величество, но у нас не хватит людей. Я сделал подсчёты. Мы сможем дать охрану лишь двадцати наиболее крупным общинам города. В других городах Империи ситуация намного плачевнее. И... Я даже не говорю про Накаву. - Что вы предлагаете, министр? - Я думаю, нам следует запретить в этом году Ферролин, Ваше Величество. Император сделал над собой усилие, чтобы не перемениться в лице. Ему очень хотелось сказать: "Вы хоть понимаете, что вы несёте, сэр Ронноу?" Вместо этого он произнёс: - Единственное, что я могу сделать – это обратиться с просьбой к общинам. Единственное, что вы можете сделать – это выставить кордоны. Действуйте. Когда сэр Ронноу удалился, Император велел прислать секретаря. С тяжёлым сердцем он принялся сочинять текст обращения. Глава Империи совершенно точно знал, что всё, что бы он ни делал сейчас, обречено на провал. 38 Церро, Анвер, Вельмедерский дворец - Он беспокоит меня, - сказал Ашшими. - Вот как? – Магистр оторвался от карты, которой, было, занялся. - И я подумываю о том, что будет безопаснее отстранить его от дел... – Ашшими уселся в кресло и достал трубку. – Временно. - Сэйрас, - Дэймонд Альвэ уселся напротив, - оглянитесь кругом. Брат Мёрэйн не единственный, кто на грани. И что теперь? Весь Орден распустить предлагаете? Ашшими покачал головой. - Есть большая разница... - В специализации, - закончил фразу магистр Альвэ. – Брат Мёрэйн занимается своим делом. Оно, конечно, менее эстетично и возвышенно, чем ваше, брат Ашшими, или дело брата Альнары, или, уж тем более, брата Шэйллхэ. Но оно необходимо. Пока не доживём до лучших времён. - Я говорю не о необходимости убивать тех, с кем невозможно работать иными способами. Мне, в отличие от вас, приходится работать с ним каждый день. И я многое вижу. - И что же, например? - Он изменился. - В чём? Ашшими задумчиво раскуривал трубку. - Раньше он просто убивал. Теперь чинит расправу. Жнец! Они называют его Жнецом, знаете ли. - Кто? - Нацвозы, которых он лишает рассудка пачками. - И вас это беспокоит. - Да, Йат подери! Меня беспокоит это, если хотите знать! А ещё меня беспокоит то, что он добился у старейшин ламбитской общины Анвера права Верховного Жреца общин на церемонии Ферролина. - Он всегда любил танцевать ритуальные танцы. Он любит ламбитов. Любит их обычаи. И он любит быть их жрецом. - Сейчас не время для танцев, не находите? Он что-то задумал. И я сомневаюсь, что это что-то... конструктивное. Тёмные глаза Ашшими нашли взгляд бывшего ученика. Магистр Альвэ пожал плечами. - Он зол, да, он злее вас или меня. Однако злости в нём ровно столько, чтобы она оставалась строгостью, не превращаясь в жестокость. Вспомните Империаду. Его действия на грани этичности, но они не переходят эту грань. - Однажды они её всё-таки перешли. - Это был не он. - Он просто носил иное Имя. - А значит – и иную судьбу. - Его методы не изменились... - Они и впрямь не самые гуманные, красивые и достойные ТИ. Знаю. Но они адекватны ситуации. Как видите, мы ещё не созрели для иных методов. Через некоторые вещи необходимо пройти, чтобы достичь иных вещей – мне ли напоминать вам об этом? - С этим я не спорю. Боюсь лишь, что эти методы неадекватны для самого брата Мёрэйна. И опасаюсь худшего. - Вы думаете, вы знаете, что адекватно для брата Мёрэйна, а что нет? – Усмехнулся магистр Альвэ. – Я вот сомневаюсь в том, что знаю это. С некоторых пор. Ашшими молча попыхивал трубкой. Магистр встал и прошёлся по кабинету, заложив руки за спину. - Видите ли, Ашшими... То, что он с собой сделал - вернее, сделал с собой и с Шэйллхэ – имеет и должно иметь необратимые последствия. И, согласно всем моим логическим выкладкам, подсчётам, анализу – ситуация могла бы быть... Даже должна была бы быть - намного хуже. - Что вы имеете в виду? - Падший Ллхаймэ не должен был возродиться. То, что принял на свою душу тот, кого мы сейчас называем братом Мёрэйном, должно было сокрушить эту душу. Ашшими молча курил, глядя на гобелен, изображающий сцену из времён Древней Фейнганы. О, как прекрасен был тогда мир! - Два потока. Два идеально чистых потока, без примесей, - Дэймонд Альвэ остановился перед гобеленом и вперил в него задумчивый взгляд. – Слить воедино качества двоих, чтобы разделить их на две идеально чёткие судьбы – это ли не гениальная идея? Один был изначально талантлив в целительстве, но чересчур импульсивен и чувствителен. Другой обладал мощным потенциалом могущества, но был слишком инертен... А когда инвокация соединила их качества и снова разделила их на две сущности – образовались две крайности. Демон и святой. Вы понимаете суть того, что тогда произошло? Чтобы дать Шэйллхэ этот ослепительно прямой путь святого, он принял на себя весь осадок, всю скверну. Он взял себе путь Хранителя Мёртвых Вод, а это – путь смерти и тьмы... Но есть одно НО, дорогой друг. Оно заключается в том, что брату Мёрэйну удалось разорвать кольцо следствий. И возродиться под новым именем. - В этом-то и дело. – Ашшими глубоко затянулся и выдохнул дым. - Он не может полностью избыть в себе свою демоническую составляющую – я это вижу. Это может быть опасно, брат. Очень опасно. - Это танец на краю бездны, согласен. - И не один срывался с этого края. - Но только один за всю историю Ордена вернулся назад. Ему удалось пережить падение, подняться по кругам Нижних миров, вновь воплотиться на Астэладе, снова пройти все Пути в этом мире и во второй раз надеть Звезду. Не стоит забывать об этом. - Но не стоит и обольщаться, - вздохнул Ашшими. – Так на чём мы остановились? – Спросил магистр Альвэ. - На моём плане. - Ах, да. И я нахожу, что это очень удобный момент, Сэйрас, чтобы сообщить вам: ваш план сродни методам брата Мёрэйна, о состоянии которого вы только что так беспокоились. И весьма сродни. - Неужели? Я не вижу ни малейшего сходства между убийством и разоблачением. - Оно есть. И в том, и в другом случае мы действуем силой. Действуем, исходя из противостояния, из разности, действуем, осуждая и обвиняя во всех грехах своего противника. То есть, действуем именно так, как действуют те, кто находится на низшей ступени эволюции. Полуживотные. Те самые "нецивилизованные" люди, которые готовы любыми способами уничтожить врага – убить или дискредитировать... Какая разница? Это мышление – мышление борьбы, мышление противостояния, мышление, подразумевающее наличие врага, - как раз то, из-за чего в Содружестве развитых рас идут споры насчёт разумности человечества и его перспектив, готовности к духовной эволюции. Мы не ТИ, если не умеем превратить войну в мир. Мы не ТИ, если, имея проблему, решаем её способом "найди виноватого и перегрызи ему глотку". - Но если нас к этому вынуждают? - Вынуждают? – Переспросил магистр Альвэ. – Дорогой друг, я вас узнаю меньше, чем вы – брата Мёрэйна. Помните тот замечательный день в преддверие Империады? Холм в предместье Страллы? Кто вынуждал вас взойти на костёр? Неужели архиепископ? Ашшими усмехнулся. - Вы оказались куда лучшим магистром, чем я. Я горжусь вами. - Не стоит так говорить, мой срок ещё не вышел. Я просто хочу напомнить, что никто никогда никого не вынуждает делать что-либо или не делать. На всё, что мы делаем, мы вынуждаем себя сами. - Но если это единственный выход? - Да неужели, Сэйрас? Леди Эрмина, брат Аэнгрин и брат Мёрэйн предлагают ещё три. Недавно я узнал, что "единственным выходом" было бы парализовать сознание Тэйсе Эрванда и вырезать верхушку националистов его руками; а также раскрыть широким массам "правду" о том, что происходит и полностью открыть информационные барьеры; или шандарахнуть по бункеру точечным ударом... И это мы ещё не знаем, что на уме у Альнары. Он редко раскрывает своё истинное мнение, а если бы и раскрыл – у него сто с лишним личностей, и столько же истинных мнений, соответственно... Видите, сколько у нас "единственных выходов", Ашшими? - Всё то, что вы перечислили, прямо или косвенно подразумевает физическое устранение нацвозов, их верхушки, их главной движущей силы... Всё это не погубит идею, а только обострит интерес к теме. Я же предлагаю вариант, который устранит сам корень проблемы. Нам надо всего лишь забросить в бункер кого-нибудь из наших. Выследить. Выявить. И похитить... Ну вы понимаете. Вы не думаете об этом? - Даже не сомневайтесь, что я об этом думал... И в первую очередь. Но я отбросил этот вариант. - И напрасно! Если только мы правы в наших предположениях... Если только нам удастся доказать это – со свидетельскими показаниями, с Текстом, который мы сможем предъявить на суде Совета – всё будет кончено! Всё! - Очень меткое выражение, брат мой. Именно – всё будет кончено... Для нас. Потому что нас тут же обвинят в проведении ментально грязной операции с попыткой дискредитировать члена Содружества, а то и в подлоге... Скажете, я не прав? - К сожалению, правы. Это риск... - На который мы не пойдём. - Что же вы предлагаете? - Мальчик - ключ ко всему. - Хоть в этом вы со мной согласны. Его нельзя оставлять в руках Кагны. - Именно. Тэйсе Эрванд – ходячее оружие. Для начала надо лишить нацвозов его общества, а потом уж… Посмотрим. Пошлите в бункер одного из своих агентов. Но не кого угодно. Самого лучшего, самого верного, такого, на кого мы можем полностью положиться. Ашшими коротко кивнул, поднялся и раскланялся. - И ещё... - Да, мессир? - Пусть этот человек всё же будет готов ко второму варианту... Тому, который мы обсуждали только что. Словом… К невероятному. - Шутите? Если в силу вступит этот вариант – человек с этим не справится. Нужен кто-то из нас. - Тем не менее, это должен быть именно человек. Так как, если невероятное всё же имеет место быть – любого из нас раскроют со всеми выходящими последствиями. Обвинение в подлоге и махинациях с Меа будет единственным ответом на наше заявление. Орден под наблюдением. - Хм... Боюсь, такую задачу я не могу доверить никому из моих агентов, - задумчиво проговорил Ашшими. - Ну-ну. У вас же был, кажется, подходящий человек? Именно такой – проверенный временем, которому мы можем всецело доверять? - Он уже много лет не у дел, и ныне практикуется лишь в изготовлении пирогов и сочинении соусов. Но можно попробовать. Экс-магистр уже направлялся к дверям, когда Дэймонд Альвэ окликнул его. - Ашшими! Никто не должен знать об этом разговоре. Сэйрас Нгаирэ Ашшими, уже положивший ладонь на полированную ручку, обернулся. - Даже ребята? - Никто. 38 Церро, Анвер Серебристый голос звонка возвестил о готовности. Помощники повара столпились возле оконца огромной духовки, но никто не смел открыть дверцу – все ждали хозяина. - Мэтр Эви, мэтр Эви! – Раздавался по кухне крик одного из поварят. Возбуждение росло, переполняя кухню, но мэтр Эви уже был здесь – шёл к плите своей лёгкой, чуть прихрамывающей походкой. Поварята с блюдами, соусами, пирамидами посуды в руках расступались, давая ему дорогу. - Пирог, мэтр Эви, - важно, церемонно, доложила старшая помощница главного повара. Мэтр Эви приблизился к дверце, долго вглядывался в полумрак духовки, изучая пышные формы выпечки и поджаристую корочку. Потом слегка кивнул. Дверца отъехала в сторону. Четверо поварят извлекли на свет пирог в форме звезды с острыми, чёткими лучами, вынесли на стол и расступились. Помощница подала мэтру Эви отточенный ножик с позолоченной рукояткой. Под любопытными взглядами мэтр Эви отрезал небольшой кусочек пирога и положил в рот. Закрыл глаза и молчал какое-то время, прислушиваясь к своим ощущениям. Кухня заворожённо наблюдала за его сосредоточенным лицом. Наконец кулинар открыл глаза и удовлетворённо кивнул. - Проба удалась, - констатировал он. – Теперь осталось воспроизвести всё так же к Ферролину. - А можно и мне попробовать? – Вдруг раздался негромкий бархатный голос. – Ждать до Ферролина я просто не могу. Все повернулись на голос и увидели немолодого (на вид примерно одного возраста с мэтром Эви) господина, стоящего в дверях кухни. Господин был одет в дорогой чёрный костюм-тройку, глаза скрыты широкими чёрными очками. Мэтр Эви смотрел на гостя так, словно увидел привидение. - Здравствуйте, сэр, - поприветствовал он запоздало. – Рад видеть вас в моём доме. И, обращаясь к остальным, добавил: - Оставьте нас с сэром Сэйрасом, пожалуйста, наедине. Переглядываясь и с любопытством рассматривая необычного гостя (мало кто не обратил внимание на прозвучавший рыцарский титул – а ведь на рыцаря Империи человек в костюме совсем не похож), работники один за другим покинули кухню. Когда она совсем опустела, мэтр Эви запер дверь на ключ и тяжело опустился в плетёное кресло. Тот, кто пожаловал к нему сегодня, разговаривал с ним в последний раз около пятнадцати лет назад. Тогда, когда поблагодарил за успешно сделанное дело и расплатился. То дело, как они и договаривались, было последним. И плата была щедрой. Через некоторое время Эви, наконец, смог открыть ресторанчик, о котором мечтал, ночуя в бесконечных отелях, отыгрывая бесконечные легенды, рискуя жизнью на спецзаданиях. За прошедшие годы он уже успел позабыть большую часть из них – за это ему тоже платили. С тех пор он много раз видел господина в чёрных очках – в Зале Собраний Вельмедерского дворца и на приватных трапезах Ордена, которые частенько обслуживал. Но с их последней встречи тот ни разу не заговаривал с ним, ограничиваясь лишь приветствием. - Как поживаете, мэтр Эви? – Осведомился гость, усаживаясь рядом за стол, в такое же плетёное кресло, как у хозяина. – Вижу, дела у вас идут хорошо. - Да, благодарение Создателю, Владычице и вам, сэр. Отведайте пирог. Ресторатор отрезал большой кусок и выложил на блюдечко. - Благодарю, - гость отломил кусочек и попробовал, после чего, довольно пробормотав что-то неразборчивое, съел с большим аппетитом всю отрезанную порцию. - Чувствую себя человеком снова, - одобрил он блюдо. – Порой за всеми делами забываешь поесть на несколько суток, а то и на октаву. - Я очень рад, сэр, что вам понравилось, - лицо мэтра Эви озарила редкая улыбка. – Это мой новый рецепт. Я сочинил его специально к празднику. Готовлюсь сделать на Ферролин нечто особенное, такое, что запомнится многим! - И не вы один, - сказал гость, вытирая руки салфеткой. - Простите, сэр? - Вся страна готовится к Ферролину, - пояснил гость свою реплику. – Но ваше блюдо, надеюсь, превзойдёт все. - Спасибо, сэр. - Мне нравится ваше заведение и ваша кухня. Кто бы мог подумать, что из вас получится лучший кулинар города! Я знавал многих, кто был уверен, что вы созданы совсем для иных занятий. - Возможно, сэр. – Настороженный взгляд мэтра Эви помрачнел. - И вы совсем не разочарованы вашим выбором, не так ли? – Гость снял очки и положил их на стол. Большие, тёмные, цвета жжёного сахара глаза вонзились в лицо хозяина. - Ни в коем разе, сэр. Вы же знаете. Всё, что мне нужно – это иметь возможность заниматься любимым делом. – Ресторатор опустил глаза на пирог, стараясь в выпеченном узоре найти спасение от глубокого тёмно-янтарного взгляда, слишком пристального и пронзительного, чтобы принадлежать человеку. - Вот как, - мягко улыбнулся гость. – А если бы кто-нибудь сейчас предложил вам одно дельце, ради которого вам пришлось бы ненадолго вспомнить свои иные таланты, и заплатил бы столько, что вы смогли бы открыть ещё пять таких ресторанов? - Я послал бы этого кого-нибудь в Шмаару, сэр, - отвечал мэтр Эви. - А если бы вам сказали, что от этого дела зависит судьба Империи? И, вообще, всего человечества? Ресторатор продолжал изучать пирог. - Я бы подумал, сэр. Господин в очках вздохнул. - Ну, а если бы этим кем-то был я и попросил бы оказать мне услугу? Мэтр Эви окинул тоскливым взглядом пирог и поднял глаза на собеседника, глубоко вздохнув. - Я бы сказал: готов служить, сэр. Что от меня требуется? Собеседник улыбнулся одними глазами. - Вы бывали в Накаве, Эви? - Может быть. Я не помню, сэр. Гость понимающе кивнул. - У вас потрясающее умение забывать, Эви. Но в том деле, в котором вы мне сейчас нужны, в случае провала не спасёт ни ваша феноменально плохая память, ни умение молчать. - Я обычно ношу с собой яд, сэр, - заметил мэтр Эви. Гость покачал головой. - Допросить можно и призрак. Для этого нужны лишь соответствующие технологии. Так что вам придётся пойти на то, на что вы уже пошли однажды. Я введу текст задания в ваше подсознание и блокирую эту ячейку. Согласны? Ресторатор побледнел, вспомнив когда-то пережитый ужас ментального контакта с чуждым сознанием, вторжение в себя чужой, намного более сильной воли. - Неужели нет другого способа? - Поверьте, - сочувственно сказал его гость. – Если бы был, я предложил бы вам его. Мэтр Эви глубоко и шумно вздохнул, потом закатал рукав рубашки, обнажив жилистое запястье и положил руку на стол ладонью кверху. Зажмурился. - Валяйте, сэр. Гость не спеша снял бархатную перчатку и положил руку на дрогнувшую ладонь ресторатора. Если бы в эту минуту кто-нибудь зашёл на кухню, он стал бы свидетелем странной картины: двое немолодых мужчин сидят неподвижно и молча за столом, один держит другого за руку, лица при этом у обоих сосредоточенные и отсутствующие одновременно. Но длилось это недолго. Через несколько мгновений гость мэтра Эви убрал руку, а выражение лица ресторатора снова стало осмысленным. - Рад, что мы с вами договорились, - сказал гость, надев свои чёрные очки и словно продолжая как ни в чём не бывало прерванную беседу. – Удачи. - Спасибо, сэр, - мэтр Эви встал из-за стола, чтобы проводить его. – Я чувствую, она мне понадобится. - Хороший пирог, - кивнул господин в очках. - Откуда вы знаете? Вы же так его и не попробовали… - Удивился ресторатор. Гость тепло улыбнулся. - Но я не сомневаюсь в ваших способностях, друг мой. Мэтр Эви закрыл за ним дверь и снова запер её на ключ. Потом подошёл к огромному духовому шкафу и открыл дверцу. Зеркальные внутренние стенки шкафа слегка искажённо отразили облик хозяина. Мэтр Эви залез внутрь – шкаф был таким огромным, что он вполне умещался в нём в полный рост. Его палец нашёл еле приметную сенсорную панель, с виду неотличимую от прочей зеркальной поверхности, и вычертил на ней сложную витую фигуру – иероглиф Коэн. В тот же миг задняя панель шкафа отъехала в сторону, обнажив проём в стене. Ресторатор шагнул в него и оказался в колодце узкой винтовой лестницы, ведущей вниз. Здесь было темно, но, спустившись до конца лестницы, он щёлкнул старинным выключателем, и подвальное помещение осветилось тусклым, пыльным светом. Лампы были электрические: несколько кварталов на набережных всё ещё пользовались этим устаревшим видом энергии, их обслуживала небольшая ветряная электростанция за городом. Мэтр Эви внимательно окинул взглядом оружие, висящее вдоль стен, подошёл к столу и поочерёдно выдвинул ящики, полные замысловатых устройств. И не спеша принялся выбирать среди них подходящие. 40 Церро – 1 Ферро, Накава Поезд прибыл в Накаву вечером 40 Церро. Морис и его мать сошли на вокзале в незнакомом, огромном и неприветливом городе, и только здесь Морис понял, что совершенно не представляет, что делать дальше. Изначально он думал обратиться в местную полицию или службу частного розыска с запросом отследить сообщения Тэйсе в локальном информационном поле Накавы по его ментальному портрету. Парень сменил имя, но частоту вибраций илипа не сменишь - ментальный образ, как и код ДНК, останется с тобой на всю жизнь... Если только ты не сможешь каким-то образом изменить свою личность настолько, чтобы вовсе выйти за её пределы. В поезде Морис думал, что единственной проблемой в Накаве будет найти проводника. На деле выяснилось, что проводник – это как раз единственное, что раздобыть в этом городе просто. Куда сложнее оказалось со всем остальным. Несколько часов ушло на то, чтобы отыскать отель: забронированный из Анвера номер оказался занят. Выяснилось, что в других гостиницах тоже аншлаг: по неведомой Морису причине накануне Ферролина Накава стала самым популярным городом Империи, создавалось впечатление, будто сюда съехался весь Шаржанский Предел... На улицах царило нездоровое оживление. То там, то здесь попадались большие компании развязной, хамоватой молодёжи, многие из молодых людей были бритоголовыми. Что-то странное приключилось с модой: одета молодёжь была по-разному, в вещи разных фасонов и стилей, но в цветовой гамме одежды преобладали серый и красный цвета. На всех перекрёстках, а то и прямо на улицах, сидели торговцы, разложив товары на столиках и ящиках, как в старые времена, и повсюду слышалась брань: покупатели препирались из-за цены и качества товаров. Морис с неприязнью отметил, что полиция явно сквозь пальцы смотрит на эти нарушения. Но самым главным, что отличало Накаву, оказался язык. В других городах Империи не было такого, чтобы непонятная местная речь предпочиталась на улицах всеобщему имперскому. В поисках приюта на ночлег путешественников угораздило заблудиться в лабиринте чужого города: во многих местах имперские названия улиц были стёрты или замазаны, остались только указатели на шаржанском языке; по виртуальным картам ориентироваться было сложно: многоярусные улицы для приезжего были все на одно лицо, а многочисленные гиды охотно предлагали рассказать о достопримечательностях Столицы Степей, об истории Шаржанской культуры, продать парочку сувениров, организовать участие в исполнении национального обряда – но на просьбу просто указать дорогу направляли приезжих заведомо не в ту сторону. Когда поздно вечером путешественники наконец расположились в номере (пришлось выложить кругленькую сумму за люкс, всё остальное было занято), не было и речи о том, чтобы начинать поиски на ночь глядя. Однако утром мистера и мадам Эрванд ждало большое разочарование: все поисковые агентства отказали им в сотрудничестве, называя самые дикие и невообразимые причины, а в полиции их и вовсе не пожелали слушать, объявив, что дело Тэйсе Эрванда заморожено. - Сейчас самое время пропавших молодых людей разыскивать, - многозначительно бросила им вслед секретарь. - когда такое происходит. Советую вам быть осторожнее здесь, в Накаве. Не покидайте отель сегодня вечером. "Происходило" действительно неладное. Возвращаясь в отель, Морис заметил, что с улиц почти исчезли прохожие - даже вездесущие частные гиды и нелегальные торговцы куда-то подевались. Зато всё чаще встречались группы крепких, грубых молодых людей. Наряды полиции, явно усиленные, патрулировали город. Что всё это значит, путешественники поняли, только оказавшись в отеле: на проекционном экране передавали обращение Императора. - Дорогие соотечественники! Ввиду сложного ментального климата в Империи, мы обращаемся к вам с просьбой - не устраивать первого дня месяца Ферро празднеств и церемоний. По возможности, не покидайте ваши дома. Не давайте больным пищи для обострения болезни. Обезопасьте себя и своих близких! Солнце клонилось к закату. Начинался вечер Ферролина.