Бремя Милосердия

4 Ферро, Анвер Над городом занимался рассвет. Белоснежными казались здания и мосты на фоне неба, сине-лилового со стороны уходящей ночи. Городские улицы затоплены народом. Над толпой плывут транспаранты: "Смерть Шаржану", "Долой Содружество!". Император вышел и остановился на верхней ступени белой лестницы. Толпа беснуется. Толпа напирает на кордоны гвардейцев внизу. В толпе может запросто оказаться убийца. Расстояния, на котором задерживают людей, вполне хватит, чтобы его достала пуля... Случайно ли это?.. Он больше не чувствует страха. Ни перед пулей, ни перед толпой. Ни перед самим собой... Ему всё равно, что с ним будет. Он пришёл сюда, чтобы говорить – говорить со своим народом. Он не представлял, как говорить перед толпой вживую, на открытом воздухе, без трансляции через ТРИП, которая выводит речь на все проекционные экраны горда. Но всё же набрал в грудь воздуха и заговорил. - Граждане Империи! – Утренний ветер развеял его голос, немного усиленный допотопным электрическим устройством для увеличения звука, и ему показалось на миг, что его не услышит никто, кроме него самого... Но он всё же продолжал, глядя на разноцветную толпу. – Сегодня мы собрались в трудный час – но не скажу, что в недобрый. Говорите! Чего вы хотите от своего Императора, граждане Империи? Толпа на минуту примолкла. Этого никто не ожидал. Ожидали цветистых и пустых речей, призывов разойтись, туманных обещаний – но не вопросов. - Войны! – Послышались наконец разрозненные крики. – Смерть Шаржану! – Свободы от диктата Чужих! - Долой произвол Содружества! - К суду - убийц! - Уничтожить Тень, пока она не уничтожила нас! - Хорошо! – Воскликнул Император, и толпа умолкла как по команде, вся обратившись в слух. – Хорошо. По вашей просьбе, граждане Империи, я отдам приказ о применении оружия. Как только будет восстановлено оборудование Информационного центра, произойдёт удар. По людскому морю понёсся рокот: ближние передавали дальним, что говорит глава государства. Необычность ситуации завораживала всех – этот утренний митинг, отсутствие меасвязи, в миг отбросившее город во времена средневековья, первое лицо страны, которое вещает со ступеней собора, обращаясь прямо к своему народу... - Но я должен вам напомнить, граждане Империи, - продолжал Император, когда рокот приумолк. – Любое применение оружия повлечёт за собой применение другого оружия – более мощного. Наши Соседи не останутся в долгу. Знаете ли вы, граждане Империи, что применение оружия, которым располагают стороны, приведёт к гибели нашей цивилизации? Толпа, и без того затихшая, умолкла вовсе. - Я задал вам вопрос, граждане Империи, - возвысил голос Император. – Знаете ли вы о последствиях, к которым приведёт вооружённый конфликт с учётом современного уровня прогресса науки и техники? Я жду ответов. Толпа молчала. Многочисленные руки, поначалу воздетые вверх, теперь опустились. Тогда Император шагнул вперёд и начал спускаться по лестнице. Множество глаз изумлённо следили за его действиями. Он остановился в одном лестничном пролёте от кордона, словно музыкант на сцене перед зрительным залом. - Вы – протянув руку, указал он на кого-то в толпе. Это был мужчина, державший теперь опущенный транспарант с надписью "Смерть Шаржану". – Вы знаете об этих последствиях? Все стали озираться, ища глазами человека, на которого указывал Император. Мужчина оглядывался по сторонам, кажется, с явным желанием убраться отсюда подальше. - А вы? – Император перевёл указующий жест на дородную женщину с ребёнком на руках. – Вы знаете, что ждёт человечество в этом случае? Женщина опустила глаза, делая вид, что обращаются не к ней. - Может быть, вы? – Император обратился к парню в первом ряду перед кордоном. – Может быть, вы расскажете, что произойдёт, если будет применено оружие массового поражения? Что-что? Не слышу вас... Да. Всё верно. Произойдёт глобальная катастрофа. Последние слова Император произнёс громко, глядя в толпу. Толпа молчала. - В одночасье погибнут не все, - произнёс Император. – Выживут наиболее богатые и влиятельные граждане страны. Они купят себе место в глубоких бункерах, обеспечат себе и своим семьям средства к существованию. Вы, – он снова указал на мужчину с транспарантом, - относитесь к их числу? Может быть, вы? – Перст Императора переметнулся к другому лицу. – Вы? Вы?.. И тут раздался чей-то одинокий крик в толпе: - Да здравствует Император! Император вскинул голову и обвёл людское море широким жестом руки. - Семьдесят процентов из вас будут мертвы после первого удара Тени. Остальные будут обречены на ад. Этот ребёнок, - он снова указал на дородную женщину, держащую дитя, - никогда не вырастет. Этот молодой человек никогда не реализует свои планы и мечты. Писатель не напишет свою книгу, изобретатель не подарит миру своё открытие, старик не увидит внуков. Граждане Империи! Ответьте мне – нужно ли вам это? Если да – я отдам приказ! Вразнобой послышались возгласы. Громко заплакал ребёнок. Кто-то опять закричал: - Да здравствует Император! И несколько голосов подхватили крик. 4 Ферро, катакомбы под Накавой Каменный пол. Леденящий холод выстуживает внутренности. Пронизывает тело, не защищённое ничем, кроме рваной окровавленной одежды. Заставляет дрожать. Боль. Боль чем-то сродни холоду: она занимает собой всё, она не даёт думать, она лишает всех чувств. Он лежит, свернувшись на полу, в углу подземного каменного мешка – часть дальнего бункера Убежища отвели под карцер. Высокая честь. Всех остальных пленников держат в темнице форта. Он не знал, сколько его били. В какой-то момент он отключился, и пришёл в сознание уже после – от холода и невыносимой боли… Но мучительнее всего были не побои. - Это правда? Скажи мне, это – правда?!? Она пришла в карцер вскорости после того, как он очнулся, истекающий кровью, пытаясь осмыслить, что произошло. Она смотрела на него глазами, полными ужаса, и плакала, мелко трясясь. Он полз по полу, мучая избитое тело каждым движением, - полз к ней. Ему было невыносимо видеть, как она плачет. - Прости, - проговорил он разбитыми губами. – Прости, я не знал, что всё так выйдет. Не плачь. Я что-нибудь придумаю. Всё будет хорошо... - Что? – Она уставилась на него сквозь слёзы. – Что ты вообще несёшь? Я задала тебе вопрос, ты слышишь, скотина? Я спрашиваю у тебя – это правда?! - Что – правда? – Его мысли путаются. Всё происходит так быстро. Что-то кажется бредовым сном, что-то – кошмаром наяву. Революция... Уличные бои... Информационный центр... Морис... Вино... Мать... Джейми Эрванд – не его отец... Мать... Красивая ламбитка... Кровь... - То, что ты – треклятый ламбит!!! – Девушка орёт, срывая голос, прижимая к щекам руки с острыми ноготками. Она похожа на взбесившуюся кошку... Как это перекошенное лицо могло казаться таким красивым? Это не Куля... Не Кулердина – девочка-мечта из старинной саги... Нет... Это не может быть она. Та – другая. Ласковая... Нежная... Еловые лапы над снежным сугробом. Податливое тело в его руках. "Я люблю тебя, Гром".. - Куля. Послушай... - Я ничего не хочу слушать!!! Ты ламбит! Ламбит!!! Я не поверила, когда мне об этом сказали! Я не верила даже тогда, когда все стали говорить об этом! Даже когда тебя схватили, я пошла к кагану, я думала, что это всё – ложь, недоразумение... Я просто не могла поверить в эту мерзость!!! Но теперь я вижу... Твоё молчание, твоё лицо говорят сами за себя! О, Боги!!! Боги, боги!!! За что?! Боги!! Я трахалась с тобой!!! Я позволила тебе прикасаться ко мне!!! - Подожди... Послушай... – Он подполз, пытаясь дотянуться до её ноги. - Отвали от меня! – Её вопль перешёл в визг, она с силой пнула его ногой в лицо и отскочила назад, подальше. – Не смей прикасаться ко мне!! Не смей меня трогать!!! - Ты с ума сошла?! – Он наконец сорвался на крик. – Куля, ты подумай, о чём ты говоришь? Те, кто сказал тебе, что мои родители - ламбиты, должны были знать, что я НЕ ЗНАЛ ЭТОГО до последней минуты!! Ты слышишь? Я НЕ ЗНАЛ! Как я мог обманывать тебя, если сам не знал правды!? В чём я был с тобой нечестен, скажи? - Мразь!!! – Девушка сжала кулаки и внезапно бросилась на него. – Гнида, урод!!! Рыдая, она била его руками и ногами. Он, даже не закрываясь, плакал, уже не в силах сдерживать слёзы. А она норовила вцепиться ему в лицо, достать ногтями до глаз... - Ты испортил меня!! Твоё поганое семя побывало во мне – лучше бы меня вываляли в канализации, лучше бы меня изнасиловала толпа подонков из подворотни!!! Как мне теперь отмыться от тебя?! Кто меня теперь возьмёт такую?! Боги, боги!!! Что же мне теперь делать, ведь все знают, что я трахалась с недочеловеком! - Ты говорила, что любишь меня. - Будь проклят тот день, когда я это сказала! Будь прокляты мои губы за то, что произнесли это!!! Я же думала, что ты – нормальный!!! Как я могла знать... Как же я могла знать?! Что ты на самом деле – урод, отродье порченой крови! - Каким бы я ни был, но я любил тебя... На самом деле... Любил... Послушай, давай поговорим... - Заткнись!!! Ты не имеешь права говорить со мной, ламбитский выродок! Ты не имеешь права даже смотреть на меня! Я не хочу больше видеть тебя! Не хочу помнить о том, что ты был в моей жизни! Всё, чего я хочу, это чтобы ты сдох в мучениях, чтобы твоя поганая кровь вся вылилась из твоего тела!!! Будь ты проклят!!! Её голос, выкрикивающий проклятья, звенел у него в ушах ещё долго после того, как она оставила, наконец, его одного. Он лежал на каменном полу и рыдал – пока очередная группа бойцов Национального Возрождения не вернулась с вахты и не пришла навестить ламбитское отродье. Он свернулся на полу, защищая руками голову, когда его бил ногами Гагжа. Его друг Гагжа, с которым он делил палатку, с которым ел, бывало, из одной плошки. Гагжа, который называл его братом, с которым они дали друг другу клятвы нерушимой верности и взаимовыручки... Гагжа бьет его по сломанным рёбрам, его лицо искажено ненавистью, налитые кровью глаза похожи на глаза бешеного быка. А перед затуманенным взором совсем другая картина – Гагжа, ударяющий лезвием по ладони... "Будь же воистину моим братом перед богами отныне и навсегда!" Алая кровь на снегу... - Я же был твоим братом, - шепчет он. – Я был твоим другом... Что изменилось? Что изменилось во мне? - Ты смотри, философ нашёлся! – Ещё один знакомый голос. Тролль стоит в стороне, ухмыляясь, наблюдая за происходящим. – Эй, парень! У тебя какие-то проблемы? Ты хочешь об этом поговорить? – Глумливо спросил Тролль и захохотал. - Заткните рот этой ламбитской мрази! – Орал Гагжа. – Я отучу тебя разговаривать с благородными, свинья! Ещё одно слово – и я твой поганый язык вырву, чтобы не осквернял добрую шаржанскую речь. - А он тебе будет письма писать, - хохотал Тролль. – С объяснениями в любви. Теперь, когда он узнал о себе всю правду – пора менять ориентацию... Гагжа, услышав это, ещё больше рассвирепел и особенно жестоким ударом врезал ногой по лицу Тэйсе. Тэйсе выплюнул выбитые зубы и захрипел, захлёбываясь кровью, желая только одного – отключиться. Боги, боги... Бог... Создатель... Великая Мать... Светоносный... Сакримы... Духи... Кто-нибудь! Если Вы слышите – дайте потерять сознание. Пусть они изобьют до смерти... Пусть... - Отставить. Сухая команда. Знакомый голос. Халок. - Хотите убить его раньше времени? Забыли, что он нужен живым и в рассудке? Холодная вода в лицо. Высокая тень затмевает электрический свет. - Итак, ламбит. – Халок совершенно спокоен. Он здесь единственный, кто не орёт, не глумится, не проклинает и не бьёт его, кто готов говорить с ним. - К нашей досаде, но к твоему счастью, мы не смогли найти меатрекер с записью рефлекторной программы, который был при тебе в инфоцентре. Это – единственная причина, почему ты до сих пор жив. Поскольку программа в твоей голове. Сейчас ты получишь меатрекер. Ты запишешь программу рефлектора снова. Это – твой единственный шанс остаться в живых. Халок вытащил из кармана новенький меатрекер, взял безвольную руку Тэйсе и вложил прибор в ладонь. Тэйсе посмотрел в спокойное лицо халока. Сжал прибор в ладони и со всей силы, какую только смог найти в избитом теле, швырнул хрупкий прибор об стену. Разбитые губы никак не хотели разлепляться, сломанная челюсть не шевелилась... Но он всё же выговорил, как мог, то, что хотел сказать. - Да пошёл ты. - Значит, так, - произнёс халок. – Ну что ж... - Мы научим уму-разуму этого ламбита, - прорычал Гагжа. – Мы вытрясем из него всё, мой халок! - Нет, - сказал халок. – Никаких побоев больше. Мы заставим его делать то, что нужно. 4 Ферро, форт под Накавой Каменный пол. Холодные плиты. Черноволосый человек лежит ничком, распростёршись в пыли. - Единый, - шепчет он. – Ты, что превыше всех явлений Себя, ты, Который всё ведаешь, который явлен во всём, оставаясь вне. К Тебе сейчас обращаюсь – не отвергни! Дай мне исполнить то, что назначено мне – исполнить верно и должно! - Тебе пора, Мёрэйн. Поднимайся. Мёрэйн быстрым движением встал на ноги. Во входном проёме каземата стоял Ашшими. - Ему, чтобы слышать тебя, пары слов достаточно. Нечего разлёживаться на камне. – Тон бывшего магистра был лёгким, но руку на плече Мёрэйна в приветственном жесте он задержал дольше, чем это бывало всегда. Мёрэйн почувствовал исходящую от горячей ладони силу и попытался взять себя в руки, перебарывая смятение, царящее внутри. С того момента, как они только приблизились к форту, его сознание сдавило ощущением царящей вокруг ненависти и боли. Он слышал, осязал, вдыхал гнев, ярость, скорбь и отчаяние и чувствовал, как в ответ в нём поднимается нечто огромное, тёмное и страшное. То, что не от природы людей, но от природы другой – не знающей ни жалости, ни доводов рассудка, то, что смотрит очами Тёмного Лика Матери. Он не должен дать этому волю. Он не должен ни во что вмешиваться – что бы он ни увидел на форте. Сейчас он не имеет права подчиниться меарийской природе – откликаться на боль, на жестокость, на призыв о помощи, на безмолвную мольбу. Он не имеет права помешать тем, кто творит расправу над пленниками. Он должен пройти по бункеру так, будто он не видит, не слышит и не чувствует происходящего. Потому что у него только одна цель. И любое неверное движение, любое прикосновение к Меа выдаст его присутствие, обрекая на провал… Какова вероятность, что он выполнит задачу, а не сорвётся сейчас, когда стихийное начало его души выходит из-под человеческого контроля? К своему ужасу, он понимал, что небольшая. Но назад пути не было. - Я не стал будить Шэлле. – Ашшими пристально посмотрел в глаза Мёрэйну, оценивая его внутреннее состояние. - Как он? - Как он? – Ашшими усмехнулся. – Ты бы лучше спросил, как Эви, из которого он вытащил работающий меатрекер – тот додумался проглотить устройство Тэйсе, чтобы рефлекторная программа не досталась Кагне – а потом ещё всю ночь ковырялся в его мозгах, восстанавливая сознание после нейродеструктора. - Ну и как? - Повезло. Деструктор был на рассеянном режиме – иначе даже Шэйллхэ не вернул бы ему способность полноценно мыслить. - Я рад. Он хороший агент. За этим разговором они миновали подземелья форта. - Мы спускаемся в нижний туннель и ждём, - ещё раз обозначил план Ашшими. – Ты, проникнув в бункер, первым делом открываешь шлюзы. Потом берёшь резидента. Ни на что не отвлекаешься! Не прикасаешься к Меа – забудь, что ты меари, действуй, как обычный человек. Если в Тени узнают, что в бункер проник кто-то из нас, - это провал, помни. Мы, как только вода спадает, идём на штурм. Это займёт как раз такое время, которое потребуется тебе на захват. Мы штурмуем бункер, разбираемся с нацвозами, вытаскиваем тебя с добычей, Альнара тотчас же связывается с Советом Содружества. Всё. Орденская группа захвата уже ждала в нижнем туннеле, возле лестницы, уходящей в затопленную часть. От группы отделился и подошёл к нему высокий немолодой человек в военной форме. Мёрэйн, уже переключившийся, было, с меарийского восприятия на человеческое, всё равно узнал ментальную суть Альнары. - Иди сюда, бестолочь. – Альнара прижал его к груди, хлопнув по спине. - Вот. На всякий случай возьми-ка это. И сунул за пояс Мёрэйну пару непонятных устройств. - Теневое оружие? – Мёрэйн с сомнением посмотрел на дипломата. – Нэррс, я же даже не знаю, как этим пользоваться... Альнара остановился, круто развернул брата за плечи, взял его за руку и сжал ладонь. Мёрэйн вскрикнул: у него потемнело в глазах, невыносимо сжало виски. Нечто ворвалось в него, вкручиваясь, как сумасшедший вихрь. В свихнувшейся памяти замелькали разнообразные непонятные картины, странные места и ещё более странные существа, какие-то цифры, схемы, таблицы, карты, базы данных... Когда всё закончилось, Мёрэйн молча осел на пол, обхватив голову руками. - Теперь знаешь, - коротко сообщил Альнара. - Нэррс, я сейчас проблююсь... - Прости. На нежности не было времени. - Я не об этом. Ты что, память всех своих сотни с лишним сущностей в меня закачал?! - Нет... Ты бы не выжил. Закачал только то, что касается Тени. Но без фильтрации данных. Так что, не удивляйся, если временами будешь говорить на странных языках и выдавать формулы ДНК других рас. - Хизз... - Зато у тебя в голове полная карта лабиринта. И инструкции ко всем видам оружия, с которыми ты можешь столкнуться. И полный набор просчитанных вариантов действий на все предвиденные и непредвиденные случаи... - Уймись, Нэррс. Вечно строишь из себя умника. - А ты – героя. Давай-ка не задерживайся там. Мёрэйн кивнул и чуть помедлил – лишнюю минуту. Этого хватило, чтобы в туннель вбежал Шэйллхэ и обнял его. Мёрэйн сжал его руку. - Если я не совладаю с тем, вторым, и провалю миссию – это будет подтверждением того, что я не смог, - прошептал он, глядя в зелёные глаза брата-близнеца. – Что эта ноша, - его пальцы прикоснулись к Звезде на груди, - всё же слишком тяжела для того, кто уже однажды сорвался. Поэтому прошу: что бы ни случилось дальше, - запомни меня таким... То есть... Братом Мёрэйном. Потом развернулся и бесшумно скользнул в тёмную воду. 4 Ферро, Анвер - Когда-то прежде, - теперь Императору приходилось возвышать голос, чтобы перекрикивать толпу, - мы шли на войну, чтобы выжить. Мы шли на войну, потому что не было выбора, потому что иначе нас бы уничтожили. Мы были готовы к боли, и разорению ради того, чтобы выжили наши дети – вот зачем солдаты уходили на войну. Но эти времена остались в прошлом. Новый мир – иной. Война в нём больше не означает борьбу за жизнь. Война в нём означает смертный приговор самим себе и всему, что мы знаем и любим. Император говорил, а заря разгоралась над городом. - В новом мире нет места вражде и розни, нет места "нашим" и "вашим". Для таких игр мир стал слишком тесен. Из таких игр мы выросли. Последняя война уже дала увидеть, какое зло происходит от идеи розни и отрицания общечеловеческого единства – общемирового единства! Неужели же вы хотите, чтобы кошмар повторился?! Последняя война уже показала нам всем, что происходит, если кто-то решает, что он вправе отнять у другого его свободное видение мира, его личную истину - чем бы эта истина ни казалась, какие ни носила бы имена! Осуждая националистов – не идёте ли вы по их же пути? Требуя расправы над преступным государством – не повторяете ли лозунги тех, кого ненавидите – но лишь с другими именами?! Обвиняя "Чужих" в интригах против нас – не вызываете ли сами их отторжение к нам, не провоцируете ли их на то, чтобы остерегаться нас, считать нас враждебными? Не вынуждаем ли мы их сами таким своим отношением на то, чтобы наши Соседи по планете сторонились нас? Остерегались нас? Ненавидели нас? 4 Ферро, катакомбы под Накавой Он бешено пляшет, топча ногами пламя. Пламя охватывает его, цепляется за ноги... Он танцует. В дыму, на пепле, танцует с дикой болью в ступнях... Он танцует в пламени... Что это за огонь? Откуда?.. Он не может вспомнить. Огонь повсюду. Горят поля. Горят долины. Горят деревни и города. Горит весь мир. А он пляшет – среди пылающей ржи, над пропастью. Он – маленький мальчик в дурацком колпаке, с беспечной улыбкой блаженного. Он жонглирует цветными мячиками, подбрасывая и ловя их в безумном танце. Мячиков ровно двадцать один. Он смеётся, глядя эти на разноцветные мячики, и они на глазах у него превращаются в окровавленные сердца. Он жонглирует окровавленными сердцами, и бежит, бежит к краю пропасти в дурацком колпаке... А пламя кусает за ноги. - Он уже почти рехнулся, по-моему. Голос Большого Жёлудя вывел Тэйсе из спасительного бреда, в который он провалился, и он снова застонал от нестерпимой боли. - Будешь записывать рефлектор? – Лицо халока нависло над Тэйсе. – Будешь записывать рефлектор?! - Нет... – Прохрипел парень. - Продолжайте. И снова боль. Ему казалось, что не может быть боли сильнее той, которую он только что испытывал под пытками, но он ошибался. Гагжа, который с таким рвением помогал ему рубить дрова и разделывать туши, теперь с таким же рвением заставляет его тело выкручиваться, дёргаться и биться от боли. Нет. Теперь они не получат рефлектор. Он больше не будет играть по их правилам. Пусть останутся с носом. Пусть делают с ним что угодно… Что угодно… Что угодно. Всё тело вопит от боли. Он харкает болью... Его тошнит болью. - Продолжайте! – Голос халока. - Рефлектор нужен Революции. Сегодня. Эваш Сюрери ли!! - Эваш Сюрери ли!!! – Отзываются рыком несколько голосов, и сейчас, сквозь туман боли, этот рык в ушах Тэйсе звучит как звериный. 4 Ферро, Анвер - Вы хотите войны, граждане Империи... Заря разгоралась над Анвером, и проснувшийся ветер развернул голубые знамёна на высоких шпилях. - Так я призываю вас на битву! – Гремел над городом голос Императора. - Я зову вас на войну – на войну за единственный для человечества шанс остаться в живых и процветать! Этот единственный шанс заключается в том, чтобы стать выше любой идеи неравенства, любых доказательств чужой неправоты! Наш единственный шанс – бороться, однако бороться не друг с другом, но с самими собой. Со своими попытками осуждать другого, превознося себя. Мы должны бороться с привычкой делить всех на правых и неправых, на своих и чужих. Мы должны доказать, что мы превзошли это! Что мы подлинно цивилизованные существа – тогда, и только тогда мы будем достойны уважения, мы забудем о страхах и призраках войны. Старый мир был миром огня и меча. В Старом мире Добро и Зло могли сойтись в поединке на поле боя. Новый мир не таков, и сегодня, чтобы крушить Зло, нам нужны не мечи и пушки – нам нужно нечто новое. Нам нужны рукопожатия и диалоги, нам нужно уважение к иному пути, нам нужно умение принять чуждое. Это будет война – но такая, какой ещё не видел человек! Ибо это не война народов, не война ценностей, не война "добра" со "злом". Новая война – это не война праведных мечей против неправедных. Новая война – это война Милосердия против Меча. Это война любви против ненависти. Эта война не против – но война за! Ибо в мире нет зла, кроме попытки навязать другому свою точку зрения, а если это не получается – отмежеваться и объявить другого злом. Нет зла выше этого, нет зла кроме этого. И когда это утверждение станет для каждого столь же естественным, как утверждение о том, что он имеет право дышать, любить, быть счастливым – только тогда окончательно истают призраки вражды. Только тогда человечество шагнёт в по-настоящему Новый Мир, где оно будет не просто разумной расой, а высоко развитой цивилизацией, достойной будущего. За него, за такое человечество – слушайте меня – я сегодня поднимаю боевое знамя! Я зову вас на битву за эту новую цивилизацию – цивилизацию будущего! На битву между старым человеком и новым человеком! Между мыслящим животным и подлинным творцом своей судьбы! Между "человеком разумным" и человеком трансцендентным! Эту битву не выиграть в одиночку. В ней не победить, вводя законы и издавая указы. Мне понадобится помощь каждого из вас. КТО ПОЙДЁТ ЗА МНОЙ?! 4 Ферро, катакомбы под Накавой Он терял сознание несколько раз. Они делали ему уколы. Они давали ему лекарство, поддерживающее работу сердца. Ему не позволяли умереть от болевого шока, отключиться, уйти в спасительное забытьё. Он не знал, сколько его пытали. Ему казалось, что прошло несколько дней… Или недель? Вечность. "Вот что такое Вечность, - воспалённые обрубки мыслей пульсируют в бреду. – Теперь я знаю…" - Почему ты не соглашаешься? Как только ты согласишься, тебя не будут больше пытать. – Знакомый голос, знакомый до боли... До боли. Какие точные слова... Котелок, висящий над огнём... Вкусная похлёбка из свежей рыбы. - Почему ты так упёрся? – Повторяет Большой Жёлудь. – Тебе всего лишь надо записать заново программу, воспроизвести тот код, который ты уже придумал. Это – всё, чего от тебя хотят, единственная причина, почему тебя пытают. Если ты сделаешь это для Кагны – все забудут о том, что ты ламбит, потому что ты поможешь Кагне. Ты будешь жить! Тебя больше не тронут… - Я тебе не верю. – Язык не слушается, но он находит в себе силы говорить. – Кагна не оставит меня в живых, получив своё. И лучше я умру, оставив её ни с чем. - Ты ошибаешься, - Большой Жёлудь усмехается, нависая над его распластанным телом. Сейчас они в каземате одни – Гагжа пошёл передохнуть... - Ты сильно ошибаешься. Глаза Большого Жёлудя пусты. Нечеловечески пусты... Боль... Она открывает странные двери. Она даёт вдруг увидеть сокрытое, неприметное под канвой привычной реальности. Нечто такое, чего не замечал в обычной жизни. А ведь у этого парня всегда были пустые глаза... - Твоя формула всё равно станет известна Кагне. Только куда более мучительным для тебя способом. Потому что у тех, кто хочет, чтобы Кагна победила, есть устройства, позволяющие считывать информацию с сознания умершего. - Что ж ты раньше-то эту хрень не применил? - Шепчет Тэйсе. – Если она у тебя есть? - Она есть не у меня. Но у тех, кто заинтересован в том, чтобы рефлектор оказался в руках Кагны. По моей просьбе каган лично поставил меня руководить дознанием. Так что, я позабочусь о том, чтобы гибель твоей биологической оболочки была максимально долгой и мучительной. Так как именно это необходимо для того, чтобы твой сэйдам не покинул твой труп сразу же, а остался в плотном информационном слое, где с ним можно будет работать. Потому что боль, особенно сильная, привязывает сэйдам к телу, к материальному миру, не даёт ему улетучиться и освободить ти для нового перевоплощения. Когда ты умрёшь – а это случится после длительных мучений – я помещу твой сэйдам в информационную капсулу и доставлю его в Тень. Там из твоей посмертной памяти вынут все формулы, коды и пароли. Программу запишут на меатрекер. Кому надо – позаботятся о том, чтобы этот меатрекер оказался у кагана. Например, его найдёт девушка Кулердина в твоих вещах, и решит, что это тот самый прибор, с которым ты ходил на штурм информационного центра. Она удивится, почему его не нашли раньше, но не придаст этой странности значения. Люди не склонны придавать значение мелочам, когда результат им на руку. В Кагне обнаружат твой обезображенный труп и не удивятся, что мальчишка Большой Жёлудь исчез: решат, что он переусердствовал с пытками и бежал от неминуемого наказания в подземный лабиринт через Заднюю Дверь. Однако очень скоро все забудут и о нём, и о тебе, потому что в их руках будет рефлектор. Таким образом, даже если слова, которые сейчас произносит Император, предотвратят войну, наша цель будет достигнута – ваш вид перестанет угрожать будущему нашей прекрасной Планеты. Тэйсе смотрит на того, кого он называл другом... Смотрит во все глаза. - Ты думал, всё так просто, да? – Большой Жёлудь - парень с пустыми глазами – смеётся нечеловеческим смехом. - Глупые дети-переростки заигрались в оружие и им удалось в одночасье развалить великую Империю? Ты туп, как и все представители твоей расы. В мире есть те, кто приглядывает за своими соседями. Особенно если эти соседи – ущербные полуживотные, извергающие в информационное пространство нашего мира кучи ментальных отходов, не думая о том, как вся эта отрава скажется на Планете и на других её обитателях. Мы ненавидим вас. Мы презираем неполноценных существ, которые только и грезят тем, как использовать ресурсы Планеты, обеспечивая себе комфорт, богатство и власть, которые могут изуродовать её своими войнами, технологиями или чрезмерной эксплуатацией. Мы не допустим этого. - Мы? – Шепчут разбитые губы Тэйсе. - Вы называете нас Тенью, - Парень-кашевар улыбается своей улыбкой весельчака, в которой – Тэйсе понимает это только сейчас – всегда было что-то от раскрашенной куклы... – Вы думаете, что мы ваши враги. На самом деле мы оказываем вам великую услугу тем, что избавляем от позора нести бытие такой отсталой, несовершенной и бесперспективной расы, какой вы являетесь. Вы – мусор вселенной. Чтобы убедиться в этом – достаточно просто посмотреть на себя. Проанализировать свою историю. Внимательно рассмотреть человеческую натуру, всё то, что движет ею. Только человек готов не задумываясь предать своего собрата ради собственной безопасности или ради выгоды. Только человек способен сознательно причинять боль другому существу и наслаждаться этим. Только человек способен унижать другую душу ради чувства собственной значимости. И, самое главное, - только человек способен гадить в доме, где он живёт, оскверняя всё, к чему прикасается. Воду, воздух, землю, но хуже всего – Меа, душу мира. Своими алчными, злобными, ненавистническими, унылыми, гневными и больными помыслами человек засоряет информационные поля Планеты, и даже не задумывается о том, что от этого болеет весь мир! У таких, как вы, нет права жить рядом с разумными существами. К сожалению, не все развитые расы Содружества согласны с этим. Кое-кто против. Кое-кому надо доказать, что вы опасны. Для этого пришлось вскрыть нарыв. Проще всего оказалось использовать тех представителей вашей расы, которые консервативны, ретроградны и стремятся жить в соответствии с устаревшими ценностями. Они с усердием, которое ярко иллюстрирует все наши тезисы о человеческой безнадёжности, реставрируют всё то, что в прежние века было свидетельством человеческого дикарства, зависимости от животных инстинктов и ментального несовершенства. Они возрождают этот мусор, поднимая его с отстойника истории, где разлагается всё то, что было переварено и отработано эволюционным опытом расы. Они эффективно столкнут человечество со ступени ТИ своими тестостеронными грёзами о войнах, вождях, мечах и силе рода. Они сделают сами то, о чём мечтали поколения наших предков... А нам оставалось лишь немного помочь им в этом. Для нас было большой удачей встретить тебя, Тэйсе. Мальчик, сбежавший из дома, ненавидящий своих родных и ищущий, во что бы поверить. Такой талантливый мальчик, в руках которого тайна будущего всей человеческой культуры. Мы позаботимся о том, чтобы эта тайна досталась нашим добрым друзьям, которые помогут нам в нашей благородной цели уничтожения человечества. Потому что, если националисты завладеют таким мощным средством борьбы, как информационное оружие, люди придут к тоталитарному режиму, сравнимых с которым по масштабам ещё не было в истории. В таком случае каладэ наконец-то согласятся с тем, что вы представляете угрозу и должны быть уничтожены. Тэйсе в ужасе смотрел на такое знакомое лицо мальчика-кашевара. И это с ним он делил одну палатку... - Но для тебя всё это уже не имеет значения, - заключил тот, кого он называл Большим Жёлудем. – Я могу позаботиться о том, чтобы тебе оставили жизнь. А могу действовать по только что описанному плану. Второе для меня означает куда больше возни, чем первое, но ты в этом случае теряешь намного больше, не правда ли? Выбирай. Тэйсе разлепил запекшиеся губы. Ему очень трудно говорить. Ему неимоверно тяжело выговаривать слова. Но он всё же выговорил: - Да пошёл ты... Мальчик с кукольным лицом смотрит – почти с сожалением, почти с укором, почти по-человечески... - Ну... Как знаешь. 4 Ферро, катакомбы под Накавой - Давай зажжём фонарь, - один из часовых тревожно оглянулся по сторонам, всматриваясь в темноту подземного туннеля. Топляк начинался в нескольких шагах – каменная лестница спускалась в темноту... В тёмную воду. - Не положено. Халок не велит. Часовой поёжился. Стоять здесь, во внешнем туннеле, было не по себе. То и дело возникало ощущение, что нечто выползет из тёмной воды, из непроглядного подземного мрака... С одной стороны – завал, с другой – лестница, уходящая в затопленную часть коридора... Оба вахтенных знали, что завал – ментальная бутафория, сделанная с помощью какой-то секретной технологии, которая есть у кагана. Достаточно приложить карту допуска – и пройдёшь сквозь иллюзорную преграду, но всё равно впечатление было не из приятных. Впечатление, будто ты – в ловушке... - Не понимаю, зачем вообще нас здесь поставили, - пробрчал первый часовой. - Каган опасается штурма. Имперцы не хотят объявлять открытую войну. Они наверняка попробуют зачистить Убежище, чтобы обезглавить Кагну. - Но топляки... Через них не пройти. Там можно плыть только по одному, цепочкой. Даже пара часовых перебьет любую группу захвата, которая попытается это сделать... - Вот для этого нас сюда и поставили. Молчи лучше. Говоришь так, что небось на форте слышно. - Ну и что. Здесь же никого не... Часовой не успел договорить, а его напарник не успел заметить, что тот умолк на полуслове. Оба упали на каменные плиты со вспоротыми сонными артериями. Из тёмной воды поднималась гибкая фигура. Мёрэйн подобрал сюрикены, сложил их, убирая острые лучи в пазы, превращающие их в круглые браслеты, и надел обратно на руки. Затем бесшумно скользнул по коридору – туда, где возвышалась громада завала. Возможно, для кого-то это и воспринималось, как вполне материальная груда камней, перегораживающая туннель, но только не для меари. Мёрэйн просматривал уходящий вдаль туннель, иллюзия слегка коробилась на одном из планов восприятия – так человек смотрит на улицу через оконное стекло, воспринимая стекло и небольшие дефекты на нём, что не мешает ему видеть, всё-таки, не стекло, а улицу. За "завалом" темнел провал в стене – вот он, вход в лабиринт. Возле него стоят ещё четверо. Они молчат – не то, что эти остолопы возле топляка. Но соблюдение тишины их не спасёт: он слышит движение их мыслей, чувствует оттенки их эмоций, ощущает, как бьются их сердца. Он не хочет их убивать. Они не плохие ребята – если, конечно, не считать того, что каждый из них убил и покалечил с десяток невинных людей. Но парализатор – это устройство, работающее на синхронизации с ТРИПом, как и многое другое, что недоступно в эти часы, когда Империя оказалась отрезана от информационных систем. Он не имеет права ни усыпить, ни обездвижить их – проявить свои меарийские способности сейчас означает заявить о своём присутствии для всех радаров Тени. Сюрикены срываются с рук. Не бывает смерти более лёгкой, чем от руки Мёрэйна – её не успеваешь заметить. Её не успеваешь осознать. Он крадётся дальше, по ровным коридорам чёрного камня, а сэйдамы убитых им недоумённо разглядывают свои бывшие плотные оболочки, только что живые и чувствующие – и вот, лежащие на полу грудой бесполезной органики. Они уйдут в новую жизнь без груза боли. Он знает о смерти слишком много, чтобы позволить существу мучиться перед тем, как принять её. А вот те, кто сейчас обитает в этом подземелье, относятся к страданиям своих врагов явно иначе. Он почувствовал это, ещё когда плыл по затопленному туннелю. Это надвигалось, обволакивало, забивало собой сознание, мешая воспринимать всё остальное. Это - боль. Боль нереальная, запредельная. Кого-то мучают сейчас совсем рядом. И мучают чудовищно. Мёрэйн ставит блоки в сознании. Пытается абстрагироваться. Сейчас важно не это… Важно определить, где именно находится тот, кто ему нужен. Но удастся ли это сделать как обычно – ментально почувствовав присутствие нужного существа? Сможет ли он прочесть мысли не человека, а воссозданной по ти-слепку куклы, мышление которой – программа, контролируемая представителями другой расы? Но первым делом – зачистить все посты. С дозорного пункта видно большинство туннелей бункера. Он подпрыгивает и распластывается по потолку. Небольшое устройство из арсенала спецслужбы Ашшими работает безотказно: его руки и ноги присасываются к камню, позволяя передвигаться как муха. Самое сложное – это обойти камеру наблюдения в конце туннеля. Она висит ниже, чем ползёт Мёрэйн, но, чтобы попасть в соседний зал, придётся спрыгнуть на пол. Он хватается за вьющийся по потолку электропровод, раскачивается, заклиная, чтобы тот не оборвался. Они прорабатывали это с Альнарой... Всё идёт по плану. Прыгает, отталкиваясь от стены и уходя в бок, в мёртвую зону. Крадётся по стене... В выкладках Альнары было несколько вариантов того, как обнаружить местонахождение Большого Жёлудя, и Мёрэйн на ходу перебирает их в голове, пытаясь выбрать наиболее оптимальный. Но смрад чужой боли мешает думать. Лишает способности соображать – настолько кошмарно то, что прямо сейчас испытывает какой-то человек где-то рядом. Передвигаясь по залитым электрическим светом коридорам, Мёрэйн то и дело ловит себя на невольном вопросе – зачем одному человеку так зверски пытать другого человека. Ради удовольствия? Из мести?.. Нет. Озарение похоже на вспышку в голове, и Мёрэйн узнаёт лёгкое, почти неуловимое – даже для него самого – прикосновение сознания Альнары. И замирает на миг от внезапного понимания. Такие пытки нужны для того, чтобы завладеть сэйдамом умершего. Например, для получения информации. А кто единственный из здесь присутствующих обладает подобными знаниями и способен применять меа-технологии для дознаний? Это Большой Жёлудь, Теневой резидент. Он пытает Тэйсе, чтобы завладеть его душой и памятью – потому что даже в Тени не знают технологии рефлектора, мальчик изобрёл уникальное информационное оружие, и он – единственный на планете, кто владеет тайной. Ищи его – и ты найдёшь того, кто нам нужен. "Дай Владычица, чтобы твоя непревзойдённая логика, Нэррс, и на сей раз оказалась верной", - думает Мёрэйн, бесшумно спрыгивая на пол дозорной – большой комнаты с множеством проекционных экранов на стенах. Двое бойцов, следящих за экранами и беспечно повернувшихся спиной к проходу, падают замертво. Их сэйдамы по инерции остаются на местах и продолжают следить за экранами какое-то время. Под мёртвыми руками одного – пульт. Мёрэйн мысленно благодарит Альнару и Эрмину: если бы не внимание сестры к деталям и не предусмотрительность брата, закачавшего ему в мозг знание различных языков и символов, он бы нипочём не разобрался. Шлюзы открывает сложная комбинация команд на шаржанском. Теперь осторожно. Бункер кипит энергией – здесь множество людей, их мысли и эмоции перекрещиваются, движутся, бьют лучами во всех направлениях. Это паутина информации, в которой трудно проследить отдельные нити, которая беспрестанно меняется. В любой момент кто-то может пройти по коридору. Кто-то может зайти в дозорную... Кто-то может выскочить из-за угла и случайно столкнуться с ним нос к носу. Мёрэйн следит за этой пульсирующей сетью, но один сигнал перекрывает все: это жгучая боль, которая доносится из самого дальнего каземата бункера. Мёрэйн идёт на боль. С каждым шагом она становится всё отчётливее, всё резче, всё нестерпимее. Она обжигает, мутит, заставляет задыхаться. Он должен идти вперёд. Он не должен отвлекаться… Не обращать внимание. Не выдать себя. Ровные коридоры, залитые белым светом электрических ламп. Ответвления. Узкие входы в казематы – точнее, карулоши. Люди, устроившие себе убежище в этих катакомбах, не знают такого слова. Они не знают понятий Тени - цивилизации, которая построила этот лабиринт. Они не знают о Тени ничего. Не желают иметь с нею ничего общего. Не впускают её в свою жизнь. Но она – среди них. Вот и дальний бункер. Смрадная, удушающая боль бьёт в лицо. Боль висит в воздухе, как ядовитый смрад. Боль закрадывается в Мёрэйна, пытается втравиться в него, овладеть им. ЗДЕСЬ. Железная дверь, врезанная в каменный костяк моронских катакомб, выглядит необычно. Ещё более необычно то, что она оказывается открытой. Войдя, Мёрэйн понимает, почему: тот, кого держат здесь сейчас в плену, не способен уйти. На полу небольшой четырёхугольной комнаты распластано окровавленное человеческое тело с содранной кожей. Пол залит кровью. Тяжёлый, смрадный воздух почти непригоден для дыхания. Но то, что видят глаза, - ничто в сравнении с тем, что ощущает сознание. В умирающем теле бьется, как зверь в клетке, полная ужаса душа человека. Ни на что не отвлекаешься! Не прикасаешься к Меа – забудь, что ты меари, действуй, как обычный человек. Если в Тени узнают, что в бункер проник кто-то из нас, - это провал, помни. Мёрэйн ставит блок в сознании, запрещает себе смотреть на изуродованное тело мальчика, запрещает себе чувствовать. Того, за кем послали Мёрэйна, здесь нет – он оставил Тэйсе умирать, чтобы вернуться, когда человек испустит дух. Тот, кто нужен Ордену, находится за следующей дверью вместе с каганом и халоками. Здесь, в этой самой дальней крепости Убежища, сейчас собралось всё руководство Кагны. Они обсуждают план нападения на Империю. Их голоса слышны из-за двери, и ещё явственнее – их мысли. Среди жужжания разговоров Мёрэйн слышит знакомый по переданным Эрминой образам мальчишеский голос – это голос Большого Жёлудя. Он говорит о том, что, если бункер будет взят – он выведёт руководство Кагны тайными подземными ходами, он знает дорогу… Они найдут новое убежище, они начнут всё сначала. Ведь у них в руках будет рефлектор – мощнейшее информационное оружие, и Империи не выстоять… Звонкий голос объясняет, уверяет, обещает – и это единственный голос в комнате, который не сопровождает второй голос – мысленный. Потому что у Большого Жёлудя нет мыслей. Так как он давно мёртв. То, что все бойцы Кагны считают кашеваром, - сгенерированный белок, воссозданная физическая оболочка с набросками интеллекта, реконструированного по ти-отпечатку существовавшей некогда личности. А за всем этим - голубокожий, черногубый, крылатый специалист по моделированию, сидящий где-нибудь в карулоше Уаша-а-Фё или другого Теневого города и прописывающий команды поведения через меасервер... Мёрэйн смотрит на дверь. Лучше всего притаиться на потолке над дверным проёмом и подождать. Если предположения Альнары о смысле происходящего верны, то, когда меаридеры Тени покажут, что Тэйсе мёртв, кашевар явится, чтобы закапсулировать сэйдам мальчика и утащить его через портал. Он будет один: Кагна не подозревает о том, кто он такой, и правда не должна раскрыться. Так что, будет пара секунд, чтобы броситься на него сверху и вырубить – Альнара в тот же миг свяжется с Имааро, которая объявит экстренное собрание Совета Содружества, после чего сразу же откроет портал в зал Совета… Всё складывается даже удачнее, чем можно было ожидать… Но… Беззвучный крик муки и ужаса рвёт тишину, не нарушенную колебанием воздуха. Это не просто крик страдания. Это крик того, кого изуродовали, того, кто обезумел от боли и страха, от ощущения полной власти другого человека над собой. От чувства, что предали все, кто только мог предать, что весь мир обратился против... Это крик того, кто воочию и ясно видел чудовищный оборотный лик Великой Матери. Он страшен, этот вопль. От него чернеет свет дня, и серебро обращается в яд. От этого вопля кровь Мёрэйна превращается в лёд. От него болит всё, что только может болеть – от кончиков волос до кончиков ногтей... Нет. Только не сейчас. Прости. Я не могу тебе помочь... У меня другое дело. Орден больше не уверен в том, что ты не поддашься голосу страсти, в том, что окажешься способным принять верное решение. Огни Нижнего мира мигают бесноватыми глазами тёмного города, и звёзды - слишком далёкие... Он должен выполнить свою миссию. От неё зависит судьба Империи. Судьба человечества. И его судьба. Если из-за его несдержанности операция Ордена потерпит крах – он больше никогда не наденет Звезду… И докажет, что не достоин родного мира, ради которого не смог сдержать свои чувства. Мёрэйн смотрит в страшно выпученные глаза Тэйсе – они ничего не видят, в них зияет боль. Мёрэйн глядит в эти глаза и понимает: боль стала единственной судьбой этого существа при жизни и после смерти. Боль вошла в его сэйдам – и теперь он будет вечно мучиться фантомными ранами снятой кожи... Но, в отличие от мук физического тела, пытка будет бесконечно долгой. В отличие от тела, сэйдам будет свободен, не обременён плотной оболочкой, которую можно повредить, и волен лететь, куда вздумается, но он не воспользуется этой свободой. Он попросту никогда не узнает о ней. Потому что всё, что он знает отныне и навсегда – это подземный каменный мешок. Боль. И мучители, которые вот-вот придут, чтобы снова пытать его... Он будет бесконечно ждать их. И даже после того, как отсюда унесут его разлагающееся тело – он будет тут, и он будет ждать своих палачей. Мёрэйн опустился на колени возле изуродованного мальчика. На свете нет ничего более прекрасного, чем человеческое тело. Когда я смотрю на это живое совершенство, когда думаю об этом сложнейшем организме, который живёт, двигается, мыслит – всё благодаря слаженной работе множества маленьких клеток – я понимаю, что есть чудо. И когда я вижу человеческое тело – я осознаю, что бесконечно люблю Бога, Мироздание, Вселенную. Как возможно сотворить такое? Какая сила нужна, чтобы создать такую красоту? Это слова Шэйллхэ... Он всегда плакал от того, что люди творят с телами своих ближних. Каким надругательствам их подвергают. И он никогда не жалел себя, пытаясь восстановить, удержать, спасти от разрушения эту хрупкую красоту живого существа. - Как ты это делаешь, Шэлле? - Ты знаешь... Я просто вспоминаю Учителя. Он лежит в лодке, вокруг – бесконечный океан. А над лодкой летит альбатрос. Альбатрос указывает дорогу, но ведь это иллюзия... Учитель лежит в лодке и улыбается. Когда я вижу эту улыбку – где бы я ни был, и какие бы ужасы вокруг ни творились, какая бы безнадёга ни была – со мной что-то происходит. Мои руки словно наполняются светом, а дальше… Оно происходит само. Я просто делюсь с больным его улыбкой. Хвала Владычице, что его здесь нет. Здесь не место улыбкам и свету. Здесь есть только смерть. Заслуженная смерть. Перед глазами Мёрэйна проходят картины. Автомат, строчащий врагов в рефлекторной игре. Рука на курке пистолета. Белобрысый, крашеный затылок. Красное и серое. Дерево, сотрясающееся под ударами топора. Стрела, пронзающая оленя. Ноги, затаптывающие общинный костёр. Руки, рассекающие человеческую грудь. Зубы, вонзающиеся в человеческую плоть. Ты получил то, к чему сам себя привёл, Тэйсе Эрванд. Ты заслужил смерть. Такую смерть. Тогда отчего так больно? Сумрачные глаза смотрят в его глаза. Они ни о чём не просят. Они ничего не хотят. Они только смотрят, смотрят... Этот юноша мог бы прожить сотни других судеб – взгляд меари видит веер ускользающих возможностей... Но он выбрал именно этот путь. Мёрэйн взял лишённую кожи ладонь. На покрытую кровью рану упала слеза. И вдруг всё, что было сознанием Тэйсе Эрванда, дёрнулось, встрепенулось – так отзывается на нечаянную ласку пёс, так раскрывается навстречу словам любви душа, знавшее лишь жестокость и унижение. На миг взгляд Тэйсе стал почти осмысленным... В следующий миг его сердце остановилось. Мёрэйн смотрит в застывшие глаза. Надо взять себя в руки, надо затаиться, надо захватить того, кто вот-вот войдёт в комнату… Но Мёрэйн внезапно понимает: всё, чего он хочет – это чтобы эти глаза вновь смогли улыбаться. Он берёт в руки искалеченные запястья юноши. Нет... Это невозможно. Невозможно починить сломанную жизнь. Невозможно приписать хороший конец истории, у которой хорошего конца быть не может. Разбитое сердце невозможно заставить биться. Невозможно вдохнуть жизнь в того, для кого больше нет жизни. Но что есть жизнь? - Что есть жизнь, Учитель? - О, мальчик. Жизнь – это фантазия. - Что же есть фантазия? - Это то, что оплодотворяет Невозможность силой твоей воли. Фантазия – это то, что соединяет Невозможность и бытие. То, что делает невозможное возможным. Поэтому фантазия – это и есть сама жизнь. А сама жизнь – есть фантазия. - Фантазия? Но чья же фантазия, Учитель? - Твоя. - А что я должен фантазировать? - Что хочешь. - Я хочу, чтобы всё закончилось по-другому, - шепчет Мёрэйн. – Я говорю тебе серебром моей крови и именем моей Владычицы: ЖИВИ! Маленькая лодка в великом море. Он лежит в лодке – человек в странническом плаще и старой фетровой шляпе. Над лодкой летит альбатрос. Крестом раскинуты руки, крестом распластаны крылья. И янтарные глаза альбатроса отражаются в его глазах. И нет ни земли, ни берега... Можно только лететь – лететь вперёд, не останавливаясь. Можно только плыть – не думая ни о смерти, ни о вечности. Он улыбается, и его лучистые глаза полны восходящего солнца. Ибо можно делать лишь то, что ты должен. Но что должен делать человек в лодке? Что должен он делать, если он – и есть лодка, если он – и есть альбатрос? Он есть море и берега, он есть небо и бездна. Он есть Песнь Творения. Он есть всё, что звучало и что может быть произнесено, он есть тот, кто обручился с Невозможностью. Всё, что он должен сделать – это оплодотворить Невозможность собой, порождая Возможность. И всё, что он должен сделать – это сказать своё Слово. Потому что по его Слову становится возможным ВСЁ. Дрожь зарождалась где-то в глубине подреберья. Неприметно, невнятно усиливалась, текла, поднималась по позвоночнику. Разливалась по всему телу, крепла, пульсировала, росла. И вот, свившись в комок в самой середине, у сердца - взорвалась, открылась лопнувшим бутоном цветка и бросилась – через сплетение жил, вниз, по венам рук. Нечто серебристое и сияющее, живое и упругое рванулось и взорвалось в запястьях холодным серебряным пламенем. Оно рвётся из рук, трепеща в безудержном биении. Кружится в танце... Это музыка... Музыка пронизывает реальность, музыка наполняет воздух, музыка входит в неподвижное тело на полу. Музыка проникает в нити ДНК, музыка перестраивает значения... Мир стремительно летит куда-то вниз и назад. Неподвижное сердце Тэйсе собирается в комок. Вот оно дрогнуло... По клеткам струится энергия. Наполненные ею, они в сотни раз ускоряют регенерацию, подчиняясь приказу. Из ДНК стирается память о полученных травмах... Срастаются кости, затягиваются раны, ладони покрываются молодой кожей... Мир летит вниз и назад. Мёрэйн летит назад и вниз вместе с миром. Сейчас он является каждым его камнем, каждой частицей, каждой молекулой. Он ощущает себя стенами и полом, он горит в электрической лампочке и бежит водой, уходящей в шлюзы. Он видит тысячами глаз, чувствует тысячами сердец. Он – каган, закрывшийся в запасном бункере и Император, говорящий на площади перед собором. Он – каждый из людей бушующей Накавы и каждый из многотысячной толпы, затопившей площади Анвера. Он – нацвоз и ламбит, убийца и жертва, фанатик и философ, он – Лиэсе Моора и спикер Конклава фракций Тени, он – существа в глубинах Лабиринта и трава, пробивающаяся навстречу весне... Он – Морис, нервно ломающий пальцы, вглядывающийся в глубину фортового колодца, и он Учитель, стоящий рядом с Морисом, держащий в руках маленький дребезжащий транзистор и глядящий на солнце. Он – Тэйсе, глотающий воздух, разлепляющий глаза... Император говорит в охваченном зарёй городе, перед народом. Морис, пытаясь унять волнение, спрашивает: "Что это за странная песня, которая у вас там играет?" Гитарные аккорды льются из динамиков, и высокий, сильный голос поёт про Дороги и Реки. "Это – Музыка Сфер", - отвечает Учитель. Воет сирена, по коридорам разносится оглушительный топот сапог. Слышатся выстрелы – группа захвата врывается в бункер. Анвер, Накава… Мир - Я говорю вам – не различайте! Я говорю вам – не осуждайте! Я говорю вам – не порицайте! Не делите мир на "они" и "мы", не воздвигайте стен – и лишь тогда стены рухнут сами собой! Над городом восходит солнце. Император говорит на белой лестнице собора, простирая руки, и его голос, подхваченный трансляциями только что восстановленного ТРИПа, разносится по всей Империи. В толпе развеваются голубые знамёна. Золотой луч зажигает корону Императора... Вспыхнули живым пламенем витражи в окнах собора... "Да здравствует Империя!!!" - летит над городом. "Да здравствует Империя!!!" Золото, золото, золото... Золото бежит по плещущей руками толпе. Золото. Бесконечное золото разливается по небу. Морис Эрванд смотрит на старца, чьи глаза яснее неба, и песня несётся над стенами форта. Не лги, не проси ни у людей, ни у Бога Ни рай на земле, ни синюю птицу в руке. Но каждый из нас находит дорогу – Дорогу к Подземной Реке... Рейнджеры бегут по подземным коридорам и стреляют, и синие молнии парализаторов косят палящих из винтовок экстремистов... Бежит она там, куда свет не пробьётся, Храня в себе тайну навек Корней Древа Мира, не ведавших Солнца, Всех устий потоков и рек. Большой Жёлудь застывает на пороге, уставившись на Мёрэйна, склонившегося над Тэйсе. До кашевара несколько шагов. Меари бросается, в прыжке перескакивая через слои Меа – выше, в Высокое Меа, туда, где время, замедляясь, стремится к нулю... Слишком поздно. Он не успевает на долю секунды. Как в замедленной съёмке, он видит поднимающуюся руку мальчишки – в пальцах зажата пластиковая трубка делитера. Невыносимо медленно рука подносит делитер к виску. Невидимая на физическом плане молния импульса. И тело Большого Жёлудя распадается на мириады мельчайших частиц вещества, распыляясь во времени-пространстве где-то на границе проявленного. Протянутые руки Мёрэйна хватают пустоту. Струится она через годы скитаний, Чрез тьму сокровенных пещер Туда, где лежат в океане сиянья Врата Сопряжения Сфер. Железная дверь слетает с петель, группа захвата врывается в самый дальний бункер Убежища... Глаза кагана встречаются с глазами Ашшими. Каган смотрит в бездну, что глядит на него из тёмно-карих, пронизывающих глаз. Эти глаза страшные. Они пробуждают в кагане нечто такое, что заставляет его попятиться в ужасе… В этих глазах нет ничего, что он так привык видеть в глазах людей. Зато в них сполохами огнистых отсветов бьётся такое могущество, что каган, сам не зная, почему, опускает руку с пистолетом и бросается бежать – прочь от этих глаз, от имперцев, от трансцендентных цивилизаций, от мира меа-технологий и всего такого – через узкую дверь в дальней стене бункера, за которой царит тьма. Через Заднюю дверь, что ведёт в лабиринт пещер. Халоки, не раздумывая, бросаются вслед за своим предводителем. - Сэр, мы даём им уйти? – Спрашивает рейнджер у Ашшими. Бывший магистр Ордена спокойно и немного печально смотрит вслед беглецам. - Они не смогут уйти, - отвечает Ашшими. - От нас? - Нет. От себя. Рекою пройдёшь ты – дорогою Звёздной И тропами Лунных путей – Чрез воды и пламя, чрез вихри и грозы До врат венценосных Царей. Суровые, подтянутые люди ведут под руки или выносят на руках девушек и юношей в серо-красной одежде Кагны. Кто-то несёт Тэйсе. Рекою ты выйдешь - от Устья к Истоку, И, смысл отворивший в себе, Впадаешь ты в ближних, впадаешь ты в Бога, Забыв о мольбе и борьбе. Морис бежит по коридорам. Он бросается к парню, расталкивая бойцов, кладёт его на пол. Обнимает, трясёт за плечи. До боли вглядывается в глаза. Взгляд Тэйсе – затуманенный, бессмысленный – останавливается на лице Мориса. И губы разжимаются, чтобы еле слышно произнести: - М-м-Морис... Б-б-брат. Морис, стоя на коленях, крепко прижимает его к груди. И вдруг, почувствовав на себе чей-то взгляд, оборачивается. Пожилой и очень спокойный человек в шляпе стоит в стороне, в тени ниши и молча улыбается, глядя на них своими лучистыми глазами. Музыка играет. Ни милость удачи, ни рай тебе дольний – Но яростный Свет предрешён. Врата отворивший, приходишь, законный, - И принят, и свят, и прощён. ...Они бегут. Каган и халоки мчатся по тёмным туннелям. Они хорошо видны на экране наблюдения, показывающем внешние туннели в пурпурных тонах инфро-красной съёмки. Дозорная полна народу – сюда участники группы захвата стащили парализованных и захваченных экстремистов. Множество глаз наблюдает, как бегут от имперского суда каган и халоки. Они думают, что тьма – друг, который укроет их до поры, пока они не найдут себе новое убежище и новых сторонников… Но тьма оживает. Тьма струится по тёмным туннелям – ползёт по потолку и полу, отделяется от стен, уплотняется в комки, выбрасывает извивающиеся щупальца, движется... Ожившая тьма крадётся следом за человеческими фигурками, бегущими по тёмным туннелям. Ожившая тьма выползает из боковых ходов, из отнорков гигантского Лабиринта. Она следит за бегущими людьми из-под потолка. Она ждёт их впереди. - Ужасно, - бормочет один из рейнджеров. – Уж лучше бы мы их убили. - Что это за жуть? – Спрашивает кто-то. - Это Тень, - криво улыбается высокий человек в старинной камуфляжной форме. У человека глубокие, чёрные, как обсидиан, глаза и пронизывающий взгляд, которого никто не может выдержать. – В катакомбах лабиринта астреари водится много существ, которые не любят, когда чьи-либо агрессивные эмоции нарушают их покой. Господа из Кагны всю жизнь занимались тем, что придумывали себе врагов. Но подлинный их враг был куда ближе к ним, чем они думали. Каган и халоки останавливаются и оглядываются: что-то есть впереди, там, в черноте, в которую уводит туннель. На экране отчётливо видны подкрадывающиеся к группе растерянных людей сгустки тьмы. Они выкидывают протуберанцы, тянутся... Вот у одного из людей сдают нервы. Он поднимает руку с оружием и начинает беспорядочно палить наугад, вокруг себя... Во тьму. И тьма бросается на сгрудившихся людей. Люди стреляют. Люди пинают ногами и бьют руками, пытаясь уничтожить невидимого врага и защитить свою жизнь. Но чем яростнее они сражаются – тем сильнее становится противник. Тьма смыкается вокруг кагана и его халоков. Тьма заползает во рты, в ноздри, она забивает горло и течёт по пищеводу... Тьма раздирает тёплые, красные фигурки людей на части. Тьма рвёт их в клочья, и потоки крови, струясь во тьму, утрачивают тёплый красный цвет, теряясь в черноте туннелей... - Выживших нет, – сообщил Альнара, то ли комментируя "кино" на экране, то ли констатируя факт, известный ему из своих, более точных, чем зафиксированные камерой данные, наблюдений. - Проклятье!... – Прошептала одна из захваченных женщин, русая с веснушками, ещё совсем молодая девушка. – Неужели даже у них не было шанса спастись!.. - У них был шанс спастись, - раздался бархатный голос. Кулердина метнула полный злобы взгляд на Ашшими, но тот уже опустил на глаза свои чёрные очки. – Если бы они отказались от своей ненависти, мы бы их не тронули… - И существа из лабиринта тоже, - добавил Альнара. – Теневые существа не нападают на тех, чьё сознание пребывает в гармонии с миром.