Бремя Милосердия

Оммэлин, Анвер Деревья оделись дымкой только что выстрелившей листвы. Последнее из созвездий великого круга – Кристалл богов – скрылось в темноте ежегодного затмения. Всю ночь священнослужители в храмах совершали великую службу Оммэлина – мистерию Начала и Конца. Ровно в полночь ударили по всему городу переливчатым праздничным звоном колокола: Единый Бог, являвшийся миру в разных обличиях, обрёл себя в последнем и самом совершенном из них – в Кристалле, отражающим великий Свет мириадами зеркальных граней. Он распался на бессчетные Вселенные осколков бесчисленных отражений Себя. Пик церемонии… Полночь. Миг постижения – Кристалл разбит. Пустое небо, чернота… Великий Бог выходит из Кристалла, чтобы заново родиться из Пустоты. Закончился год. Начался новый год. А наутро весь город запестрел праздничными лентами, знамёнами, вымпелами. Как ровно сто шестьдесят лет назад Первый Император Империи людей въехал в Анвер, чтобы с первого дня нового года, нового века, нового раиля провозгласить начало новой эры – эры Империи, - так и сегодня Четвёртый Император ехал по улицам во главе Триумфального Шествия дабы объявить начало новой эпохи, в которой человек – более не разумное животное, а представитель Трансцендентного Интеллекта. Император, в парадном белоснежном камзоле, сопровождаемый почётной гвардией, ехал в открытом дикрамобиле, и лазурный плащ вился за его спиной. За ним следовал двор, министры, члены Парламента... А дальше растянулась на много километров по улицам толпа: под гремящий по громкой трансляции гимн Империи маршировали все, кто только мог присоединиться к Шествию. А кто не мог присоединиться – глядели из окон, с балконов, некоторые сидели на крышах… По воздуху плыли десятки аэростатов, их корзины были полны нарядных горожан. Дамы в разноцветных шляпках бросали вниз, под ноги Шествию, охапки цветов. По идущей из года в год традиции, гимн Империи людей звучал без слов, но все знали, какая песня и почему легла в основу музыки, которой сейчас гремел оркестр. И многие в толпе дружно пели слова старинной таррэнской боевой песни, с которой горстка бойцов в последней битве истории человечества всё же отстояла последний рубеж. По толпе гуляло: К бою Труба нас зовёт, Путь нам - Только вперёд, Пусть там Пожар - не восход Занял пламенем сердца! Вместе Встанем стеной, Вместе Взовём к Всеблагой - Матерь Жизни земной, Ты услышь мольбу бойца! Дай мне Остаться в строю, Дай мне Увидеть зарю! Дай взять в смертельном бою Милость Высшую Твою! Душу врагу не отдать! С братом рубеж удержать, Право на жизнь – отстоять, И опять увидеть мать! - Мать! – Скандировала толпа. – Мать!! Мать!!! - Мать! – Кричали, обнявшись и воздевая вверх руки, Морис и Раэлин. Музыкант, на лицо которого снова вернулась улыбка, размахивал флагом, за ухом у него торчал цветок. - Мать! – Повторил Тэйсе и изумился сам себе. Нет, слово не перестало вызывать боль. Нет, не перестала при звуке его являться перед мысленным взором та ламбитская женщина… Но теперь боль была иной. Он принимал её, не отталкивал. - Я никогда раньше не понимал этой песни, - пробормотал он. – Сейчас я слышу её совсем по-другому. Удивительно, но среди гремящей музыки и всеобщего ликования Морис услышал и крепко сжал его плечо. - Ты знаешь, я тоже. Раньше она была просто военной песней. А сейчас я слышу в ней призыв сражаться со своим внутренним врагом во имя благополучия Всеобщей Матери. Слова остались те же, а что-то изменилось… - Изменились мы, - проговорил Тэйсе. Он не был уверен, что его слышал хоть кто-нибудь. Толпа взорвалась криками и принялась подкидывать вверх цветы и ленты. Бесконечные лепестки радостно взмывали вверх, подхваченные ветром, а ленты падали на землю, нарядным цветным ковром под ноги людей… *** Над охваченным празднеством городом лились звуки оркестров. В вечернем воздухе разливалось благоухание цветущих садов. Под деревьями парков нашли приют влюблённые и дружеские компании, по улицам шли ряженые, на площадях играли музыканты, выступали актёры и танцоры. Острова были заняты толпами гуляющих, а на Триумфальном мосту развернулись танцы с огнём. По Тайну, тоже словно танцуя, скользили лодки, здесь и там раздавались смех, музыка и громогласные тосты, в воздухе над рекой плыли воздушные фонарики, а ещё выше парили огромные, разноцветные аэростаты. Горели разноцветными праздничными огнями окна вилл, разбросанных по островам Тайна. Сияли ярким светом окна Императорского дворца. Там, в главном банкетном зале, собрался цвет Империи людей: представители дворянства и члены Парламента, губернаторы Пределов, мэры, выдающиеся учёные, знаменитые артисты и писатели… Вездесущие журналисты порхали между танцующими, беседующими и пирующими гостями. Но не только человеческие лица можно было видеть на балу у Императора в этот вечер. Владыка Империи с мэром Накавы вместе поддерживали светскую беседу со спикером Конклава фракций Тени, отгородившимся силовым полем от мерцающих огней. Губернатор Ламби угощал напитками Лиэсе Моора, а сэр Ронноу, министр Сохранения мира Империи, мучился дилеммой на предмет того, будет ли уместным пригласить на танец каладэ по имени Мюссэ. Наконец престарелый министр решился спросить об этом у Оррэ Таита, д’анаарийского мастера из земель Ламби, так как слыхал от губернатора Марки, что тот приходится Мюссэ биологическим сыном. Для этого, правда, пришлось отвлечь каладэ от разговора с новым главой Неприметной Стражи Ламби, мастером Ёнсе. Оррэ Таита учтиво поздоровался с министром Сохранения мира на человеческий манер, лишь слегка перепутав родовые окончания. А потом объяснил, что сэр Ронноу может делать всё, что сэр Ронноу может делать, в том числе и пригласить на танец существо, которое сэр Ронноу считает матерью мастера Оррэ Таита, если сэр Ронноу думает, что такое действие отразит веление его Пути… Сэр Ронноу, обдумывая эти слова, был вынужден осушить несколько бокалов с коктейлями, вкус которых показался ему чересчур экзотичным, но всё же приятным. После них, правда, его сознание оказалось настолько раскрепощено, что он подошёл к вопросу самым радикальным путём – то есть, поклонился госпоже (или господину?) Мюссэ и подал руку. В результате чего выяснилось, что каладэ отлично умеют танцевать. - Чем теперь думаешь заниматься? Раэлин встрепенулся. С тех пор, как Тэйсе начал выздоравливать, и до сего момента тема перспектив была у них чем-то вроде табу. И вот теперь Тэйсе сам спросил. Они сидели за открытым столиком ресторанчика на набережной, втроём. - Я завалил экзамены, - пожал плечами Раэлин. Ему было нелегко говорить об этом: после ужасов Ферролина он провёл несколько октав в психиатрической клинике и окончательно распрощался с мечтой о поступлении в консерваторию. – Мне тоже придётся искать себе занятие, - Морис постарался, чтобы голос звучал беспечно. - Но одно знаю точно: я больше ни за какие коврижки не вернусь к каталогу торговой базы. - А ты? – Раэлин заглянул Тэйсе в глаза. – Ты что собираешься делать? Парень вздохнул и посмотрел на реку, за которой раскинулся вечерний город. На набережных зажгли фонари – по случаю Оммэлина разноцветные – и по улицам потянулись факельные шествия и кавалькады танцовщиков с огнём. А вдалеке, в темноте на глади Тайна, на небольшом островке, сиял огнями старинный дворец. Над ним взвивались в небо причудливые фейерверки, и Тэйсе улыбнулся, представив, как мессир Ашшими, стоя на крыше, смотрит в ночное небо, и под его взглядом в нём расцветают волшебные огни… - Знаете, я просил их залезть в мою голову, как они это умеют, и стереть мою память. Тэйсе перевёл взгляд на Раэлина и Мориса и виновато улыбнулся, увидев, как они побледнели. - Нет, не для того, чтобы забыть весь этот кошмар, я понимаю, что заслужил то, чтобы жить с этим. Я хотел, чтобы они уничтожили моё знание о том, как делать рефлекторные игры. - Они отказались, потому что это противоречит принципам Ордена? – Спросил Морис. - Нет. Не поэтому. - А почему? - Потому что его нельзя уничтожить. То есть, если его уничтожишь в сознании одного человека – найдётся кто-нибудь другой, кто его сделает… А главное… - Тэйсе с сомнением вгляделся в лица Мориса и Раэлина, по привычке прикидывая, не сочтут ли его сумасшедшим, если он скажет, но потом решил, что после всего ими пережитого – вряд ли. - А главное – Виспер не выдумал Землю. Он снова посмотрел на переливающуюся отражёнными огнями реку. Мёрэйн глядел на него долгим взглядом. Рука в перчатке накрыла его ладонь. - Знаешь, что произошло со мной после падения Фейнганы? Тэйсе помотал головой. - Никто толком не знает, - сказал Мёрэйн. – Но тебе я расскажу. Так вот. Я низвергнулся из нашего мира Вниз. Сквозь десятки миров, которые куда хуже, чем Шмаара, о которой говорят священники. Я падал и падал, сквозь тьму, и тьму, и тьму, и падение казалось бесконечным. Когда же оно, наконец, завершилось, я нашёл себя в мире ужасном настолько, что ты никогда не сможешь его вообразить. По сравнению с ним мир, показанный в твоём рефлекторе – это идиллия красоты и добра. Там жизнь за жизнью я проходил путь от детства до старости. Раз за разом я рождался, как рождаются обычные люди, и обрывки моей истинной памяти тревожили мой разум странным, необъяснимым знанием иного. И, хоть за краткий жизненный путь я не успевал по крупицам неясных снов и воспоминаний, похожих на галлюцинации сумасшедшего, восстановить прежнее знание и тем более – былое могущество, но всё же с каждой прожитой жизнью я стремился Наверх. Так и получилось, что, путём упорства и многих усилий духа я прошёл в своих реинкарнациях множество миров – Снизу Вверх по Великой Лестнице. Знаешь, какой из миров был последним в моём восхождении, перед возвращением Домой? - Земля… - Прошептал Тэйсе. - Когда Тони поведал о своих видениях, я сразу узнал её. Тот мир похож на наш, он лишь немного плотнее, тяжелее и более искажён по отношению к Абсолюту. - Так Тони действительно был пришельцем… Но как это возможно?! - Души из одного мира могут воплощаться в другом. Особенно если общество в одном из миров или в обоих переживает переломный момент, переход на другую модель восприятия. - А причем здесь мой рефлектор? – Спросил Тэйсе. - А при том. Существует не один мир, их множество. И в каждом из них – не единственная реальность, в Меа множество параллельных реальностей. И всё – взаимосвязано. Убить Виспера, чтобы он не написал свою книгу, было возможно, но это не исключило бы вероятность того, что знание о Нижнем мире просочилось бы в наш каким-то иным способом, так как всё, что существует, когда-нибудь станет открыто. Можно удалить из твоего сознания память о технологии рефлектора – но это не уничтожит саму идею рефлектора, запечатлевшуюся в Меа. Всё, что создано сознанием однажды – так или иначе существует на информационных уровнях реальности, а всё существующее ищет пути, чтобы проявиться в жизни. - Но моя игра несла в себе зло! Благодаря моему изобретению чуть не погибла цивилизация. Получается, что уничтожить это изобретение, сделать так, чтобы люди не знали о нём и не могли использовать – это не выход? Мёрэйн улыбнулся своей нечеловеческой улыбкой и покачал головой. - Что же тогда делать? – Продолжил Тэйсе. – Как сделать так, чтобы в мире информации, где много всего такого, что может порождать в сознании людей разрушительные идеи, люди шли к благополучию, а не к насилию, безумию и гибели? - Ты знаешь, Тэйсе, правильно поставленный вопрос – это уже половина ответа. И Мёрэйн ушёл, больше не сказав ни слова. - Я очень хотел, чтобы рефлектор исчез, - сказал Тэйсе вслух. – Чтобы я никогда больше не знал о нём… Устроился бы разносчиком еды, ага. Он помолчал. - Только так – не выйдет. Раэлин положил руку на плечо Тэйсе. Тот сглотнул комок. - Мне как бы дали второй шанс, - продолжил парень. – И я не могу просто жить. Я постоянно думаю. Как употребить рефлектор наоборот, во благо. Сделать что-то, что поможет людям. Я должен как-то искупить, исправить то, что я натворил. Вот только… Я не знаю, как. Он снова помолчал. - Я не знаю даже, как жить дальше, во что верить. Всё, абсолютно всё в моей жизни оказалось не таким, как я себе представлял. Я думал, что борюсь за правду, но в итоге оказался убийцей тех, кто со мной одной крови… Люди, которых я считал братьями, пытали меня, любовь была иллюзией, друг, которого я знал как облупленного, оказался Чужим… Зато меня спас тот, кто более всего должен бы ненавидеть, и от кого я сам отвернулся из-за клеветы. Я осуждал Эст-Эббера, но я и понятия не имел о том, что на самом деле связывало их с… Реверсом… Ну, вы поняли, с кем. Вещи не такие, какими кажутся… Теперь на моих руках кровь людей, которые запросто могли быть моими родственниками, а те, кого в детстве я считал родными, - на самом деле мне не родня. У меня нет их теперь даже как памяти детства – потому что правда обесценивает эту память - ни матери, ни отца, ни брата… - У тебя есть брат. Тэйсе поднял глаза на Мориса. Тот протягивал руку через стол. - У тебя есть брат, Тэйсе. Тэйсе неуверенно принял его ладонь и сжал. Растерянно улыбнулся. - Послушай. То, что Джейми Эрванд считал тебя сыном, а ты его – отцом с твоего рождения до самой его смерти, подарило ему девять счастливейших лет жизни, а тебе – отца, которого ты помнишь и любишь, который навсегда будет жить в твоих воспоминаниях, которого ты не назовёшь иначе чем словом "папа". Разве такие вещи не важнее какого-то там "на самом деле", а? Тэйсе опустил глаза. - И мне совершенно всё равно, - продолжил Морис, - кем были твои родители, какая кровь течёт в твоих жилах, как всё было "на самом деле". Мне не нужно это "на самом деле", чтобы любить тебя как брата и считать близким человеком. - И мне тоже, - сказал Раэлин, опустив свою ладонь сверху на их ладони. - Если уж на то пошло, - усмехнулся Морис, - то после всего, что случилось, я вообще опасаюсь считать, что есть "на самом деле", а что – нет. Для меня все эти годы было правдой то, что ты приёмный ребёнок, а для тебя было правдой то, что ты сын Джейми Эрванда. Я считал, что лгу, но лишь теперь понял суть произошедшего. Я не лгал – я создал другую правду. Раньше мне казалось, что я не люблю тебя, и я думал – это потому, что я знаю об отсутствии кровного родства… Но когда ты пропал – я понял, как сильно ты мне дорог. – Он сжал ладонь Тэйсе. - Вопрос в том, что такое правда – объективные факты или то, что мы сами переживаем как реальность. Если вдуматься, ответ не столь уж важен. Важно то, к чему нас приводит этот ответ. Всё то зло, которое мы причиняем себе и друг другу, происходит из-за попыток докопаться до объективной истины и убедить в том, что эта истина – одна для всех, и другой быть не может. Но как иллюзорно то, что мы считаем истиной! Как условна, косна, глупа и на самом деле надумана та грань, которую человеческий мозг проводит между былью и сказкой, между реальностью и вымыслом, между правдой и ложью, между явью и сном. Ведь если я способен воспринимать какую-то информацию и проживать её как реальность – чем она является для меня, как не реальностью? И если она оставляет след во мне – такой след, который преображает всю мою жизнь, - разве имеет значение то, основана ли она на фактах, или это чей-то вымысел, фантазия, фальсификация или даже ложь?!.. Если правда в том, что мы – чужие люди, то я сопьюсь от чувства вины, бессмысленности и одиночества, а ты будешь всю жизнь считать себя обманутым. Но если следовать внутренней правде, то мы – семья, и будем поддерживать друг друга. Я выбираю этот вариант реальности. Я предлагаю считать, что мне приснился мёртвый младенец и грозовая ночь в ламбитской общине. Это был сон, Тэйсе. Один из снов. В другом ты мог бы оказаться пришельцем с иной планеты или биологическим экспериментом Чужих. Почему бы этому не быть возможным? Если даже Земля – реальна… - Может быть, даже весь наш мир – это лишь фантазия кого-то, кто живёт на той же Земле, - пошутил Раэлин. – И что нам теперь с этого? - Стоп! Друзья уставились на Тэйсе. - Эти вещи, которые вы говорите, - это же основа сути рефлектора. Дело в том, что в Меа нет различия между объективно существующими вещами и вымыслом. Понятное дело, почему нет – в надматериальных слоях Меа нет материи, поэтому там нет разделения на материальное и нематериальное. Там есть только информация, и всё зависит от того, насколько она организована в Тексте реальности. Чем более она связна и структурирована, чем больше в ней задействовано мемов и энергии, тем более она проявлена – то есть, способна влиять на реальность. Вот и всё. Именно поэтому возможны такие вещи, как рефлектор. Которые выводят твоё сознание за рамки тела, и ты начинаешь переживать информационные модели, созданные в нематериальном мире. И для тебя совершенно всё равно, что это не на самом деле – ты живёшь этим, и только это имеет значение. - Получается, что вымысел не менее реален, чем материальная действительность, - задумчиво сказал Раэлин. - Ярко прожитый вымысел, - поправил Морис. – Прочувствованный, пережитый. - Теперь я понимаю, почему Тони Виспер написал свою книгу. Даже если Земля была всего лишь его вымыслом, - она стала реальностью после того, как он создал текст. - Или вписал это в Текст, - Тэйсе вспомнил терминологию, которой пользовались на Совете Содружества. – Всего лишь игра слов – а как меняется смысл! - Ну, допустим, – сказал Раэлин. – И почему "стоп"? - Потому что мне сейчас пришло в голову вот что: весь тот ужас, который случился, произошёл потому, что мы стали тащить свои переживания из рефлектора в обычную реальность, так? Морис заинтересованно кивнул. - Ну, а если, - продолжил Тэйсе, - играть, но по-другому? Воспринимая то, что происходит, но понимая при этом, что реальностей много и эта реальность – только одна из них, которая никак не влияет на остальные? - То есть, - подхватил Морис, - если принять за основу не представление об объективной реальности, а представление о реальности как о системе множества различных и равноправных вариантов ситуации? - Да. Ведь каждый человек уверен, что то, что он знает и пережил – это реальность. Но представления о реальности у всех разные, в силу того, что каждый пережил такое, что другим и не снилось. Раньше, в прежние эпохи, это было не так важно, потому что люди жили только в материальном мире, и переживали, в основном, схожие вещи – те, что можно чувствовать, живя материальным. Бывали, конечно, необычные люди, которые умели выйти за грань материального – так их и считали либо чокнутыми, либо святыми. Это были как бы исключения из нормы. Но теперь, когда миром правит информация, стало намного больше того, что можно переживать, и самих способов переживания. Поэтому нормой стало переживать свою собственную реальность, которая отличается от реальности другого, и третьего, и четвёртого… А с точки зрения Меа, все эти реальности одинаково истинны и одинаково ложны. Вот в чём дело. Если бы только люди поняли это!.. Например, испытав непосредственно и прожив, пропустив через всего себя красоту и правду не только своей картины мира, но и чужих, уникальных мировоззрений и мироощущений, историй, если бы за каждым человеком мы могли бы увидеть, хотя бы одним глазком, его собственный, бескрайний мир, то, как он видит жизнь... – людям стало бы нечего друг другу доказывать. Каждый мог бы выбрать себе картину мира по вкусу и жить в ней вместе со своими единомышленниками, осознанно принимая право других людей, с их картинами мира, на то же самое. Они могли бы сотрудничать, относясь к различию в представлениях о реальности так же, как сейчас люди относятся к стилю одежды и тому, кто что любит слушать, говоря: "о вкусах не спорят". "Какую реальность ты предпочитаешь? Расскажи мне о своей. Ух ты! Здорово. А вот у меня…" Тогда люди не страдали бы, принимая чуждые им сценарии, они понимали бы, что могут выбрать любое представление о реальности, и осознанно выбирали бы такое, с которым им будет лучше жить. Этому учили бы в школах! Это объясняли бы детям родители! Это вообще стало бы основой жизни! Представьте… Просто представьте! - Примерно так мыслят каладэ, насколько я понимаю, - вставил Раэлин. - Но тогда получается, что и сама эта твоя модель – тоже не объективна, - сказал Морис. - Разве нет? - Именно! – Воскликнул Тэйсе. – В этом вся и соль. Это будет модель мировоззрения, которая не претендует на истинность и объективность, на то, что она отражает всё именно так, как есть "на самом деле". - Первая подобная модель мировоззрения в истории, насколько известно науке, - добавил Морис. - И что ты собираешься с ней делать? – Спросил Раэлин. - Не я. – Глаза Тэйсе загорелись таким энтузиазмом, какой друг видел в них раньше только тогда, когда парень возился над формулами рефлектора. – Мы. Двое его собеседников переглянулись. - Морис, ты филолог, ты смыслишь в том, как создавать сюжеты, диалоги, названия и всё такое. Раэлин, ты музыкант – с тебя настроение, атмосфера и, конечно же, саундтреки. А я буду писать программы. И трое снова соединили руки. *** - А вот теперь пришла пора нам поднять бокалы за Победу, - негромко сказал Учитель, и собравшиеся за большим столом пиршественного зала Вельмедерского дворца переглянулись. Восемь бокалов со звоном сошлись в воздухе. - За Новое Небо и Новую Землю. Свершилось. Большой пиршественный зал Вельмедерского дворца сиял огнями. Вокруг столов, ломившихся от яств и напитков на любой вкус, веселилась, болтала, пела и плясала самая разнообразная публика: все верные Ордену сегодня собрались за праздничной трапезой. По блестящему мозаичному паркету кружились в танце самые что ни на есть невообразимые пары, отражаясь, порой не слишком адекватно оригиналу, в высоких тёмных зеркалах. Среди танцующих скользили духи земли и воздуха, уны, усевшиеся на край фонтана, бьющего в бассейне посреди зала, вплетали в мелодии свои странные, переливчатые голоса, и даже юркие шемы порой промелькивали в толпе искромётным видением. Маленький транзистор скакал с волны на волну, ловя музыку невообразимых миров. Он трещал и надрывался, и плескал гитарными аккордами, ловя эфир радиостанции, находящейся за миллионы световых лет... Шэйллхэ и Мёрэйн исполняли дикий, экспрессивный танец на столе, Аэнгрин Ти Фэррет, в костюме бродячего менестреля стародавних времён, подыгрывал на электрогитаре, безошибочно попадая в ноты, а мэтр Эви извлекал неистовые звуки из губной гармошки, и сочетание музыкальных инструментов, звучащее таким образом, было совершенно безумным. Леди Эрмина смеялась, хлопая в ладоши, сэйдамическая проекция покойного капитана Роуиэраору пила на брудершафт с хранительницей Библиотеки, громко сожалея о том, что не может физически насладиться вкусом напитка, магистр Альвэ вёл концептуальную беседу с призраком графа Вельмедера, Альнара Ветер Полуночи развлекал гостей, являясь в разных обличьях, а мессир Ашшими перебрасывался шутками с Тони Виспером, очередное воплощение которого в этот момент видело всё происходящее во сне, сладко обняв подушку в своей кровати на далёкой планете под названием Земля. И только человек в фетровой шляпе с миниатюрным цветком алой розы, вдетым за ленту, незаметно отошёл в сторону и стоял теперь поодаль, улыбаясь одними глазами. Понаблюдав за празднующими, кивнув каким-то своим мыслям и подхватив трость, стоявшую у стены, он, ни с кем не прощаясь, тихо покинул зал и вышел в ночь, расцвеченную фейерверками.