Зеркальный потолок

жамевю?

      Сказочность молочного ягнёнка была утеряна, солнце из щёк больше не освещало всё вокруг. Было удивительно, как всё застилается красным. Он был везде: руках, полу, бедрах, кухонном ноже и даже в зрачках, окутанных ветвями и сетью.       Феликс звонил, писал, приходил на работу и домой, но, казалось, что Со Чанбин испарился. Его хёна нигде не было. Чан не знал, где Со, Минхо тем более. Про Минхо вообще отдельная тема.       Чанбин снова испарился, как по щелчку пальцев. Это угнетало, делало больно и ломало что-то породнившееся в душе пополам. Феликс плакал. Много, истошно.       Мама стала лучиком, но таким тусклым, совсем сломленным жизнью, что заряжаться по новой не хотелось и не моглось.       Больно. Было больно. И Феликс так устал от этого чувства, что не мог противиться себе. Он в тот момент был на кухне и готовил для мамы ужин, что-то резал. Кого-то. Себя. Сказочный ягнёнок готовил сам себя. К смерти ли, к ужину — сам не мог определиться. Остриё ножа на палец, капля крови так красиво оказывается снаружи, но легче не становится совсем. По старым рубцам новые линии, как мазки краской, что стекает с тощего бледного запястья, пальцев; хотелось большего во всех смыслах, ведь, что он имел сейчас? Больно… как же больно… Слёзы уродуют посеревшее лицо, а душа просит покоя, чтобы больше не чувствовать. Просто перестать…       Он чувствовал вину перед родителями, что не смог предотвратить тот кошмар, который его семья пережила. Разбитая ваза, вода в половицы, виниловые пластинки, мамино платье в мелкий цветочек и новые машинки.       Как он оказывается в комнате и вовсе не помнит. Впервые он закуривает мамины сигареты, так и не открыв форточку. Душно, но не здесь, а в своем же теле. Когда же он почувствует освобождение? В правой руке тлеет бесполезная сигарета, а в левой окровавленный нож. Всё тело зудит и кричит от боли, вот только она недостаточная. Её мало. Так ничтожно мало, чтобы перекрыть рвущееся сердце.       В голову приходят две мысли: одержимость Чанбином? и еще больше попыток перестать чувствовать боль. Феликс мотает головой, округлив глаза, понимает, что вот оно — зависимость. Но, почему же она чувствуется рядом с такой сильной любовью? Они тесно связаны, переплетены так-же, как он думал, с Со. А что оказалось? Где он теперь оказался? Стал художником или шефом на своей же кухне? Глаза уже болят. Он так хочет спать, растирает веки, создаёт из самого себя произведение искусства. Красится в красный, бордовый, мажет щеку и свои веснушки. Пытается из месива ничтожности и надежд создать новое блюдо. Режет совсем худые бедра в шортах, глубоко, почти до кости. А вот это ощутимо. Это чертовски ощутимо больно. Это хорошо. Теперь всё хорошо. Он не может перестать ощущать физическую боль и поэтому не чувствует уже и сердца. Нож падает звонко на пол, как в фильмах звучит кульминация. А он падает следом, закрывая глаза, белый, как ангел в окружении агонии. Он не движется. Только кровь медленно обтекает его, а золотистые волосы, как нимб на голове. Ягнёнок сам преподнёс себя в качестве жертвы. Сказочный ягнёнок не вытерпел тот гнёт, который его настиг.       Тишина и красный красный красный. Больше совсем ничего не болит. И это так хорошо.

***

      Впервые Феликсу захотелось себя зарезать в десять лет, когда единственный друг исчез, будто его и не существовало. Маленький и сломленный мальчик, переживший на своём коротком веку столько мерзостей, остался совсем один. Как не стало защитника, фантиков от конфет и книг по психологии под песни из mp3-плеера, он окончанел и разрушился. Мамы нет, папа умер, лучший друг и любовь испарился. Он один. Ему грустно. Старшие мальчишки однажды докопались. Связали простыней руки и ноги, а потом оставили валяться до утра в коридоре. Было страшно. Очень. И холодно. Очень холодно без одежды в декабре в неотапливаемом коридоре. Глаз тогда Феликс не сомкнул. Он тогда впервые подумал о том, как красиво смотрелась кровь папы, когда мама его защитила. И, как бы он хотел увидеть эту кровь снова. На утро он уколол палец иголкой, когда зашивал розовый свитер на рукаве. Было красиво и Феликс обрадовался. Да, чуточку больно, но это терпимо. Ведь так красиво. В четырнадцать он порезал руку. Случайно, когда сортировал мусор и дома у приёмных родителей насадился запястьем об осколок. Было вкусно. Больно физически, вознесенно в душе и сердце. Было снова красиво. Колоть пальцы надоело. А резать руки оказалось интересно. Кухонный нож, случайно соскочивший на пол и пронзивший стопу, застрял в дереве пола, брызнула кровь, это стало новым удивлением. Новым открытием в пятнадцать. Оказывается, по всему телу столько нервных окончаний… В какой-то момент, вроде, в последнем классе школы, Феликс не на шутку познал, что можно раниться и предметами из пенала, когда совсем все тухло внутри тебя. И это открытие «помогло» справляться с болью внутри собственными способами. Было вкусно. Он готовил сам себя. Никогда не ел, даже не пробовал, но готовил. К чему точно, не знал. Но это было вкусно. Так вкусно, что в какой-то момент он перестал по-настоящему есть. Теперь он питался физической болью, той, которую мог самостоятельно прочувствовать.       Он бесконечно чувствовал страх. В новой семье боялся, что не примут, что выкинут, как отходы. Он старался делать все идеально. Он старался выделяться, чтобы стать любимым. Вместо серого, он выбирал салатовый, вместо веснушек предпочитал блёстки. Он хотел нравится. Ему нужно было стать значимым в глазах родных людей. Ему нужна была любовь. Больно. Ему всегда больно. Он так привык. И это убивало того маленького мальчика, который жил в нем с рождения. Он завядал, как снежный цветок. Он улыбался, пичкался сладкими конфетами и приторными электронными сигаретами. Он весь пропах шоколадом, леденцами и кровью. Улыбки были резаными, огромными и блестящими, такими, от которых грех отказаться. Нужно было поднимать настроение. Нужно было показывать себя тем инопланетянином, которого можно любить. Снаружи космическое и сладкое существо, что-то схожее с яркостью солнца, а внутри молочный ягнёнок, что на последнем издыхании жалостливо млеет. Шкурка вся в крови. Дышит еле-еле. Ещё немного и душа покинет тело. С нежностью к другим, к себе с предвзятой жестокостью. Вкусно, но тошнит. От голода, от перенасыщенности болью и кровью. Ему страшно. Он устал. И ему так страшно, что останется один. Что никому не будет нужен. Он так старается! Салатовый свитер в красное сердечко, слой блесток и за ниточки притянутая улыбка. Как кукла в чехле. Тряпочная, на самом деле. Совсем выпотрошенная изнутри. А снаружи инопланетянин. Плотный, почти резиновый, как шина. Шины ведь тоже лопаются…

***

      — На тебя это не похоже, — Сынмин смотрит с подозрением.       — А кто сказал, что я сдался? — отвечает Чанбин, сжимая и разжимая кулаки.       — Ты его бросил, — в зрачках мелькнуло разочарование, — ты мог оставаться рядом, но профукал все. Сидишь с каменной рожей, а по ночам колотишь себя по груди, уверен, что до гематом, и ревешь взахлёб, как ребёнок, у которого отняли конфетку. Ты очень глуп, хён. С возрастом люди всегда теряют свою мудрость? — Сынмин давил на больное — его «третий глаз» всегда работал на ура.       Скривившись, как от удара, Со ответил:       — Ты не понимаешь… он должен сам…       — Да он сдохнет ещё быстрее, хён, — перебил старшего Ким, — ты тупица, раз считаешь, что малютка Феликс резко поправится, — младший сложил руки на груди, смотря сверху вниз на перекошеного старшего.       — Ты сейчас делаешь мне больно. Чего добиваешься? А?       — Чтобы ты включил мозг и перестал страдать, — Ким вздохнул и откинул голову на спинку кресла, прикрывая глаза, — уже надоело это твоё самобичевание. Ты хоть у него спросил: что ему на самом деле нужно? — теперь он проницательно смотрел на Со.       — С мозгом у меня все в порядке…       — Твоё неаргументированное детское поведение говорит об обратном. Ты ведешь себя незрело! Нашёлся тут, великомученик! Хватит все решать за всех! То меня воспитать пытался, то для Феликса мамкой стал, теперь вообще решил за него что ему нужно. Не думай за других, любимка, тогда и жизнь станет проще. Тебе бы сейчас к своему Хэнбокки, а не просиживать штаны здесь. Как ребёнок, ей Богу, все в прятки играешь и другим проблемы доставляешь своим «поймай меня, если сможешь». Задолбало! За-дол-ба-ло! — и Ким вышел из кабинета, оставляя Чанбина в растерзанных чувствах.       Мужчина перевёл взгляд на окно. Конечно, Сынмин прав. Со и сам это прекрасно понимает теперь. Только стыдно. За игры, прятки и додумывания за Ликси.       Телефонная трель пугает от неожиданности. Со быстро перехватывает телефон в руку и расширяет глаза от имени звонящего.        " — Если что-то случиться, тогда звоните, Суён-щи. В остальном — меня не существует.»       На экране белым горело «Госпожа Ли Суён».       Голос почти пропал на автомате, но сухое и хриплое «алло» он выдавил.       — Чанбин-щи, Феликс, — тяжёлый всхлип упал камнем на сердце, — он…

***

      — Мин-Мин-Хо, это уже пятый стакан виски, — смеётся Хва, сжимая в пальцах подбородок Ли.       — Я знаю, дорогой, и мне чертовски нравится! — с горячностью произносит Минхо, приближаясь ещё ближе к лицу Пака.       О, нет. Нет-нет. Ситуация пахнет жареным. Плавленый мозг где-то на задворках подсознания кричит: красный флаг! А глаза Минхо останавливаются на пухлых губах друга. Тот все прекрасно видит, тот пьян также. Сонхва понимает, что нельзя, ведь, спугнет, но желание завладеть губами напротив становится все ярче и ярче. Плевать! Будь, что будет! И Сонхва наклоняется, захватывает своими губами верхнюю Минхо и плавится. Плавится все больше и сильнее, когда небольшая ладошка вжимается в затылок и вплетает пальцы в волосы. В голове Минхо пожар, сердце скулит изнутри, а тело только жмется вперёд, отвечая на ласки. Пак сжимает бедро Ли и ведёт ладонь выше к паху, второй рукой придерживает его за подбородок, нетерпеливо кусает нижнюю губу Минхо и посасывает его язык. Ли стонет — отчаянно, моляще… и плачет. Всё лицо мокрое. Пак чувствует соленую жидкость на губах и собственных пальцах. Отрывается от Минхо и смотрит озадаченно.       — И-извини, я-я просто… — Хо плачет, утыкается носом в ключицу и тихо плачет. Горько. Сонхва стало горько. От чувств. И своих и чужих. О том, что это не взаимно. О том, что Минхо всегда будет принадлежать другому. О том, что тот никогда не отпустит Джисона и будет продолжать любить несмотря ни на что. Во рту горечь от алкоголя и осадка разочарования. В сердце трещина, размером с Тихий океан. А Минхо тихо плачет. Больше не от того, что скучает по Хану, а оттого, что не может дать ответных чувств. Не сейчас, когда весь его мир — Хан Джисон. Может, позже, когда сотая или тысячная попытка вернуться, ни окончится провалом. Пак понимает. Будет ждать. Он чувствует так много всего, что грудная клетка вот-вот и вывернется наизнанку. Он подождёт. Он понимает. Теперь, да. Теперь, он понимает.       В какой-то момент, пока Хва медленно перебирал в пальцах волосы Минхо, стало тихо. Пак приподнял заспанное лицо: опухшие веки закрыты, на покрасневшие от алкоголя щёки легла тень от длинных ресниц, на которых скопились капельки слез, совсем как роса, тонкие губы выпускали приглушенные всхлипы, — они были со вкусом мятно-апельсинового фреша и горечью виски.       — Заснул?.. — Сонхва удивлённо моргает, чуть заторможенно из-за лёгкого опьянения, но не может не поддаться — укладывает голову Ли на свою грудь и невесомо целует в макушку. В эти секунды, что так быстро могут у него отнять, он искренне наслаждается. Спустя эти жалкие мгновения, он звонит Ёсану, чтобы тот позаботился о Минхо и отвёз домой. Пак аккуратно перекладывает спящего Хо на диванчик, последний раз проходится ладонью по мягким волосам и уходит в тихую ночь.       Он ловит глазами раздражающий жёлтый свет фонарей, листья кленов под ногами. На лицо приземляется первая капля дождя, и, тело вздрагивает. Холодно. И всему телу и сердцу. Очень морозит и зубы стучат друг о дружку. Это не больно. Лишь тоскливо. И очень холодно.

***

      — Я ему и сказала, что у него маленький член, — рассмеялась Джису.       — Этот придурок сказал, что ты толстая, камон. Он заслужил.       — Погоди, но ты же не видела его члена? — вслух задаёт вопрос Джисон, а потом в удивлении расширяет глаза и открывает рот, — О, нет! ПОГОДИ, У НЕГО ПРАВДА МАЛЕНЬКИЙ? — почти кричит парень, пока надёжная ладошка Черён не закрывает его громкоговорилку.       — Да, — хихикает Джису и показывает мизинчик, — как в стакане источенный карандаш.       — Оу май, это ужасно! — Хан прячет лицо в ладонях, потому что нелепость ситуации подруги зашкаливает, — Правильно, что дала ответочку! Он мудила, раз решил сказать такую наглую ложь. Откуда в нем столько самоуверенности?..       — У него длинные пальцы, — пожала плечами девушка, облизывая красную карамель на палочке.       — Ну, хоть в чем-то преимущество, — Джисон все ещё не мог перестать чувствовать весь кринж внутри себя от ситуации.       — Сейчас и пальцы моей малышки справляются на «ура»! — подмигивает Джису Черен, и вторая краснеет.       Спустя остановку и посиделки на лавочке, игру в «жёлтая машина» и две карамели на палочке, что успела изгрызть Джису, молчание было прервано:       — Слушай, — Черён откусывает от своего мороженого, — а ты своему этому «котику» то написал? Вдруг, он реально твой? — девушки внимательно смотрели на Хана, ожидая ответа.       — Я испугался, — поник парень, почесывая затылок, отчего волосы вздыбились в разные стороны.       — Прямо сейчас назначай встречу, иначе я сама ему напишу! — злится Джису, — Я же смогла переступить через себя, вот и ты давай!       Джисон слишком медленно достаёт телефон и кликает в таком же темпе на иконки, чтобы уж точно успеть передумать.       — Сони, мы с тобой, не трусь, — поддерживает его Чхве, обнимая за руку и кладя голову на плечо.       — Я и не боюсь, — отвечает Джисон, а сам замечает, как собственные руки дико трясутся — ещё чуть-чуть и он выронит телефон из рук.       — Чего ты так боишься? — спрашивает Черен, накрыв его руки своими.       — Я и сам не знаю, — он смотрит ей в глаза, словно ищет что-то, — а если это он? А если нет? Что, если это другой человек с такой же внешностью? — поджимая губы и собирая брови домиком.       — Какая разница? Если даже он и не тот, кого ты помнишь, все равно у тебя есть возможность познакомиться и создать с этим человеком новые воспоминания. Люди приходят и уходят. И, к сожалению, это правда и факт. Остаётся только отпускать и позволять самому себе новые знакомства. Мир не стоит на месте также, как и твоё саморазвитие. И каждый человек меняется. Просто прими сейчас тот факт, что ожидания не оправдаются. И если оправдаются, то замечательно, если и нет, то уже будет проще смириться. Мы рядом и будет так до конца!       Джисон не находит слов, чтобы выразить свои чувства и благодарность. Он сам не знает и не понимает, как так получается, что два абсолютно чужих человека так скоротечно стали одними из самых дорогих и близкий. Потрясающая вещь — жизнь. Всегда преподносит сюрпризы.       Иконка с тремя котами, строка набора в личные сообщения, а палец замирает над корейскими буквами. И что же ему писать? «Привет, хён, это Хан Джисон». Так что-ли? Переглянувшись с девочками, он так и написал. [17:24] ЛиНоу Привет, хён🐱 Это Хан Джисон^^       Минхо не был в сети со вчерашнего вечера. Очень на него похоже; Джисон улыбается, уставившись в одну точку.       — Наверное, он зайдёт в сеть позже, посмотрим, как всё будет. Я тобой очень горжусь, Сони, — Черен обнимает за плечи и успокаивающе похлопывает по спине, Джису сидит рядом и переплетает пальцы. В этой дружбе Хан ощущал себя нежно и бережно, тепло и мягко. Он был на своём месте.

***

      — Я уже месяц в запое и стал зависим ото сна. И сплю я теперь все больше и больше, — сложно проснуться. И танцами я не занимаюсь. Не хочу. Не могу. Нет сил. Я провалился в кроличью нору, как Алиса из сказки. И теперь не знаю, что делать дальше, как выбираться. Сил совершенно не осталось. Я курю. И запиваю виски. Уже и не помню, когда в последний раз что-то ел.       Чан с сочувствием, свойственным только ему, с печалью в глазах, проговорил:       — Мне жаль, что тебе настолько трудно приходится выживать.       — У тебя ведь были мысли, почему Джисон испарился и про него никто не помнит? — Хо прищурился, вглядываясь в умные глаза напротив.       — У меня несколько теорий, — уклончиво прокряхтел старший.       — Выкладывай, — полная открытость для новой информации.       — Я долго думал о криптоните или параллельных мирах. Но больше всего в голове крутиться — сон. Признаться честно, я сам стал чрезмерно часто спать. А это из разряда фантастики, ты и сам понимаешь.       Минхо кивнул заинтересованно и немного потерянно.       — Как сон? В каком смысле?       — Уточню. Кома? Я и сам точно не знаю. Просто все кажется каким-то необычным, деформированным? Мир то меняется, то разламывается на двое. И мои сны. Они все странно связаны только с вами двумя.       Выразительность в глазах Чана и откровение заставили Минхо удивлённо приоткрыть рот.       — А что, если я убью себя? Так же проще всего вернуться в реальность?       — Я тоже об этом думал, но… а что, если не сработает? Что если нужно умирать вам одновременно?       — Знаешь, вся эта история с измененным потолком, зеркалом… недавно в танцевальном зале я видел в отражении зеркала Джисона, он смотрел будто сквозь меня, его рвало. Я не совсем понял, что это. Тутже уснул, по правде. Меня пугает неизвестность данной ситуации и того, что может случится в будущем. Потому что… потому что…       Чан ответил за него:       — Потому что иначе ты и правда умрёшь, а Джисон и вовсе не вернётся. Я понимаю. Сейчас главное понять, чей это сон — твой или его.