August augurs well

      Воздух толчками скребётся по лёгким. От бега уже колет в левом боку. Лес становится всё гуще, непроходимее, темнее.       Страшные тени деревьев сплетаются в сознании в образы чудищ, заставляя ноги гореть от перманентного движения.       — Быстрее и выше, — пыхчу под нос, пока перед глазами всё идёт кругом.       Подъём набирает высоту, так что дыхание сбивается не только от спешки.       — До полуночи всего ничего! — злюсь сам на себя. — Нужно было убегать раньше.       Но раньше настоятельницы стояли под окнами, чтоб ни один малец не смог убежать в столь звёздную ночь — по поверьям одну из самых сильных и важных в году. По сказаниям, в такие ночи все нелюди и мертвецы забирают силы у живых — тех, кто покинул дом. Улизнуть получилось только благодаря отвлечению внимания.       Лес резко кончается, открывая обзор на ледник. Ночной порыв ветра пробирается под исподнее, пробуждая волну мурашек, что пробегают по белёсой коже. Секунду перевожу дыхание, выдыхаю, сжимая руки в кулаки, и ступаю на снег.       Иду по уже протоптанной тропинке и начинаю улавливать главный звук мрака — всплеск воды. Поворот, ещё один, снова подъём, и передо мной открывается вид на всю долину — на горизонте грозно нависают горы, где скрыты храмы Земиа, янтарные купола храма Оганы блестят при свете звёзд в городе, родной собор Повитря, будто смеясь, маяком возвышается на ближайшей горе. Но главное — водопад.       Бурный поток воды, что тонкой струёй с самой вершины горы стремится вниз, на шипастый скалы, и разбивается сотней брызг. Ветер изредка сбивает поток, относя его к скальным выступам, но он вновь возвращается в прежнее русло.       Говорят, что за горами бушует море. Что его волны взмывают до небес, что корабли, размером с храм, разрезают его воды. Что там живут те, кто привык к свободе и вечной гонке жизни и смерти — Святло и Цемре.       Переведя дух, оборачиваюсь. Теперь спешить некуда.       Шаг за шагом, не торопясь переставлю ноги, подходя к величественной громаде бесконечного потока воды.       Любоваться стихией хочется бесконечно долго, но полночь уже вот-вот вступит в свои права. Выдыхаю и прохожу сквозь ледяные струи воды.       Дальше тёмный ход, который знаю наизусть. Каждый камень в этом туннеле отзывается мелкой дрожью во всём теле, или это ледяные капли, текущие от позвонка к позвонку?..       — Ты почти опоздал, мой мальчик, — слышится из тьмы.       — Да, Дама Ночи, — склоняю голову в поклоне. — Но ведь вы оцените то, что я пришёл вовремя? — с глупой надеждой, в которую сам не верю.       — Ма-а-альчик мой, — в этом голосе и стальной холод, и жгучая страсть; моя жизнь и моя погибель. — Расскажи мне, дитя, как там снаружи.       — Я стараюсь: расспрашиваю матерей о вас, пишу в учебниках пометки о вашем величестве, о правде, которую вы говорили. Дети часто подходят и спрашивают, уточняют, хотят присоединиться.       — Умница, — мертвецки-холодная рука нежно трогает щёку. — Но твоих усилий мне мало, мальчик мой.       Мерзкие чавкающие звуки приближаются из глубины пещеры. Тьма не позволяет полностью увидеть Цемру, но знаю — чувствую всем естеством — она и её армия нежити здесь.       Едва ли крик успевает сорваться с губ, как два самых мелких чудовища с поразительной скоростью прыгают и впиваются в плоть. Шматки мяса летят в разные стороны. Алая кровь застывает на камне. Серость глаз распахивается от боли и непонимания.       — Ты хорошо потрудился, мой мальчик, но этого мало, — цедит Цемра. — Кажется, пора бы самой выйти на свет.