Точка невозврата

Когда воспоминания ломают тебя — вспоминай то, что приятно.

Апрель 2000.

      Они собрались в Канаде, в личной квартире Хораса Аббота, оставшейся от прежней должности. Он и прежде использовал её для таких секретных собраний, что не было удивительным, вероятно, именно из-за этого ему пришлось оставить свой пост в Канаде. Она была богато обставлена, оснащена защитой как маггловской, так и окружена множественными заклинаниями, в том числе заклятием доверия, в круг которого Гермионе удостоилась войти. Они сидели за большим столом, перебирая стопки пергамента, рассуждая о тяжести преступления. Гермиона оставалась в стороне, только наблюдая за процессом, очень задумчиво, изредка улавливая на себе двоякие взгляды Аббота. На заседании разбиралось дело Рудольфа Приклс, который доставлял сведения Темному Лорду прямо из министерства в момент открытой охоты на Гарри Поттера. Улики были неопровержимыми, Грейнджер сама приложила к ним руку, но только одно её очень сильно смущало. — Насколько я знаю, Рудольф был оправдан Визенгамотом и выехал из страны через неделю после вступления приговора в законную силу. Вместе со своей семьей, — она невольно вздохнула от его пристального внимания к себе. — Заседания проводились в министерстве, прежде. В присутствии заключённого, а это дело уже несколько месяцев находится в архиве, — она вскинула бровь и перевела свой взгляд на главу Визенгамота. Хорас мазнул по ней взглядом, от которого побежали мурашки по позвоночнику. Он был нескрываемо доволен её рассуждениями. — Отлично, мисс Грейнджер. Это именно то, для чего я всех здесь собрал, — он снял черную судебную мантию и колпак, поднимаясь со своего места и обходя вокруг стола, останавливаясь возле каждого подчиненного и тихо обнимая каждого из них за плечи одними ладонями. — Я не могу повлиять на решения большего количества состава заседателей. Я — глава Визенгамота, вынужден отпускать выродков на свободу. Министерство наделило меня недостаточной властью, оставив решающее слово за присяжными. Теперь всё будет по-другому. Он ядовито улыбнулся и окинул взглядом собравшихся. — Вы те, кому я могу доверять. Те, кто может повлиять на жизнь нашего магического мира. Мы должны истреблять виновных, не давать им шанса на дальнейшую жизнь. Они привели страну к войне. Они старались поработить нас! Одно их лишнее движение или слово и никто из нас мог не собраться в этом месте! Что-что, а произвести впечатление скандирующими речами он мог очень виртуозно. Все слушали, затаив дыхание, ловя песню его уст, запоминая каждую ноту. Все, кроме Гермионы, которая успела выучить его мимику и повадки за это время и кое-что вынести для себя. Она уставилась в стол, не желая встречаться с его тяжелым взглядом и, тем более, даже давать повода к более пристальному к себе вниманию. — Не я один недоволен положением вещей, — он медленно шагал навстречу притаившейся девушке. — Будет создан тайный совет. Наша задача предельно ясна — очистить магический мир от падали, дать волшебникам уверенность, что можно спокойно спать в своих постелях и не бояться, что завтра над их домом появится какая-нибудь метка, — придыхание, с которым он произносил слова вводили девушку в ужас. Он был очень близко и эта близость пугала её до чёртиков. — Поэтому, отныне исполнительный орган власти возьмёт на себя зачистку этих выродков. — Что? — сорвалось с её губ. Тихо, но испуганно. — Их вина полностью доказана, но по каким-то причинам среди присяжных есть волшебники, которым этих доказательств недостаточно. Предателей необходимо устранить. Вам будет дана неделя на устранение объекта. В случае неисполнения будут серьёзные последствия. На вас ложится огромная ответственность! — он смотрел на каждого сотрудника ИОВ и стал выжидать реакцию. Он игрался. Нет, он заигрывался в свою игру, правила которой знал лишь он один. В этот момент он оказался возле Гермионы и провёл по её плечам ладонями немного иначе, чем проделывал с остальными. — Ты возьмёшь первое задание. У тебя неделя на исполнение с завтрашнего дня. Ей казалось, что через прикосновение он почувствовал, как она внутренне вздрогнула. Как иначе объяснить что Хорас тут же отошёл от девушки? Остаток заседания Гермиона провела в шоковом состоянии. Ее руки спокойно лежали на столе, поза была расслабленной, ни один мускул на лице не дёрнулся, однако внутри закипала кровь, её лихорадило от кинутой ей фразы. Совет согласился с мнением своего лидера, выразил готовность подчиниться его решению. Его доводы казались максимально правдоподобными: он просчитал возможную цепочку событий, которую запустила информация, предоставленная Рудольфом Волдеморту. Он уверенно произносил громкие имена, которые могли остаться в живых, если бы ни эти действия. Признаться, это было эффектно. Это могло бы зацепить даже её, но Грейнджер знала, что человек перед ней не так прост и искренен, скорее, она назвала бы его блестящим стратегом. Они бурно обсуждали факты, строили планы, их глаза блестели в лучах заходящего солнца, но Гермиона уже никого совершенно не слушала, обдумывая ситуацию. Несколько раз пытливый взгляд встречался с её потухшим. Она могла трактовать это как угодно, но сейчас кроме боли и обиды на Хораса она не чувствовала ничего. Когда она пришла в себя в кабинете никого не осталось. Последний сотрудник апарировал прямо возле её правого уха, заглотив с собой в четкий и громкий хлопок, лишивший её на время координации. — Мисс Грейнджер, — вскинув бровь и поведя уголком губы он остановился возле неё, фактически лишая возможности спокойно выйти со своего места. — Почему вы остались? Она замешкалась на секунду, встречаясь с его испытывавшим взглядом. Её глаза забегали, но вдруг свелись в одну точку. — Почему я? Он улыбнулся. Эта улыбка не сулила ничего хорошего или доброго. Его взгляд наверняка давно был таким тёмным. Он тяжело дышал, подавшись вперёд, склонившись к ней непозволительно близко. От Хораса пахло иначе, чем от любого известного ей мужчины — одновременно прело, свеже, сладко и терпко. Но она не могла сказать, что запах ей неприятен. Этот мужчина был слишком противоречивым для неё, полным всяческих «но», но то, как его глаза загорались при её виде уже было невозможно трактовать никак иначе, чем влечение. — В тебе есть то, что мне так нравится. Он взял в свои пальцы прядь её волос, перебирая её подушечками, ощущая их структуру, шелковистость, возможно вдыхая запах. — Что? — Внутри тебя такая же ярость, как и во мне. Ты давишь её, топчешь, словно она не имеет права на жизнь. Но она имеет… Гермиона медленно выпуталась из лишающего её возможности выйти положения, она пошатнулась, вытащив прядь волос из его пальцев и встала, собираясь направиться к выходу. Она могла апарировать отсюда, но решила воспользоваться камином, потому что чувствовала себя рассеянной, разбитой и полностью сбитой с толка. — Тебе не убежать от этого чувства, Гермиона. Это твоя страсть. Ты ликуешь, когда отправляешь в Азкабан этих людей, но боишься лишить их жизни, хотя это куда гуманнее. Не лицемерие ли это? Она могла поклясться, что он ухмыляется. Остановилась. Для того, чтобы дать проверить это, она не могла лишить себя такой возможности. Ей было необходимо доказать, что он неправ. Сложив руки на груди и надев непроницаемую маску безразличия она медленно развернулась впечатываясь в его тело. Он неожиданно оказался за её спиной. Слишком близко. Она поняла, что он шёл за ней всё это время, но внутри назрело такое недовольство, что она игнорировала звук его шагов. — Решила доказать мне, что я неправ? — ухмылка играла на его губах. — Скорее, доказать СЕБЕ, что я неправ. Так ведь, Гермиона? Это заявление её ошарашило. Возможно, добило. Она собиралась апарировать в эту же секунду, но он крепко схватил её за локти, проведя руками вверх. Его грязно-голубые глаза стали почти чёрными. Он склонился над ней имея значительное преимущество в росте и ещё крепче схватив за руки поднял так легко и просто, словно она совершенно ничего не весила, яростно припечатав к стене. Её ноги барахтались в невесомости, глаза, полные непонимания, встретились с его. — Я желал этой минуты с момента, когда впервые увидел тебя в тренировочном центре, — его дыхание опаляло кожу, его глаза смотрели на неё и под этим взглядом хотелось сгореть. — Такая маленькая, но такая целеустремленная. Невыносимая, дотошная, не терпящая промахов. Ты поразила меня. Ты стала преследовать меня в мыслях. Он перевёл взгляд на её щеку и коснулся ту языком, тут же проложив им путь от уголка рта до скулы. — Вкусная, — прошипел он. Хорас играл и хотел получить свой приз тут же, озвучив несколько правил игры. Он больше надавил на её плечи и она простонала зажмурившись, находясь непозволительно близко от его губ. Неизвестно почему именно, по какому велению мысли, Гермиона обхватила его талию ногами. Для себя она объяснила это обычным желанием не упасть к нему в ноги, ничем больше. Сама мысль о возбуждении и влечении к нему была преступлением. — Я хотел коснуться этих губ, — он прислонял её к стене так сильно, нависая над ней, что Гермионе стало сложно дышать. От этой фразы в животе не по её велению начало расти покалывающее ощущение. Изначально оно было крохотным, еле уловимым. Но с каждой сказанной им фразой возрастало сильнее, перерастая в нервный комок похоти, требующий разрядки. Хорас прошёл языком по сомкнутым губам, желая проникнуть внутрь. Не получив ответа он тут же укусил нижнюю губу, проводя зубами по нежной коже, затем прокатывая её между чуть сомкнутой челюсти, пока Грейнджер не пискнула. — Ты такая же, как я, — прошипел он. — Чужие интересы для тебя выше собственных, множественное «но», везде подвох, — шептал он, склонившись над её ухом. — Я хочу показать тебе мир, где можно расслабляться без страха за себя и свою репутацию. Показать тебе, как выплескивать ярость. Научить тебя любить своё тело и восхвалять его за то, чего оно смогло добиться. Его язык провёл влажную дорожку от уха по шее, прикусывая ту, постанывая от ощущений. Гермиона начала тихо стонать от возбуждения, вцепляясь в его руки, выгибая шею для лучшего обзора и Хорас расценил это как то, что она сломалась. И она действительно сломалась. Он стонал с ней вместе, понимая, что оба они переходят черту, когда обратной дороги больше не будет. Оба они становятся ближе, и это то, чего ему хотелось так же сильно, как иметь безграничную власть в этой стране. Гермиона была частью многих его планов, но все они меркли рядом с теми чувствами, которые она вызывала. Она была глотком чистого воздуха в сером и дождливом Лондоне, она вызывала покалывания на кончиках пальцев при контакте с её кожей, она вызывала дикое возбуждение от одной только мысли, что она будет обнажена перед ним. Он водил языком по её шее, запустив пальцы в волосы, оттягивая их назад. — Ах, — стон сорвался с её губ и Хорас тут же проник в её рот языком. Страстно и властно. Его тело вдавливало её в стену, разведённые ноги, сцепленные на талии давали ему возможность тереться о промежность девушки возбужденным членом, головка которого больно пульсировала. Он ощущал крайнее возбуждение, граничащее с безумием. Хотелось развернуть Гермиону, разрезать на ней всю одежду, припечатать к прохладной стене её затвердевшие соски и войти так глубоко, чтобы она закричала от чувства наполненности. Он целовал её губы, блуждая по телу руками, исследуя его: грудь, стоящие соски, наверняка набухшие от желания, он покручивал их и прокатывал, ловя ртом вырывающиеся стоны. — Раздвинь ноги сильнее, — властный тон был сродни стали. Ему не хотелось показать ей, насколько сильно она сводит с ума. Как заставляет его пресмыкаться перед собой от одной только мысли о её распахнутых бёдрах, трущихся о его член. Он болен. И от этой болезни нет никакого лекарства. Ещё несколько секунд и он посадит себе её на лицо и будет вылизывать, пока она не станет сотрясаться в волновых оргазмах и хныкать, прося остановиться. Но он не будет останавливаться. Хорас низко прорычал, вцепившись в её бедра и дал ей возможность спрыгнуть на пол. Он сорвал с Гермионы юбку, стягивая простые трусики, притягивая их к своему лицу и ловя девичий запах, что впитала ткань, застонав от удовольствия. Он не сводил глаз с Гермионы. В этом возбуждении, раскрасневшаяся и стоящая перед ним без низа одежды, она казалась ему самой прекрасной на свете. Возбуждение затуманило разум. Она смущалась. Смущалась для него, из-за него. Её сведённые бедра стали завершающим штрихом. Она была слишком прекрасна для него, но сейчас он сорвёт с её губ не один стон. Она будет умолять. Взмах палочки, и верх одежды разлетелся на тканные половинки, спадая вниз по телу к ногам. Грейнджер молчала, тяжело дыша, стыдливо прикрыв груди и глаза. Хорас рассматривал её тело, изгибы, ловил смущение и с каждым взглядом на неё всё больше терял рассудок. Ухмылка застыла на его лице. Он протянул руку, аккуратно приняв руку девушки в ответ и подвёл Гермиону к столу, за которым ещё несколько десятков минут назад они решили исход чьей-то жизни. Это мысленное сравнение заставило в его глазах потемнеть. И Гермиона почувствовал тоже самое. Он подцепил её за талию и приподняв, усадил на стол, затем жестом уложив. И она легла на красное дерево как самое дорогое в мире блюдо. Хорас провёл рукой по плоскому животу, по аккуратной груди, останавливаясь на каждом соске. Он крутил, перебирал пальцами, проводил подушечкой большого пальца по нежнейшей коже, спускаясь вниз, где были сомкнуты ноги. Хорас сел на стул и ещё с минуту наслаждался видом. Пульсация в члене уже не мешала, он к ней привык. Его волновала только она. — Раздвинь их, — он властно указал на сомкнутые ноги. — Доверься мне. Грейнджер сомневалась секунду, но закусив губу и прикрыв ладонью глаза послушно раздвинула ноги, оказавшись полностью открытой для него, прямо напротив его лица. Хорас провёл руками по коже ног, вверх по внутренней стороне бедра. Подцепил одну из ножек приблизил к своему лицу ступню, взяв в рот мизинчик и провёл по нему языком. Гермиона застонала. Это ощущение было ново. Вообще все эти ощущения. Она чувствовала, что пропадает. Что дальше нет дороги назад. Он возьмёт над ней власть. Она станет зависимой. И не знает, что из этих зависимостей хуже: от его власти, от его разума или от его члена. Хорас медленно поднимался губами по внутренней поверхности бедра ближе, встречаясь с небольшим холмиком волос, аккуратно подстриженным, покрывая поцелуями лобок и низ живота. Он притягивал её ближе к своему лицу, собираясь погрузиться внутрь. Зарыться лицом в её бедра и слизывать влагу, пить её до дна. Несколько круговых движений пальцами вокруг половых губ и клитора, и Грейнджер прогнулась в спине протяжно застонав. — Тише, — прошептал он. — Тише, моя девочка, — расставляя её ноги ещё шире, для максимальной раскрытости, он продолжал играться с ней, гладить её нежную кожу, теряющуюся в соках, естественной смазке. Проводить пальцами по нижним половым губам, и ниже, задевая сомкнутое колечко, заставляя от этого Гермиону извиваться перед ним на столе. Она готова была умолять его лизнуть её, погрузиться языком, и это было то, что ему нужно. Он хотел заставить просить, хотя сам был готов кончить от напряжения. Он был готов стать её собачонкой, лишь бы она попросила его об этом. Если она попросит своим хриплым от возбуждения голосом трахнуть её, грязно и дико, он умрет от перевозбуждения прямо на этом стуле. — Поласкай себя, — больше приказ, чем просьба. — Я хочу посмотреть, как ты трогаешь себя. И она тут же потянулась к себе рукой. Не нужно никаких уговоров, мольбы, компромиссов. Её большой палец задел клитор, а два пальца тут же погрузились внутрь, раздвигая узкие стеночки. Она зашевелила ими, прикрыв глаза, закусив уголок губы и подавшись животом вперёд сильно втянув в себя воздух. Послышались влажные звуки движений, утопающих в смазке пальцев. Вдруг Хорас перехватил её кисть и вытащил руку, заставляя девушку захныкать. — Посмотри на меня, — снова приказ, и снова безукоризненное подчинение. Он поднёс её пальцы ко рту и тут же провёл по ним языком, медленно облизывая каждый из них. Мучительно медленно. Зрачки Гермионы расширились и тело затрясло мелкой дрожью. Она сжала бедра, колени, выгнула спину и поняла, что её захлестнула волна оргазма. Движения его языка и губ вокруг ее влажных пальцев снесли ей голову. Он делал это так, будто её сок — самый вкусный в мире нектар. Его потемневшие глаза смотрели на неё властно, требовательно, не желая когда-либо услышать отказ. Хорас выпустил пальцы, провёл рукой по её животу, вновь развёл ноги девушки и приблизившись лицом к промежности слегка подул на возбужденный комочек клитора. Гермиона вновь потерялась в ощущениях. Только что получив разрядку она поняла, насколько неправильным было поддаться волне оргазма — это только усилило все её ощущения, обострило нервные окончания. Дуновение его губ обволакивало её тело, ей захотелось задвигаться бёдрами, прижаться ими к его губам, но он властно держал её щиколотки, погружаясь языком в складки губ. Самостоятельно. И она сильно застонала в ответ. Он щёлкнул языком по клитору, втянув его в рот, пульсирующие прокатав губами, и Гермиона впилась пальцами в его волосы. Она запуталась в них и решила тянуть каждый раз, когда он будет подводить её к краю, умоляя не прекращать и не останавливаться ни на секунду. — Блять, — простонал Хорас. — Я разорву тебя. Движения его языка тут же стали яростными. Он впивался пальцами в кожу бёдер, разводил ее ноги сильнее и вылизывал её так, будто это последнее его действие в жизни. Это продолжалось несколько минут и Гермионе казалось, что она так сильно кричит от этого, что оргазм захлестнул её как только Хорас погрузился в неё языком и не прекращался ни на секунду. — Я съем её, я клянусь, — посмеивался он, открываясь от её ног. Это выглядело как передышка, но Грейнджер ошиблась, почувствовав, как его пальцы растягивают вход, внезапно рывком погружаясь внутрь. Она вскрикнула, поднявшись на локтях, то кусая губы, то ловив ртом воздух, словно рыба, выброшенная умирать на берег. Движения его пальцев были яростными, глубокими. Он нежно поглаживал её живот рукой и прикусывал внутреннюю поверхность правого бедра, периодически накрывая губами возбужденный клитор, убивая Гермиону и воскрешая с каждым движением. — Моли меня, — наконец выпалив это, он припал губами к возбужденному комочку и начал посасывать его, круговыми движениями языка очерчивая его, продолжая неистово трахать её пальцами. — Пожалуйста, Хорас! — выкрикнула она, стараясь сжать бедра, но тут же его движения остановились. Она взревела, досадливо, поняв свою ошибку и сильнее развела ноги. — Умоляю тебя, продолжай, пожалуйста! — мольба в ту же секунду заставила его продолжить и он заёрзал пальцами внутри, нажимая на точки. Его лицо отстранилось от её ног, притягиваясь к губам, впиваясь в них поцелуем. Хаотичном, без правил и нежности, наполненным истиной страстью. Он кусал её губы, давал попробовать себя на вкус, пока трахал её пальцами снизу. — Я буду брать тебя как захочу, когда захочу и где захочу, поняла? — его голос у её уха заставил осознать, что так и будет. И она готова на это, лишь бы это было так же неумолимо и дерзко, так же чувственно, как и сейчас. — Я буду трахать тебя после собраний, я буду трахать тебя в министерстве, я буду вдавливать тебя в свой стол в моём кабинете, пока слёзы не потекут из твоих глаз, — он бормотал уже что-то невнятное, наколенное желанием и грязным смыслом. Он сам подходил к краю. И она одобрительно промычала в ответ. И вскрикнула от накрывшей её волны оргазма, уткнулась лицом в его шею, получив нежный поцелуй в висок. Хорас поглаживал её живот одной рукой, высвободив свои пальцы из её плена. Он подмял её под себя на этом столе, полностью накрывая своим телом, давая им несколько минут на передышку. Они молчали, тяжело дыша, но было в этой близости нечто привычное и одновременно запрещённое, неправильное. Но одно Грейнджер точно поняла — она слишком сильно влияет на него. Он в такой же её власти, как и она в его.

Февраль 2005.

      Гермиона улыбнулась от приятного покалывания внутри от этих воспоминаний, опрокидывая свой бокал, затем поморщившись от вкуса алкоголя, яростно вцепившись зубами в дольку апельсина. В тот день они не заснули вместе, он не попросил её остаться. Но это и не нужно было. Никому из них. Они боялись подписать договор о совместной капитуляции, они боялись, что никто из них далее не сможет жить самостоятельно. Слишком много страхов. Этот секс не был похож ни на что предыдущее. Хотя в её жизни было не так много интима. Если быть вернее — всего три раза. И все они с одним и тем же мужчиной. Первый её раз случился сразу после выпуска Рональда из тренировочного центра Аврората. Она не знала, сколько у неё времени и есть ли оно вообще, для того, чтобы быть с ними. Они провели вместе замечательных четыре дня. В Норе. И в последний день она сама пришла к нему в спальню и предложила себя. Без обязательств. Всё было так, как она себе придумала. Никаких сильно болезненных ощущений, ничего такого, о чём рассказывала Джинни. Но так же абсолютно не то послевкусие, какое она ожидала почувствовать. Она не знала, каким образом добиться тех мурашек, какие были в её фантазиях и отнесла это к разряду «первый раз — никогда не успешный». И далее постаралась исследовать в этом плане своё тело самостоятельно. Самоудовлетворение приносило куда больше удивительных ощущений, чем её первый секс. Особенно, если она себя придушивала или щипала за соски. От этого становилось дурно. Неужели с ней что-то не так? Но об этом ни с кем она поговорить не решилась. Их второй раз прошёл куда более интереснее. Она приехала к нему на день рождения и предложила интересно провести время. Без всяких обязательств. Рон был так же внимателен и нежен, целовал её в шею, ласкал мочки ушей, соски. Но на простую просьбу придушить её или укусить за сосок посмотрел как на умалишённую, но неохотно выполнил просьбу. Это было нелепо. Но чувств она испытала гораздо больше, чем до его неуверенных движений пальцев вокруг её шеи. Третий раз случился через восемь месяцев. Оттого, что у неё так никого и не появилось. И был он никаким. Вновь просить о маленьком извращении она не решилась, а сам он и не подумал об этом. Так Грейнджер решила, что с ней определённо что-то не так, пока Хорас не показал ей, что течь как сучка от шлепков на своей заднице — это нормально. Что ремень, слегка затянутый на её шее в момент жесткой порки в её задницу — это вариант нормы. Пусть и такой странной для других людей. У каждого понятия нормы свои. После того, как он взял её в своей тайной квартире в Канаде они трахались везде, где придётся. Он заколдовывал лифт министерства, чтобы тот не ехал, и трахал её так отчаянно и жадно, что она задыхалась от глубокого проникновения, раскладывал Грейнджер на своём столе в обеденное время, трахал её в квартире Гермионы, и в своей. Но никогда не оставался на ночь, так же, как и она у него. Они не переходили эту черту и пока они не делали этого, формально их отношения и отношениями не являлись. Пока…

Май 2002

      Утром этого дня прошло напряженное заседание над одним из приближенных к Волдеморту. Он ждал суда целый год и весь этот год Гермиона рыла носом землю, доставая улики. Действие её оборотного зелья подходило к концу, но на такой случай она могла укрыться за временной иллюзией. Она уже чувствовала, как короткая стрижка её временного образа меняется, локоны завиваются, поэтому сконцентрировалась, чтобы невербально помочь себе уйти от грандиозного скандала. Она плотнее надвинула капюшон судебной мантии, вслушиваясь в приговор, который зачитывал Аббот. Вид его был напряженным, но нескрываемо ликующим. Он готов был выдохнуть на последнем слове, но сдержался. Этот год вымотал их обоих, они готовились день и ночь к этому суду. Очень мощные покровители были у подсудимого. Вообще за последний год участились случаи, когда их тайному движению приходилось вмешиваться в дела страны. Аврорат негодовал: всё чаще волшебники, которых отпускали на волю, оказывались неожиданно мертвыми — и смерти их от случая к случаю становились всё более необычными. Авроры начали своё расследование, не впуская ИОВ в течение дела, не передавая его, будто подозревают. Всё усложнял тот факт, что ИОВ отчитывался перед министром за проделанную работу, поэтому Гермионе приходилось сразу же играть на два фронта — днём выполнять работу министерства, вечером — их тайного совета. С Хорасом они встречались всё реже. И сейчас на заседании Грейнджер испытывала крайнее возбуждение наблюдая за тем, как он напряжен и сосредоточен, как капля пота стекает по его брови, как он поджимает губы, зачитывая приговор. В её мыслях заиграли влажные картинки: он задирает её мантию, наклоняет Гермиону над столом и резко входит. От этого её живот приятно заныл, ноги сомкнулись сами собой и сама она готова была издать протяжный стон. Ещё пять минут и заседание закончилось, выпуская присяжных из зала. Хорас устало снял свой колпак, оставшись в зале в одиночестве. Он ликующе улыбнулся, устало опустившись на кресло судьи, проведя по лицу рукой. Хорас прикрыл глаза и готов был просидеть так ещё с десяток минут, затем отправиться к Гермионе домой и наказать её за дерзость в последний месяц. Да, он знал, что она устала, возможно, сильнее, чем он. Но наказание никто не отменял, — подумал он с ухмылкой, собираясь подняться и направиться к ней, пока не услышал шорох. Грейнджер, в своём привычном обличии, вынырнула из-под стола. Она спряталась там сразу же после зачитки приговора, чтобы никто не обратил внимание на то, что кроме судьи в зале остался ещё один человек. На её губах играла ухмылка. Между рядами трибун зала она спускалась слишком медленно и у Хораса перехватило дыхание. Они никогда не делали этого здесь, и это была самая извращённая в его мозге фантазия. Трахнуть её в зале суда, в месте, где вершиться судьба людей, где произносятся приговоры, где он властвует и подчиняет — казалась такой грешной, что он и не пытался предложить. Член дёрнулся в брюках, Хорас напряжённо посмотрел на Гермиону. — Милая, здесь нельзя, — прошептал он умоляюще, стараясь вернуть себе рассудок. Но она подходила ближе. Она была возбуждена, она хотела его, здесь. Прямо сейчас. Её соски торчали сквозь мантию и, он готов был поклясться, что на Гермионе не было белья. Возможно, на ней не было вообще никакой одежды кроме мантии. От этой мысли его бросило в пот. — Заткнись и трахни меня, — она произносит почти как приказ, еле двигая губами. Гермиона подошла к нему и опустилась на колени, лизнув его шею. Двери в зал суда невозможно было запечатать, они были заколдованы. И это добавляло моменту жгучего перца. Их могли поймать в любую минуту, и этот факт возбуждал до чёртиков. Она поцеловала его в губы, распахивая полы мантии и подтверждая то, что ничего, кроме самой мантии, более на ней нет. Под алым шелком она была абсолютно нагая, с вздернутыми сосками, и текущими соками. — Что ж ты делаешь? — простонал он, накрывая пальцами её соски. — Всего лишь хочу ощутить твой член внутри себя. Он провёл языком по её губам и тут же опустился к возбужденным соскам, лаская их, покусывая, обхватывая руками её талию и притягивая к себе сильно, стараясь сжать до лишения воздуха. Она сидела на его коленях и была непозволительно возбуждена, но никакого чувства стыда уже давно не испытывала. Крайнее возбуждение — нормальное состояние, когда он рядом. Когда рубашка облегает его руки, покрытые сеткой голубых вен, когда он злится и напрягает челюсть, когда его взгляд стальной и неумолимый. В этом зале он не такой, какой в обычной жизни. Он на перепутье. Только приговор « суд признаёт вас виновным» освобождает его сердце. И тогда он ликует. И тогда счастье осязаемо, оно застывает на его губах, в его ухмылке. И ей хочется слизать его с уст, почувствовать в своём рту. Хочется трахать его, чтобы слёзы накатывали, подступали к горлу. Ей хочется безумия и она получит его прямо сейчас. Она прогнулась назад, дав доступ к своему животу и Хорас тут же провёл по нему рукой. Нежно касаясь кончиками пальцев, как умеет, пробуждая внутри желание. Его собранные в пучок волосы растрепались, пряди выбились и он показался невероятно очаровательным, но властный тон разорвал эту ошибочную негу. — Ты была очень плохой весь этот месяц, ты изводила меня, — одним движением он скинул её с коленей и уложил на них животом, проскользнув пальцами по шёлковой мантии, спускаясь рукой по изгибам задницы, слегка сжимая её через ткань. — Я обязан наказать тебя. Шлепок. Смачный и сильный. Гермиона вздрогнула всем телом и прикрыла глаза в блаженстве. Шлепок. И она закусила губу, простонав. Он подцепил полы мантии и задрал её вверх по спине, медленно, растягивая чувство предвкушения. Гермиона жмурилась точно зная, что за этим действием последует истинное удовольствие. Оголив её задницу, Хорас довольно улыбнулась, проведя руками по нежной оливковой коже, мучительно долго оттягивая момент. Он замахнулся и сильно ударил Гермиону по ягодице, тут же оставив руку на месте удара, где появилась жгучая краснота, для успокоения кожи. Ещё шлепок, сильнее, ещё. Грейнджер жмурилась, кусала губы, внутреннюю сторону щёк и улыбалась как дура, ощущая пощипывающее жжение на коже. Его шлепки были властными. — Это за мучительное ожидание, — шлепок. — Это за твои наряды на собраниях, — шлепок. — Это за одинокие вечера, что я провёл в своей квартире, пока ты искала улики, — шлепок. Её красные бедра были усладой для глаз. Власть, которую он имел над её телом была безграничной, но он не владел её разумом, и это раззадоривало. Он хотел подчинить её всю. Он давно понял, что любит её, но боялся признаться даже себе в этом чувстве. Пока она корчилась от ощущений и нахлынувшего возбуждения, он прокручивал эту фразу в своей голове. — Да, да! Ещё! — сорвалось с её губ, когда он раздвинул её ноги и похлопывающими движениями прошёлся по промежности. Её половые губы набухли, покраснели. Он провёл по ним пальцами, раздвигая, нащупывая клитор и энергично задвигав по нему вновь замахнулся, ударив наотмашь где-то между её бёдрами, куда упала рука. — Да! — протяжно простонала она, готовая кончить. Но он не дал ей. Прекратив свои движения он спустил её мантию, подняв Грейнджер со своих коленей. — Опустись на колени, милая, — скомандовал он, высвобождая налитый кровью член, ловко расстёгивая пуговицу брюк. Он провёл по её щеке большим пальцем, заглядывая в заинтересованные глаза. В них было столько желания и вожделения, они сверкали ярко, словно звёзды. И Гермиона тут же поймала палец ртом, влажно и причмокивая проведя по нему языком. — М-м, — протянул он, откинувшись на спинку своего кресла, дав её губам вольную в действиях. Только торчащий член и её руки, только её распухшие губы и тяжёлое дыхание. Она провела губами по пульсирующей, налитой головке и в глазах Хораса всё померкло. Её влажный рот и старательные движения губ были всем в этом зале. Десятки лет в этом помещении вершились судьбы, и всё для того, чтобы когда-нибудь один из самых амбициозных судей жестко оттрахал самую талантливую ведьму столетия. Несколько уверенных движений ртом, её дразнящие губы со стёртой помадой, лишь в уголках которых остался намёк на прежний цвет, её дразнящая улыбка. И темнота. Он захлёбывался в этих ощущениях, ему хотелось поставить момент на повтор. Лишь теплота её губ на пульсирующей головке, лишь этот взгляд. И вот она берет глубже, пока слёзы не стекают по щекам, пока она не начинает задыхаться. Волна неги захлестнула его. Он собрал последние силы и последнюю волю в кулак. Схватил Грейнджер и поставил её на колени на стул, где обычно сидят подсудимые, совершившие мелкие административные преступления. Из последних сил схватил свой член и приставив к ней тут же глубоко вошёл, сильно задвигав бёдрами, выбивая из Гермионы весь воздух. Они оба кричали, даже не потрудившись наложить оглушающие чары. Рычание, вздохи, стоны. Он брал её за горло и входил на всю длину, пока она молила о разрядке. — Хор, прошу тебя, — сбивчиво, на выдохе прошептала она и откинулась спиной на его груди, обнажая шею, чтобы он мог сильнее схватиться за неё. И мир смешался, смешалось всё вокруг. Тёмные стены, холод помещения и шлепки их разгоряченных тел, его губы впились в её шею, пока он изливался внутри ощущая пульсацию её мышц. Даже если их кто-то слышал, что наверняка было таковым, не осмелился войти внутрь. — Давай проведём этот вечер вместе? — прошептал он, удерживая её в объятьях, пока её ноги било судорогой, а дыхание было сбитым. Из приоткрытых губ вырвался одобряющий писк.

***

      Они оделись, выходя по-очереди, стараясь не встречаться ни с кем взглядом, но в атриуме министерства остановились в очереди к соседним каминам. Гермиона выглядела помятой, раскрасневшийся и чрезвычайно счастливой. Она тронула губы пальцами, улыбнулась, повернувшись к нему, и посильнее натянула капюшон мантии скрывая отметки на своей шее. Хорас нескрываемо ухмыльнулся. Улыбка расплылась по его лицу, тронув морщинки в уголках глаз. Он заставил себя отвернуться от Гермионы, собираясь войти в зелёное пламя камина, но вдруг услышал чей-то удивлённый голос. — Грейнджер? — Забини? — Да ладно, неужели это ты?! Давно тебя не видел! Ты как? Где ты? О тебе совсем ничего не слышно! Хорас пропустил кого-то вперёд себя, почувствовав, как дыхание перекрывают смешанные чувства. На периферии зрения он видел, как мулат бесцеремонно обнимает его Гермиону. Никто не имеет права обнимать её так, непринуждённо, крутить, рассматривая её словно куклу на аукционе. Что-то вскипело внутри, выпуская пар из ноздрей — это ревность. Самая чистая, ничем не прикрытая, сносящая голову и утверждающая, что эта девушка завладела им всем и полностью. — Какая ты стала, Мерлин! — мулат закусил губу, разглядывая её. Он провёл ладонью по волосам, уголки его губ взлетели вверх. — Может, поужинаем сегодня? Я как раз знаю неплохой магловский ресторан. Гермиона замешкалась на секунду и это замешательство открыло шкаф, в котором покоился богарт. Хорас подлетел в ту же секунду и встал рядом с Грейнджер, бесцеремонно положив руку ей на талию. — Я Хорас Аббот, добрый вечер, — он протянул свою руку Забини, смотря прямо ему в глаза. Этот контакт был недолгим, но достаточным для того, чтобы доставить в голову Забини одну простую мысль: прочь руки, она моя. Иначе тебя уничтожу. Блейз растерялся от такого напора. Он переводил свой взгляд с Гермионы на Хораса зная, кто именно перед ним стоит, но протянул свою руку в ответ. То, как по-свойски лежит рука верховного судьи на талии Грейнджер сказали всё за себя. Блейз судорожно взглотнул, глупо улыбнувшись и тут же распрощался с ними. Гермиона не поворачивалась к Абботу лицом, да это было и не нужно. Её напряженная спина ответила на вопрос о том, насколько девушка взбешена. Он загладит вину вечером. Не единожды. — Сегодня в семь, — шепнул он ей на ухо, убирая руку с талии, — Я приготовлю ужин.

***

      Они отужинали вместе так, будто днем ничего не произошло. Напряжение улетучилось ровно тогда, когда он подполз к ней, целуя туфли, проводя языком по худым лодыжкам, облаченным в чёрные чулки. Собственно, надеты были они тоже не просто так. И вот грязная прилюдия позади и Гермиона скачет на его члене, упираясь каблуками в мягкий вельвет дивана, вцепляясь в обивку ногтями, пока он по-свойски держит её округлые бёдра и вбивается в её тело снизу. Они хаотично дышат, утыкаясь лбами друг в друга и он сгребает её в охапку, вдыхая тонкий аромат гуччи, которые он так сильно любит. — Принесёшь мне выпить? — уставшая, она падает на диван рядом, стараясь отдышаться. Он целует её в лоб нежно, на какую только нежность способен. И тут же исполняет просьбу, собираясь с мыслями всю недолгую дорогу от гостиной до кухни, заходя по пути в свою спальню. Он достаёт коробку, перевязанную атласной лентой и смотрит на неё, пока наливает виски в два стакана. Смотрит на них и отпив из своего доливает ещё немного. Признание — это всегда тяжело. Особенно, когда ты никогда в жизни и никому не признавался. Он не скажет ей сегодня «люблю», возможно, никогда не скажет. Потому, что для него это слишком. Она итак знает, — думает он. Она же не глупая. Но озвучить свои чувства он обязан. Это стало необходимым. Вернувшись с двумя бокалами виски, левитировав их одной рукой, он протягивает ей один, вместе с большой золотистой коробкой. — Я хочу, чтобы ты надела это завтра вечером, — его взгляд совсем ничего не выражает, но руки дрожат. И Грейнджер это замечает в первую очередь. Она открывает коробку, осматривая содержимое. Видит ещё несколько бархатных внутри, но не замечает одной важной детали. — У нас появилось дело? — Да, нужно явиться на приём в честь окончания войны. Она непонимающе хлопнула ресницами и провела рукой по приятной ткани золотистого платья, открыла маленькие коробочки бегло глядя на изумрудные сережки, кольцо и такое же колье — вероятно, баснословно дорогие. Но улыбка на её лице никак не хотела появляться. Она никак не находила требуемого для перевоплощения в другого человека локона волос и наткнулась на единственную правильную мысль, но побоялась её озвучивать, спросив лишь: — Там будет кто-то, за кем мы следим? Он молчал, отвернувшись к окну. Не бросил на неё ни взгляда. Она прекрасно видела, что Хорас был напряжен. Его пальцы с остервенением сжимали бокал, казалось, что он вот-вот треснет под их тяжестью. — Я хочу, чтобы ты прибыла туда в качестве моей девушки, — он старался замаскировать свой нерешительный тон. — Я хочу, чтобы все знали, что между нами и никто не смел претендовать на это место. Я хочу, чтобы все видели, что ты моя. И ничья больше. Возможно, многие девушки в жизни хотели бы услышать такое признание, попробовать эти слова на вкус, прокатать их во рту. «Ты моя» — что ещё нужно для «долго и счастливо». Даже если бы всё осталось в этой точке невозврата, то всё могло бы быть иначе. Гермиона же с этой минуты не видела для себя ни единого счастливого луча в жизни. Ни единого, до удивительного стечения обстоятельств.