принцип неопределенности

      Осень пахнет горькой кровью, к порезам на руках и бедрах примешивается боль — слишком реальная, душевная.       От короткой стрижки непривычно легко, но эта легкость добивает — нечему прибивать к полу, чтобы увереннее стоять на ногах. Когда земля постоянно уходит из-под ног, ты вгрызаешься в нее зубами.       Этот город ее совершенно точно погубит.       И хочется завопить: «вгрызись зубами в меня», чтобы ничего не осталось, только бескрайняя пустота.       Но от себя не избавишься — себя не выплюнешь, не выхаркаешь, и остается только плеваться кровью вперемешку с седым сигаретным дымом.       Он скользит пальцами по бедрам, разглаживая яркое разноцветье пластырей поверх рубцов. Малышка, ты уверена, что это способно залечить твои раны?..       Он льет поверх перекись, пока она пытается спрятаться в чернильно-черной толстовке, чтобы ничего, ничего от себя в этом мире не оставить.       Хочется прибить себя к полу, нет, к самому дну — спрятаться там, где холод и непроглядная мгла, захлебнуться илом.       В нем же искренности ни на грамм. В нем — отражение собственных комплексов, очень удобно, когда ты перестаешь ненавидеть свое отражение в зеркале — всегда можно вглядеться в сталь глаз напротив.       Ногти царапают острый жесткий разворот челюсти, а хочется — глаза.       Нет, не его, свои.       Хотя те тоже зеркально дублируют мрачное стальное осеннее небо.       Петербургская осень пахнет горькой кровью, оседает медью на языке. Она встречает перестуком поездов о рельсы и случайными — совершенно специальными — истериками в метро.       Малышка ныряет взглядом в реку — Фонтанка, простирающаяся вдоль домов, идущая рябью от случайного дуновения ветра — словно робкое дыхание перед поцелуем в щеку.       Или ударом поддых.       В отражении — серые глаза, острый скол челюсти, ехидная усмешка.       Он — отражение собственных травм.       Этот город ее совершенно точно погубит.       И хочется завопить: «вгрызись зубами в меня», чтобы ничего не осталось, только бескрайняя пустота.       Он сожрет тебя, малышка. Проглотит и не подавится.       Думаешь, из этого может выйти что-то хорошее?       Каково это: трахаться с собственной копией?       Больно.       Он скользит пальцами по бедрам, разглаживая яркое разноцветье пластырей поверх рубцов.       В этот раз — рубцы в его честь.       Петербургская осень пахнет горькой кровью, оседает медью на языке.       По весне этот союз всплывает трупом по Неве.