принцип неопределенности

      За окном запекается багряной кровью закат, если распахнуть тяжелые железные подъездные двери, можно увидеть, как он растекается по улицам и — непременно затечет внутрь. Поглотит собой медленно этаж за этажом, и люди будут в нем захлебываться, потому что алый насквозь пропитает кислород.       Ей бы захлебнуться в собственной крови.       Ручейки кружевом вьются вдоль бледных колосьев ног, что дрожат, едва удерживаются в прямом положении. Всхлип гаснет под костяшками пальцев, в которые вгрызаются зубы — и хочется прокусить насквозь.       В соседней душевой играет музыка, а в глотке клокочет едкая ненависть, которую не смоет под собой вода.       Внутри не остается места для любви, ведь пустоту она заменяет лимонно-кислой изжогой, которая остается после выпитых бутылок вина.       Пустая комната встречает пустую девочку.       В голове набатом: малышка, что же ты наделала?       Ноги подгибаются, а всхлип все же вырывается наружу, и алая закатная кровь омывается потоком слез.       Малышка, как часто ты плачешь?       Конечно же, почти никогда.       Ей бы захлебнуться в собственных слезах, но те лишь спекаются где-то внутри, почти никогда не добираясь до уголков глаз, копятся-копятся-копятся, застревая.       Обычно лишь Атлант способен довести ее до слез, ведь он научил ее делать ежиков из каштанов, определять время по механическим часам, а еще       ненавидеть себя.       Малышка делает это профессионально, сменяет алкоголь кружевом кровавых ручейков, от которых остаются рваные белесые шрамы паутинкой.       Человек-отражение клеит на них пластыри, оглаживая осторожно пальцами и хмурится на каждый новый, а потом с легкостью и грацией палача прибавляет поводов для новых.       Малышка, как часто ты смеешься?       Истерический смех вырывается рваными клочками, она им захлебывается, когда человек-отражение все-таки скребется в кривую-косую деревянную дверь вновь, несет пластыри и перекись, омывает не кружево — решето ее поражений.       Это никогда не победы, понимаешь?       Вот нечаянный след от наждачной бумаги поверх случайного партака — Атлант кромсал ее долгие годы методично, завиток кружева за завитком, аккуратно вплетал новые.       Вот паутинка бледных выцветших шрамов, а вот еще розовеющие, точно небо за окном, — кожа расходится легко, лезвие рассекает ее точно Моисей волны.       На ночь Атлант вместо детских сказок читает ей библию.       Сейчас, когда ноги дрожат от усталости, а губы — от ненависти к себе, она вплетает в свою молитву мольбу о смерти.       О пустоте, той самой, что мастерски заполняется изжогой.       Но здесь нет ни Атланта, ни ее отражения, лишь терпкое одиночество, что волной ее сносит к тяжелым железным подъездным дверям, и малышка с силой распахивает их.       Горчащий солнечный сок, грейпфрутово-алый, растекается по этажам и улицам, кровью омывая улочки Петербурга.       Малышка выпрямляет спину, гордо поднимает голову, несмотря на шипящие болью ноги, покрытые кружевом будущих шрамов — будущей картографической истории.       Она делает первую затяжку — первый вдох.       И наконец       захлебывается.