принцип неопределенности

      Твои когнитивные искажения — довольно прочный фундамент. Ну, если взращивать его несколько лет, искренне верить, кирпичик за кирпичиком твердить, что боли нет.       Боли нет.       Есть две крайности, ты пытаешься балансировать между обеими, зная, что однажды свалишься в пропасть.       Он раздражает, она задела за живое, Атлант снова расслабил плечи, сбросив с них лишний груз — тебя, но боли нет, это слепая иллюзия, она — тонкое сахарное стекло, вот-вот исказится грозой трещин, и — боли нет, смотри, за ширмой — искреннее счастье.       И ты хохочешь, улыбкой сводит щеки, есть две крайности — боли нет и боль есть, но вторая, конечно, ложь, ты уже пробовала, ты помнишь — оглядываясь назад, ты никогда не узнаешь, движешься ли ты в правильном направлении. Фиксируя конкретные координаты, ты наверняка не определишь, с какой скоростью движешься, твой собственный микромир на такое не способен. Ты можешь попробовать, малышка, но...       ...не потеряйся в том, чего просто нет.       Боли нет?       Тогда почему дышать так тяжело? Реальность давит гранитной плитой, он раздражает, она задела за живое, и ты своим собственным стандартам не отвечаешь, мир колется и ранит, ранит, ранит, но боли нет.       Маленький мальчишка смотрит с пиксельного изображения доверчиво, хихикает так, будто вверяет ей самую сокровенную тайну, но он не слушает и не слышит, он позволяет себе то, чего когда-то хотелось тебе, маленькой принцессе своего маленького-большого мира, он весь — перед тобой, на плечах Атланта.       Ты — сила и мощь, честность и справедливость.       ...Атлант кричит, потому что ты делаешь неправильно, неправильно-неправильно-неправильно, он же показывал, как рисовать, как лепить, как делать ежиков из каштанов, он учил! А ты!..       ...кричишь, потому что он тоже делает неправильно, он не слушает, хихикает, отвлекается, теперь ты Атлант — тебе кричать.       Неправильно.       Боли нет, но почему ты задыхаешься?       Почему маленький мальчишка смотрит с пиксельного изображения испуганно, и в нем ты узнаешь себя?       Неправильно, все это — неправильно.       И от этого все-таки больно.       Ты обещала себе не стать такой, как он, но перед глазами — его отражение, ты — его отражение, и зеркало не кривое, кривая ты.       И когнитивные искажения, из которых можно построить фунтамент.       Прочный, созданный для того, чтобы спрятаться, для того, чтобы попробовать жить.       И ты пробуешь, пробуешь, как получается.       Получается криво и наискосок, ты делаешь неправильно, неправильно-неправильно-неправильно, он же показывал, как рисовать, как лепить, как делать ежиков из каштанов, он учил! А ты!..       Кричишь — ты.       Его отражение.       Хочется выцарапать себя глаза, вырвать язык, разорвать стопку листов, над которыми ты рыдаешь, потому что больно, потому что боль есть, потому что ты кричишь, и это нечестно, несправедливо.       Малышка, мне жаль, что тебе пришлось через это все пройти.       Это было нечестно и несправедливо, я сочувствую тебе.       Ты глотаешь соленые как морская вода слезы, пишешь — пап, прости, пап, как ты мог, почему, зачем, ты был не прав.       И сейчас я бы встала рядом с той маленькой девочкой и увела из этого ужасного места, сказала бы, что она молодец, защитила бы ее.       Внутреннюю пружину разжимает, боль просачивается сквозь поры вместе со слезами, бумажные страницы вырисовывают маленькую девочку, сломанную девочку-подростка, запутавшуюся в себе девушку и где-то там, вдалеке — сильную молодую женщину, способную себя защитить и спасти.       Однажды, может быть, ты увидишь ее, пап?       Но даже если нет — кричат бумажные страницы — я ее увидела.       Пальцы проходятся сквозь сквозное отверстие в груди, через пустоту, на месте которой раньше был тугой комок, сжатая пружина, сложенная из "я докажу", "ненавижу", "люблю" и прочих бумажных фраз, которыми были исписаны страницы, твое тело — шрамами из чернил и крови, чтобы помнить, чтобы не забывать, что       боль       есть.       Между крайностями — пустота, она в твоей груди.       Малышка вновь касается ее испуганно, удивляется — здесь столько всего застряло и накопилось, и все об одном человеке, как оказалось.       В каждой проекции, в каждом отражении — он.       Атлант, впервые показавший, что мир может быть несправедлив, мир может ранить.       И это страшно, улыбаться не хочется и — ты не улыбаешься.       Но мир все равно улыбается тебе в ответ.