Новый Непревзойдённый

— Что… Что за существо?! — вопрошали небожители, их голоса, полные ужаса и изумления, сотрясали горячий воздух вокруг.       Перед ними предстало невиданное доселе чудовище — величественный дракон, чье тело переливалось мерцающей чешуей, словно сотканной из ночного неба и пламени. Когти, острые как клинки, разрывали воздух, а глаза пылали древней мощью, от которой содрога́лись даже бессмертные.       С грохотом, подобным раскатам грома, дракон проломил своды дворца Шэньу и, взметнувшись ввысь, скрылся в клубящихся облаках — будто мираж, исчезающий на рассвете. Но его оглушительный рев еще долго гремел в небесах, будто сама вселенная вторила его ярости. — Сань Лан… Неужели это…? — прошептал Се Лянь, его взгляд, полный трепета, скользнул в сторону спутника. — Цзяо Яншэнь, — невозмутимо подтвердил Хуа Чэн, не отрывая глаз от удаляющейся тени огромного дракона. На его голове стояла одна-единственная фигура.       Непревзойдённый Князь, восседающий на челе небесного дракона, изливал в Тянь Тана потоки своей духовной энергии. Леденящий ветер бил в лицо, а мрачные тучи, разрываемые молниями, клубились в небе.       Истинный облик дракона пожирал чудовищное количество ци, и юноша, уже на грани истощения, мог лишь слепо уповать на шифу. Но даже несокрушимый Цзяо Яншэнь, совсем незаметно для юноши, вновь старался наложить на душу дракона тяжелые цепи, пожертвовав вторую часть своей души, но даже это едва могло сдерживать ярость древнего духа, который жаждал поглотить волю Тянь Тана целиком. Но все, что он мог предложить, было каплей в бушующем океане. — Сяо Лун… — его голос прозвучал в пустоте, словно отзвук далекого колокола, но в ответ раздался лишь тяжкий вздох дракона. — Не испытывай судьбу… Дух дракона рвётся на свободу, и чем дольше ты держишь этот облик, тем сильнее он пожирает тебя изнутри. — В его словах звучала не просто тревога, а глубина тысячелетней скорби. — Шифу… — голос Сяо Луна прорвался сквозь духовную связь, тяжелый, словно гром перед бурей, наполненный усилием и скрытой болью. — Сяо Лун! — откликнулся Цзяо Яншэнь, и в его обычно непоколебимом голосе дрогнули ноты тревоги. — Ты в порядке? — Лучше, чем должен был бы… — юноша усмехнулся, но в этой усмешке слышалось что-то зловещее — будто тень, ползущая по краям его сознания. — Но удерживать вторую половину себя… становится все труднее. Она жаждет поглотить меня.       Цзяо Яншэнь не видел его лица, но знал — за этими словами скрывалась нечеловеческая борьба. И эта мысль сжимала его сердце ледяной хваткой. — Сейчас же возвращаемся домой! — его голос прозвучал как приказ, выкованный из стали. — Немедленно! — Не могу… — голос Сяо Луна стал тише, хриплее, будто каждое слово давалось ему ценой невероятных усилий. — Я чувствую надвигающуюся тьму на Императорскую столицу… простые люди… Я не вправе их бросить. — Дела Небес никогда нас не касались! — рявкнул Цзяо Яншэнь, и в его словах зазвучала ярость, накопленная за годы боли. — Я не позволю Безликому Баю снова приблизиться к тебе. Никогда.       Но ответа не последовало. Связь оборвалась, словно тонкая нить, перерезанная незримым лезвием.       Тянь Тан остался один — сражаясь не только с надвигающимся хаосом, но и с чудовищем внутри себя. Каждое мгновение было битвой. Каждое дыхание — испытанием.       Величественный небесный дракон, до этого плавно скользивший среди облаков, внезапно ринулся вниз, словно божественная стрела, пронзая грозовые тучи, что клубились, предвещая беду. И вот — в разрывах туч мелькнули первые огни жизни: далеко внизу, в сердце императорской столицы, люди ещё не подозревали, какая гибель надвигается на них с небес.       Но едва дракон пролетел чуть дальше, как перед ним во всей своей ужасающей мощи предстали два исполина: пылающий, как живое пламя, великан и каменная статуя, несущиеся прямо к городу. Цзяо Яншэнь лишь усмехнулся — настолько абсурдной была эта картина: два титана, сокрушающих небеса, и древний дракон, стремительно сокращающий расстояние между ними.       А внизу… Люди замерли. Их взоры, полные ужаса, устремились вверх, где медленно, но неумолимо опускалось огненное чудовище, озаряя ночь адским светом. А потом… Они увидели дракона — величественного, словно сама стихия, воплощённая в чешуе и когтях. И в тот же миг упали на колени, молясь о спасении.

И тогда раздался взрыв.

      Горящий каменный исполин разлетелся на части, его гигантская нога, оторвавшись от тела, понеслась к земле — одного её падения хватило бы, чтобы стереть с лица земли целый квартал. Но дракон не дал ей упасть. Он ринулся вниз, и в последний момент, когда казалось, что катастрофа неминуема…       Нога великана взорвалась в воздухе.       Обломки разлетелись, осыпая город дождём из огненных искр и раскалённых камней, но теперь они были не опаснее пепла после фейерверка. А из клубов пыли мелькнула тень — и тут же устремилась к пылающему исполину.       Тянь Тан на миг замер, оценив ситуацию, а затем взмахнул хвостом с такой силой, что отшвырнул осколки прочь от города, спасая тех, кто даже не понимал, как близок был к гибели. — Небесный дракон нас защищает! — внизу донеслись крики людей с земли.       Тянь Тан яростным взмахом хвоста разметал большую часть обломков каменного дождя, но прежде чем он успел вновь занести хвост, внезапно взвихрился ураганный ветер. Он взметнулся из ниоткуда, подхватил пылающие осколки и швырнул их прочь.       Когда небо наконец очистилось от угрозы, дракон стремительно занял позицию между Небесной столицей и двумя исполинами, чья яростная битва сотрясала небеса. Тянь Тан стоял на страже, его грудь тяжело вздымалась, а из пасти вырывались клубы пара. Цзяо Яншэнь непрерывно передавал ему ци, пытаясь в этой невообразимой буре хаоса создать новую защиту — подобную той самой нефритовой подвеске. Но с каждым мгновением князь ощущал, как дикий дух дракона внутри юноши крепчает, бурлит, рвётся наружу.       И в этот миг — озарение! У каменной статуи Принца в руках вспыхнул переливающийся меч, его лезвие сверкало, словно выкованное из звёздного света. Противник взревел, подняв свой пылающий клинок, но когда оружия сошлись — произошло невообразимое! Меч Принца рассек пламенный клинок, словно он был не крепче утреннего тумана.       Великан рассыпался.       Его тело, некогда грозное и незыблемое, распалось на части, и обломки рухнули вниз. Но каменная статуя не позволила им упасть. Она плавно спикировала, подхватив груду камней, уже начавших рассыпаться в полёте, затем резко сменила траекторию и бережно опустила их в стороне, подальше от города.       И тогда… она замерла.       Ни единого камня не коснулось земли. Ни один житель столицы не пострадал.       Цзяо Яншэнь, холодно наблюдавший за разгромом Цзюнь У, лишь усмехнулся в душе и тут же обратился к Тянь Таню через духовную связь: — Сяо Лун… Столица спасена. Ты выполнил своё обещание. Но теперь — обратись обратно. Ты слишком долго сдерживаешь дух дракона… Это опасно.       Однако, даже несмотря на мощный поток духовной энергии, влитой князем, юноша не отвечал.

Тишина.

И в этой тишине таилось что-то…

      Небесный дракон неожиданно яростно заревел и тут же с невообразимой скоростью рванул в небо, оставляя императорскую столицу позади. Как будто сорванный с цепи, дракон прорывался… — Д-дракон улетает! — последний отчаянный крик, сорвавшийся с земли, растворился в свисте ветра, когда они прорвались сквозь пелену облаков.       Цзяо Яншэнь почувствовал, как ледяная тревога охватила его дух. Он тут же мощью своей души устремился вглубь сознания юноши, при этом не переставая передавать тому духовную энергию, так как если он перестанет этого делать, то душа юноши может всего-навсего ослабнуть и тогда дракон точно поглотит его. Там, в кромешной тьме, бушевала чужая воля — дух дракона, уже подчинивший себе разум Тянь Тана. — Сяо Лун! — его голос, подобный раскату грома, пронзил небеса. — Если ты ещё можешь слышать меня — опомнись!

И на миг… Что-то дрогнуло.

      Взгляд дракона прояснился, в голубых зрачках мелькнуло осознание. Он судорожно взметнулся, и тело рванулось вниз — но лишь на мгновение. Тьма снова накатила, словно ядовитый туман, и с глухим рёвом исполинское существо вновь рванулось ввысь, прочь от земли.       Поняв, что душа Тянь Тана всё ещё борется, сжимаясь в тисках драконьего духа, Непревзойдённый Князь ощутил мимолётное облегчение — но лишь на мгновение. Да, юноша сопротивлялся. Да, шанс ещё был. Но битва внутри него бушевала, как ураган в замкнутом сосуде, и время истекало.

Он должен был действовать.

      У него не было ничего, кроме собственной души — но разве этого мало? Разве он не прошёл сквозь сотни лет, не сломал десятки судеб, не топтал саму вечность, чтобы сейчас отступить?

Нет.

      Свободная рука сложилась в печать, пальцы дрогнули — не от страха, а от ярости, от отчаяния, от безумной, всепожирающей надежды. — Пусть душа моя… — его шёпот был тише шелеста крыльев, но каждое слово врезалось в реальность, как нож.

Я её возношу сквозь вихри времён, Разрывая цепь бесконечных рождений.

      Из его груди вырвалось пламя — не просто огонь, а сама плоть его духа, кроваво-золотая, живая. Оно обвило его, как погребальный саван, а затем ворвалось в дракона, впитываясь в чешую, прожигая плоть, сливаясь с битвой внутри Тянь Тана. — Дух драконий — падёт у моих ног. Я сансары замкнутый круг сотру, И свой дух— в пылающую бездну брошу…       Голос его больше не дрожал. Он гремел, как предсмертный рёв дракона, как последний удар колокола перед концом всего.       Огонь стал голубым.

Небо раскололось.

— Забуду всё — и боль, и ложь, и рок, Чтоб в прахе мира вновь обрести исток. Пусть плачут небеса, пусть стонет твердь…       Он ощущал, как сама ткань его существа расползается по швам, как будто невидимые когти времени впиваются в плоть и душу, разрывая их на клочья. Века, словно испепелённые молнией, сгорали в одно мгновение — и он горел вместе с ними. Время трескалось. А он оставался среди этого хаоса — один, обречённый, бесконечно одинокий, но не сожалеющий, чувствуя, как последние обрывки его души уносятся в вечность, оставляя лишь пустоту.

Но он не остановится.

— Я вырвусь…

Даже если это — смерть…

      Небесное пламя, пылающее в самой глубине души, вспыхнуло ослепительным светом, охватив тело дракона. Существо замерло, скованное незримыми цепями, его дух яростно бился в оковах, но… Слишком поздно.       Внутри, сквозь тьму и рев тени, пробился слабый, но непреклонный свет — душа Тянь Тана. Она сжалась в последнем отчаянном порыве, разрывая дракона изнутри, и в тот самый миг, когда казалось, что тьма поглотит её навеки, случилось невозможное.       Неведомая сила, словно сама воля небес, хлынула в её слабеющее сознание, и Тянь Тан — вырвался.

А Цзяо Яншэнь…

      Он стоял на коленях, его тело — нет, уже осколки того, что когда-то было им — медленно рассыпались, как хрусталь под ударом судьбы. Каждый кусочек, каждый миг его существования теперь ускользал сквозь пальцы, падая в бездну.

Но он улыбался.

      Сквозь туман угасающего сознания он видел — Тянь Тан свободен.       Собрав последние искры своей духовной энергии, он сжал ладонь, вложив в неё всё, что у него осталось. Этого хватит. Хватит, чтобы тот долетел. Хватит, чтобы вернулся домой.       И тогда… Медленно, будто боясь разбудить эхо своих собственных воспоминаний, достал из кармана рукавов мешочек цянькунь. В нём лежали персиковые конфеты — которые он бережно хранил и давал юноше.

А потом…

Снял золотые серьги.

      Те самые, что когда-то ему дарила Ху Лецаи. Те самые, что хранят в себе его частичку… Будто это сможет помочь ему вернуться…       Осторожно, словно боялся раздавить хрупкое счастье, он опустил их в мешочек.

И в тот же миг…

      Воздух вздрогнул, время остановилось, а мир вокруг обратился в пепел.       Его лицо рассыпалось, как песок, уносимый ветром. Всё превратилось в пыль, словно его самого никогда и не было.

Но Юнь Циу не жалеет.

      Последнее, что она увидела — это небо. Бескрайнее, холодное, равнодушное. Оно не прощало, не жалело, не скорбело. Оно просто было…

Гул ветра…

      Последние отголоски битвы постепенно угасали в сознании Тянь Тана, все еще разрывая его грудь от боли. Победа… Она не пахла триумфом — только пеплом и медью крови на губах. Каждый вздох теперь жёг лёгкие.       Его душа, истерзанная и опустошённая, едва теплилась, как угасающая свеча на ветру. Но он выжил.

А внутри…

Внутри звенели цепи.

      Золотые, пылающие, как расплавленное солнце, они сковывали дух дракона, чей рев ещё дрожал в его костях, чья ярость рвалась наружу. Эти оковы горели пламенем — дар, чью природу он не понимал, но чью цену чувствовал каждой клеткой тела.

Эта сила…

Она была чужая.

Будто само небо протянуло ему руку в последний миг.

Шифу…

      Имя прорвалось сквозь туман сознания, как нож сквозь шёлк.       Он тут же попытался связаться с Цзяо Яншэнем через духовную связь — слабо, неуверенно, как ребёнок, ищущий руку в кромешной тьме.

Но в ответ…

Была пустота.

Не молчание.

Не пауза.

      Сама связь… Она оборвалась. Оставив после себя пустоту, что разрывала грудь острее любого клинка.       Он звал снова. И снова. Голос рвался в клочья, превращаясь в немой вопль.

Тишина.

И тогда Тянь Тан понял.

      Золотые цепи, сковывающие дракона…       Они были оплачены не его силой.

А чьей-то душой.

      Единственной душой, которая значила для него больше, чем весь этот мир.

Небо разревелось.

      Хлынул дождь — не слёзы небес, а рыдания, ледяные, беспощадные, смывающие с его лица предательские слёзы.       Потому что это не была победа.

Это была казнь.

      И тогда дракон взревел.       Рев, в котором смешались вся боль, вся ярость, вся безысходность.       Рев, который не мог вернуть того, кто отдал за него всё.       Крик юноши, в котором умерла его последняя надежда.

Шифу…

Он заплатил за него.

Заплатил собой.

      А дождь лил и лил, будто небеса не могли смыть этот грех.       Будто и они плакали вместе с ним.       Время потеряло смысл. Минуты растягивались в вечность, а сутки сжимались в одно болезненное мгновение. Он кричал в пустоту, и его рёв, полный невыносимой боли, разрывал облака, но не приносил облегчения.       Цзяо Яншэнь отдал ему всё — каждую каплю своей духовной энергии, каждый обрывок силы, оставив себе лишь тишину и пепел. И теперь Тянь Тан мог держать форму дракона, не сражаясь с чудовищем внутри… Но какой в этом смысл, если того, кто подарил ему эту возможность, больше не было?       Он без труда открыл перемещение на тысячу ли одним ревом. Дракон пронзил небо над Зазеркальным хребтом, не обращая внимания на испуганные крики демонов. В его груди зияла пустота — холодная, бездонная, как последний взгляд Цзяо Яншэня.       Дворец Цзимо встретил его ледяным молчанием. Огромные двери захлопнулись за спиной, словно отрезая последнюю нить, связывающую его с прошлым. В человеческом облике он шагнул в коридоры, где когда-то он каждый день видел шифу.       Его бело-голубое ханьфу, уже явно потрёпанное от всех пережитых событий, плыло на ветру.       Ноги сами принесли его в ту самую комнату. Ту, где когда-то была сделана нефритовая подвеска, в которую шифу вложил часть своей души…

Теперь здесь не было ничего.

Одна пыль. Ни намёка на тепло.

Как будто Цзяо Яншэня и не существовало.

      Тянь Тан медленно скользил взглядом по стенам, по полу, по потолку — словно пытался впитать в себя каждый атом этого места, каждую тень, оставшуюся от того, кого он, возможно, больше не увидит. Его пальцы дрожали, крепко сжимая последнее, что дал ему шифу — мешок цянькун с его любимыми персиковыми конфетами и серьги с собственным прахом…       Тянь Тан мог лишь смутно представлять, какую агонию испытывал Цзяо Яншэнь в последние мгновения.       Как тот сражался с драконьим духом, чувствуя, как его собственное тело рассыпается на части. Как, стиснув зубы, продолжал заковывать чудовище в золотые цепи, зная, что это его последний поступок. Как он улыбался в последний миг, прощаясь… — Позволь мне принять вашу боль… — голос Тянь Тана рассыпался в темноте, как пепел.       Его колени ударились о каменный пол, но он не чувствовал физической боли — лишь ледяное отчаяние, сжимающее горло.

Тишина.

Глухая, бездонная, как сама смерть.

И тогда он понял.

Его шифу нет.

      Не было ни голоса, ни дыхания, ни даже тени — лишь пустота, впивающаяся в душу острыми когтями.

И в этот миг — обрушилось.

      Будто тысяча молний ударила в его разум, стирая границы между прошлым и настоящим, между «я» и «он». Чужие воспоминания — яркие, жгучие, как раскалённые клинки, — вонзались в сознание, разрывая его на части.

Он видел.

Юность — ослепительную, как вспышка пламени.

Любовь — нежную и хрупкую, словно первый снег, тающий на ладони.

Смерть — медленную, мучительную, как угасание звезды.

Каждый миг — острый, как лезвие.

Каждый вздох — тяжелее камня.

А потом — огонь.

      Горящий фонарь, переданный в дрожащие руки. Не просто свет — вся его душа. Вся ярость, вся скорбь, вся невыплаканная тоска, сжатая в один последний дар.

«Возьми…»

      Голос, которого не было. Слово, прошедшее сквозь время, сквозь смерть, сквозь саму вечность.

Юный дракон вновь зарыдал.

      Слёзы Тянь Тана текли рекой — горячие, как расплавленная сталь, солёные, как море скорби. Он пытался смахнуть их, но они не останавливались, будто сама душа разрывалась на части, изливаясь наружу.       И тогда…       Он увидел.       Сквозь пелену слёз, сквозь дрожащий воздух, перед ним явилась фигура.

Не Шифу.

Не Непревзойдённый Князь Демонов.

А тот самый человек — каким он был до того, как мир сломал его.

Его очертания дрожали, словно нарисованные дымом, но Тянь Тан знал.

Это был настоящий Цзяо Яншэнь.

Тот, кто когда-то смеялся.

Тот, кто ещё верил.

      Призрак шагнул ближе — легко, будто его несло дуновение ветра. Лица не было видно, но в темноте дрогнули губы — и Тянь Тан узнал ту самую улыбку, что осталась лишь в памяти тех, кто любил его до самого конца.

«Прощай…»

Шёпот, которого не должно было быть.

И в следующий миг — слияние.

Тепло.

Свет.

Пустота.

      Тянь Тан сжался в комок, прижимая к груди последнее, что осталось от того, кого он не знал при жизни.

А вокруг — лишь тишина.

      Она обволакивала всё, как саван — густая, беспросветная, безжалостная. Только ветер,холодный и равнодушный, кружил в пустоте, будто насмехаясь над тем, что осталось.

А осталось — ничего.

Лишь слёзы.

      Они катились по щекам, горячие, как расплавленное золото, но бессильные, как пепел на ветру. Они не остановятся. Никогда.       Что если..?       Нет.       Он не смел даже подумать это слово.

Прах демона — это ведь самое главное, не так ли?

***

      После падения столицы бессмертных небожители, разбросанные по миру и лишённые былого величия, с трудом собрались вновь. Они отгородились от смертных на заоблачных вершинах Тайцань, воздвигнув там Временные чертоги Верхних Небес — жалкое подобие утраченного могущества.       Шан Чжицзян лежал в полумраке походной палатки. Сломанная рука, которую некогда сковывала проклятая канга, была зафиксирована повязкой. Он почти не покидал своего уединения, лишь бесцельно вглядывался в потолок, прокручивая в памяти роковое предложение Цзюнь У.

А что, если бы он согласился?..

      Но история не терпит сослагательного наклонения. Остались лишь бесплодные грёзы да горькое послевкусие утраты.       Прошла неделя с тех пор, как небесные чиновники в последний раз видели небесного дракона, уносившего прочь Князя Демонов, стоявшего на его чешуйчатой главе.       И тогда — исчезли оба.       Было ли это правильным решением?       Мысль, как осколок льда, вонзалась в сознание, снова и снова. Он — небожитель, тот, кто должен быть выше сомнений. Но разве желание остаться в её памяти было бы эгоистичным? — Эй, Янь Ван!       Голос Пэй Мина, грубый и привычный, резко оборвал его раздумья.       Медленно, будто сквозь туман, небожитель оторвал взгляд от потрескавшихся балок шалаша. Вздохнув, он поднялся с жесткой койки, ощущая тяжесть в теле.

Но разве это утешение?

      Пэй Мин, не дожидаясь, уже закинул целую руку ему на плечи, бодро что-то рассказывая. Однако слова терялись в пустоте. Небожитель шёл рядом, глухой к шуму лагеря, к смеху, к жизни вокруг. В его глазах — лишь тени прошлого.       И одна-единственная мысль, от которой не было спасения:

А что, если он всё-таки ошибся?

      Сквозь пелену тумана, сквозь муть беспамятства, взгляд Шан Чжицзяна застыл на одной точке — и вдруг, у края глаза, мелькнуло что-то…       Чья-то тень, скользнувшая меж деревьев. Не просто тень— человек.       Полностью голубое ханьфу, вытканное серебряными узорами, сливалось с небом так неестественно, будто его владелец пытался стать частью пейзажа. Но ткань колыхалась на ветру, выдавая присутствие, а длинные рукава, развеваясь, оставляли за собой едва заметный след, словно шлейф тумана.       Небожитель резко повернулся, пытаясь разглядеть беглеца, но тот, будто почуяв опасность, уже исчезал вдали.       Бога Смерти это не обрадовало.       С трудом отмахнувшись от навязчивых предложений Пэй Мина, он резко стряхнул с себя его руку и рванул вперёд, бросив через плечо: — Давай потом… Сейчас у меня куда важнее дела.       Ветер шептал что-то невнятное, когда Шан Чжицзян рванулся вслед за ускользающей фигурой, оставив позади лишь облако пыли и растерянного генерала, чей возглас так и затерялся в ночи.       Призрачный силуэт скользил между деревьями, будто сама тьма принимала обличье беглеца. Шан Чжицзян не сбавлял шаг — ноги сами несли его вперёд, сквозь чащу, выше и выше, пока вокруг не осталось ничего, кроме редких сосен.       И вот, наконец, беглец остановился. Они оказались на вершине одинокой горы, где даже ветер затихал, будто затаив дыхание. Оглядевшись и убедившись, что вокруг нет никого лишнего, таинственный путник медленно повернулся — и взгляд его встретился с взором небожителя.

Это был Тянь Тан.

      Его облик был словно тенью — измождённый, почти прозрачный, будто сама жизнь медленно утекала сквозь пальцы. Глубокие синяки под глазами, словно печати страдания, выдавали ночи, проведённые без сна, а бледность кожи напоминала восковую маску, застывшую между жизнью и смертью. Каждое движение давалось ему с трудом, будто он нёс на плечах незримый груз скорби.       Когда он заговорил, голос его дрожал — не от страха, а от чего-то более глубокого, более разрушительного. — Ты… Шан Чжицзян, да?       Эти слова повисли в воздухе, тяжёлые, как последний вздох. — Откуда тебе известно это имя? — спросил он, и в его голосе прокралось что-то, похожее на настороженную жалость.       Юноша стоял, будто прикованный к месту, пальцы судорожно сжимали ткань рукавов, будто он пытался вырвать из себя нужные слова — такие, что не разожгут гнев небожителя. Воздух вокруг казался густым от невысказанного, а его дыхание — прерывистым, словно каждое слово давалось ему с болью. — Я… видел. В воспоминаниях… — наконец вырвалось у него, и голова бессильно склонилась, будто под тяжестью незримого груза. — Там был Шифу… И ты.       Шан Чжицзян нахмурился, шагнув ближе. Тень пробежала по его лицу, глаза сузились, будто в них вспыхнул холодный огонь. — Ты говоришь о Цзяо Яншэне? — Да… — голос юноши дрогнул. — Я видел вас. И тебя, и Шифу… Того, прежнего. Было многое другое, но ты… Ты появлялся чаще всех. Твое имя звучало снова и снова. Я думаю, ты был ему очень дорог... Так что я… Я пришел, чтобы отдать тебе это.       Он медленно, словно боясь собственного решения, полез в карман и извлек небольшую деревянную шкатулку. Простую, но от этого еще более загадочную.       Шан Чжицзян колебался лишь мгновение, но любопытство — или что-то глубже, что-то, от чего сжалось сердце, — заставило его протянуть руку. Ловко открыв крышку, он замер.

Серьги.

Он узнал бы их из тысячи.

      Золотые, самые обыкновенные, с едва уловимым узором — те самые, что когда-то сверкали в ушах Юнь Циу. Те, что она никогда не снимала.       Юноша сделал шаг назад, будто опасаясь встретиться взглядом с небожителем — боялся увидеть в тех глубинах ту самую бурю, что сам же и пробудил. Но тихий, словно лезвие, голос Шан Чжицзяна заставил его застыть на месте.       Небожитель медленно поднял взгляд от серег, и в его глазах читалось что-то невысказанное. — Постой… Почему ты отдаёшь это мне? — спросил он, хотя в душе бушевали куда более страшные вопросы.

«Что произошло?»

Но самое главное он так и не осмелился произнести вслух.

      Внезапно по щекам юноши покатились слезы — предательские, жгучие, словно раскаленные угли. Он стиснул зубы, пытаясь сохранить хоть тень достоинства, но пальцы дрожали, смахивая влагу с ресниц. Голос его предательски сорвался, выдавая всю боль, что клокотала внутри: — Я… просто думал, что шифу… Что он вам доверял больше всего… — слова рвались из горла, обжигая, как яд. — Теперь же я понимаю… Почему вы звали его тогда «Ваше Высочество»… Он… никогда не рассказывал о прошлом… А я… Я даже не спросил… Напрасно...       Голос оборвался, губы задрожали. — Вы… вы заслуживаете этого больше… Потому что я… — он сжал кулаки, ногти впиваясь в ладони, — Я... Не достоин. Больше нет...       Слезы хлынули с новой силой, смывая последние остатки гордости. — Постой, что произошло с Его Высочеством? — воскликнул Шан Чжицзян, сжав руку юноши так крепко, будто боялся, что тот рассыплется в прах, едва его отпустят.       Бог Смерти сжался от тревоги. Он молча подвел Тянь Тана к пеньку, поросшему мхом, и осторожно усадил его, словно мальчишка был хрупкой фарфоровой куклой. Но слезы не прекращались — они катились по бледным щекам, оставляя мокрые дорожки, будто дождь по разбитому окну.       Шан Чжицзян почувствовал, как что-то острое вонзилось ему в грудь. Он стиснул зубы, вытащил из складок своего темного одеяния лоскут ткани — выцветший, но чистый — и протянул тому. — Успокойся, — тихо сказал он. — Успокойся и говори.       Мальчик схватил платок, судорожно вытер лицо, но рыдания все еще вырывались из его горла, как волны, бьющиеся о скалы. Наконец, прерывающимся голосом, он начал рассказ.       Сперва — издалека. О счастливых днях в увиденных им воспоминаниях, о смехе, о теплых лучах солнца. Потом перешел на нефритовую подвеску… Но чем ближе к сути, тем сильнее дрожали его пальцы. — В ней была… часть его души… — прошептал Тянь Тан, касаясь груди, где когда-то висел тот самый нефрит.       Лицо Шан Чжицзяна потемнело, но он не перебил. Только пальцы его сжались в кулаки, будто он пытался сдержать гнев — или отчаяние.       А потом — страшное. Боль. Смерть. Золотая цепь. Тянь Тан мог призвать лишь ее кусочек, но Богу Смерти сразу стало понятно, что цепь была сделана из души, полупрозрачная, но крепче стали. Она крепко сковала драконий дух внутри него. — Она… не дает ему вырваться… — голос Тянь Тана оборвался.       Шан Чжицзян молчал.

Но в его глазах бушевала буря.

      Для демона нет ничего важнее его праха — ведь именно он хранит отголоски утраченной души. Но если души больше нет... Значит, и возродиться невозможно.

Так устроен этот мир.

      Он, Бог Смерти, долго не мог понять, почему Книга жизни Её Высочества оставалась для него недоступной. Теперь же всё стало ясно.       Изначально ее книга жизни находилась в запретном архиве, а потом...

Юнь Циу разорвала собственную душу.

      Разделила её остатки на две основные части, пожертвовав самой собой. Одну из них — ту, что хранила некоторую часть воспоминаний о нем и о жизни во дворце — она вложила в нефритовую подвеску.

Именно поэтому она не узнала его. Не вспомнила.

      Теперь же от её души не осталось ничего... Кроме золотых цепей, сковывающих дракона внутри этого юнца.       Какой смысл был в этом знании, если оно пришло слишком поздно?       Небожитель едва удержался на ногах, когда Тянь Тан закончил свой рассказ.       Его тело дрожало под грузом тысячелетней скорби, а душа разрывалась от боли, которую не выразить ни слезами, ни криком. Он хотел рухнуть на колени, хотел зарыдать в отчаянии, но не мог. Не смел. Не перед этим юношей, чья душа, наверняка, истекала кровью от осознания: она отдала себя за него.

За них обоих.

Для Тянь Тана и для Шан Чжицзяна… Она была всем.

      Она была строгим шифу, чьи ледяные слова скрывали заботу. Она была Непревзойдённым Князем Демонов,от чьей мощи трепетали даже боги. Она была Цзяо Яншэнем— пламенем, сжигающим врагов дотла.       Но в глубине души Шан Чжицзяна… Она навсегда осталась Её Высочеством.       Единственной. Неповторимой. Погасшей звездой, что осветила их жизни — и исчезла во тьме.       Он не верит, что в этом мире есть способ собрать рассыпавшуюся душу из осколков... Но если такой шанс существует — он вырвет его у самой вечности, даже если для этого придется сжечь небо и расколоть землю.       Пусть пройдут столетия. Пусть время сотрет память о нем. Пусть эпохи сменятся, как волны, разбивающиеся о скалы. Шан Чжицзян не позволит себе исчезнуть. Будет ждать. Будет стоять на краю времен, сквозь боль, сквозь тьму, сквозь бесконечное одиночество...       Он уже дважды терял всё. В первый раз — не смог удержать. Во второй — опоздал, и этого хватило, чтобы мир рухнул. Но если Вселенная подарит ему третий шанс — он сожжет себя дотла, разорвет в клочья, но больше никогда... Никогда не допустит той же ошибки. Будет рядом.