Новый Непревзойдённый

      Новая Небесная Столица была возведена почти за месяц — невиданная скорость даже для богов. Когда последние мраморные стены заняли свои места, а золотые крыши засияли под вечным небом, небожители один за другим покинули гору Тайцзан, спеша обжить свои величественные дворцы. Лишь Наследный Принц остался на горе. Его взгляд, тёплый и полный надежды, скользил по бескрайним просторам, будто он ждал... Но что именно — знал только он.       Дворец Бога Смерти никогда не знал покоя. Жизнь смертных мимолётна, как дуновение ветра, и едва душа успевала осознать конец, как её уже уносили к берегам Жёлтой реки. Шан Чжицзян, погружённый в бесконечные свитки и доклады, казалось, никогда не отдыхал. Но даже в самые напряжённые моменты его мысли неизбежно возвращались к ней.

К Юнь Циу.

      Её образ, словно тень, следовал за ним повсюду. Он не смел сдаваться. Не мог. Каждая свободная минута уходила на поиски способа вернуть её — собрать три души воедино, даже если для этого придётся спрыгнуть в бездну.       Иногда его одиночество в первые месяцы нарушал юный дракон. Тянь Тан носил в сердце тяжёлые воспоминания. Небесная Столица теперь ассоциировалась у него лишь с болью и разлукой, но он тщательно скрывал это за маской безразличия. Между ним и Шан Чжицзяном постепенно возникло тихое понимание — их объединяла одна цель. Они редко говорили лишнее, но в молчании их союз крепчал.       В редкие, почти драгоценные мгновения, когда дела не требовали его безотлагательного внимания, Бог Смерти позволял себе нечто, напоминающее человеческий отдых.       Он садился в тени огромного персикового дерева, где листья шептались с ветром, а воздух был пропитан ароматом увядающих цветов. В руках у него дымилась чашка чая — тёмного, согревающего, как воспоминание. Страницы книг о душах перелистывались под его пальцами, шелестя, будто живые. Даже в эти кажущиеся безмятежными часы его разум не знал покоя — он искал, анализировал, впитывал знания, словно жаждущая земли тень.       И сегодня был именно такой день.       Тишина обволакивала его, но не давила — она была как старый знакомый, чьё молчание комфортно. Он вдыхал прохладу, чувствуя, как время вокруг замедляется, будто из уважения к его редкому моменту уединения. Но даже сейчас, в этой кажущейся безмятежности, за его спокойным взглядом скрывалась вечная работа.       Книги, пыльные от веков, хранили лишь обрывочные знания — сухие строки о трёх душах, словно тени, ускользающие между страницами. Шихунь, дихунь, жэньхунь — три лика одной сущности, три пути, расходящиеся после смерти. Шихунь Юнь Циу — изначальная душа, сама суть жизненного начала — давно рассеялась, растворившись в потоке времени за две тысячи лет. Дихунь, душа чувств, должна была отправиться в загробный мир, но… Шан Чжицзян знал, что этого не произошло.

«Сознание, подаренное Небом только человеку…»

      Он сжал страницы пальцами, будто пытаясь вырвать ответ из молчаливого пергамента. Если жэньхунь Юнь Циу действительно бессмертна, то она не могла просто исчезнуть. Его вывод был таким.

Она разорвала себя.

— Телесная душа — та, что хранит память, личность, само «я» — была заключена в нефритовую подвеску. Но время истончило её, разорвало на осколки, и теперь её нужно собрать, как рассыпанные жемчужины ожерелья. —Небесная душа — та, что давала жизнь, — обратилась в золотые цепи, сковывающие дракона в Тянь Тане. Но если эти оковы — всего лишь искажённое эхо её изначальной сущности… Значит, их можно перековать.

Осталось лишь понять — как?

      Ветер шевельнул страницы, и ему почудилось, что древние иероглифы шепчут: «Души не умирают. Они лишь меняют форму.»       Теперь ему предстояло невозможное: собрать осколки телесной души, разбросанные веками, и выковать из золотых оков — новую небесную душу.       Ему предстояло стать не только Богом Смерти, но и кузнецом душ.       Но как возродить то, что должно было умереть? Как собрать то, что уже стало частью мира?       Он взглянул в небо, где мерцали звёзды — словно сами души, наблюдающие за ним. — Вы оставили мне крайне трудную головоломку, Ваше Высочество...       Тишину сада нарушил лишь шелест персиковых лепестков, медленно кружащихся в воздухе. Они падали на страницы раскрытой книги, лежащей возле Шан Чжицзяна, будто сама весна пыталась вплести свои розоватые узоры в древние иероглифы. — Бессмертный Яньло-Ван... — Фан Шан неожиданно возник неподалёку от него, слегка склонив голову, словно боясь потревожить священную тишину. В его руках дрожал свиток с печатью Верховного Бога Литературы — алой, как закат над Небесными чертогами. — Простите за вторжение, но... Во дворце Верховного Бога Литературы возникли неотложные обстоятельства. Они требуют вашего присутствия.       Последние слова он произнёс почти беззвучно, будто сам сомневался, стоит ли прерывать размышления Бога Смерти.       Шан Чжицзян медленно поднял голову. Лепесток, скользнув по странице, упал ему на ладонь – тёплый, будто капля застывшего солнечного света. Небожитель поднял взгляд.Страницы книги перед ним захлопнулись с тихим шорохом, поднимая облачко золотистой пыли.       Его пальцы сомкнулись на свитке.       Фан Шан поспешно отступил, и его плечо задело низкую ветвь. Дождь из розовых лепестков осыпался на землю, несколько из них застряли в складках его одежды, как невольные свидетели этого вторжения в покой сада.       Бог Смерти поднялся, и его тёмный шёлковый халат, расшитый серебряными узорами иньских символов, резко выделился на фоне нежного персикового цветения.       Фан Шан, потупив взгляд, невольно заметил странную деталь - в ушах Небожителя покачивались скромные золотистые серьги. Они были на удивление просты — всего лишь тонкие обручи с крошечными подвесками в форме капель, имитирующих золото, без изысканной гравировки или драгоценных камней. При каждом движении они едва уловимо вспыхивали в солнечных лучах, но их скромность явно не соответствовала статусу одного из почитаемых божеств.       Это было так нехарактерно... Ведь даже самые скромные божества украшали себя нефритом и яшмой. А уж Богу Смерти тем более подобало бы носить изделия из чёрного жемчуга или лунного серебра, оправленные рукой лучших небесных ювелиров.       Фан Шан поспешно отвел глаза, когда заметил, что слишком долго разглядывал Яньло-вана. Но образ тех простых золотых серёг уже запечатлелся в его памяти.       Шан Чжицзян ступил под своды дворца Линвэнь, где воздух был густ от запаха туши и выцветшей бумаги. Его шаги скользили по отполированному нефритовому полу, отражающему бесконечные ряды полок. Они вздымались к самым небесным сводам.       В центре этого бумажного лабиринта, за столом, утопающим в хаосе свитков, сидела фигура, почти исчезающая среди этого великолепия. Линвэнь, обычно столь величественная, сейчас казалась лишь тенью самой себя – её плечи были сгорблены под невидимым грузом, а кисть в тонких пальцах выводила иероглифы с механической точностью усталого писца.       Шан Чжицзян ускорил шаг, и его тёмные одежды вспорхнули, как крылья ворона, нарушая застывшую гармонию дворца. Когда он остановился перед столом, с полки неподалёку сорвался старый свиток, упав с глухим стуком, будто возмущённый этим вторжением. Но Небожительница даже не подняла головы, продолжая заполнять бесконечные столбцы отчётов. — Цзе-мэй, что за важное дело?       Линвэнь медленно подняла голову, её пальцы дрожали от усталости, а тёмные тени под глазами выдавали бессонные ночи, проведённые над свитками. Взгляд был затуманен, словно сквозь пелену, пока он не упал на Шан Чжицзяна — и тогда её глаза внезапно прояснились, будто озарённые внезапной догадкой. — Ах, Яньло-ван… — её голос прозвучал слабо, словно эхо, затерявшееся в пустых залах Небесной Канцелярии. Внезапно Линвэнь замерла, её пальцы непроизвольно разжались, и кисть с лёгким звяканьем упала на нефритовую подставку. В глазах её, ещё недавно потухших от усталости, вспыхнул живой огонь. Небожительница изумлённо уставилась на Бога Смерти.       Шан Чжицзян почувствовал, как по спине пробежал лёгкий холодок. Он невольно отступил на шаг, его пальцы коснулись щеки в неуверенном жесте. — Цзе-мэй… у меня что-то на лице? — спросил он, стараясь говорить шутливо, но в голосе прокралась лёгкая нотка беспокойства.       Она протянула руку, но не дотронулась. Кончики её пальцев слегка вздрогнули в воздухе. — Да… и нет, — наконец прошептала она, и в её голосе смешались изумление и что-то ещё — будто она увидела призрак прошлого. — Яньло-ван… откуда у вас эти серьги?       Пальцы Шан Чжицзяна неосознанно коснулись золотистой серьги. Капля искусственного золота на мочке его уха мерцала тускло, словно затаившаяся искра — крохотная, но способная разжечь пламя.

Он носил их с тех пор.

Как клятву.

Как проклятие.

Как единственную нить, связывающую его с ней.

— Обычные серьги... — его голос прозвучал неестественно ровно, но в уголке губ дрогнула нервная усмешка. — Бессмертный Яньло-Ван... — её шёпот был едва слышен, но каждое слово падало, как камень в бездонный колодец. — Вы... Правда не знаете? — Знаю о чём? — он медленно скрестил руки на груди.       Линвэнь закрыла глаза, собираясь с мыслями. Когда она вновь открыла их, в них горел странный огонь — смесь решимости и чего-то похожего на отчаяние. — Я думала, будучи демоном, вы знаете... — в её голосе зазвучало что-то странное — не страх, не гнев, а жалость. — Мне уже как-то доводилось видеть подобные вещи... Так что ошибки тут не может быть... То, что вы носите в ухе, Бессмертный Яньло-Ван... Это не просто украшение.       Она привстала с своего места, и её шлейф скользнул по полу беззвучно, как тень. — В них заключён прах демона.       Последние слова Линвэнь прокатились по залу подобно погребальному звону, заставляя дрожать даже воздух. Шан Чжицзян замер, его фигура окаменела - лишь слабая дрожь в кончиках пальцев выдавала бурю внутри. — П-прах..? — голос раскололся, словно тонкий лёд под внезапной тяжестью.       Линвэнь склонила голову, её шёлковые рукава зашелестели, как осенние листья. — Знаете ли вы, Яньло-ван... — её голос стал мягким, почти печальным, — какую бездну доверия означает такой дар среди демонов? Это больше, чем жизнь. Это - вечность, вверенная в чужие руки.       Она подняла на него глаза, в которых читалось странное сочетание любопытства и сострадания. — Обычно так поступают лишь те, кто... — она запнулась, подбирая слова, — кто любил без памяти. Или был любим до безумия.       Шан Чжицзян резко вдохнул, будто воздух внезапно стал густым, как смола. Его пальцы непроизвольно сжали серьгу так, что острые края впились в ладонь, но он не чувствовал боли. — Но вы... — свет из окна скользнул по её бледному лицу, — вы всегда были на Небесах. Небожитель. Бог Смерти. — Её голос дрогнул. — Какой демон мог... Мог доверить вам свою вечность?       Линвэнь чуть приблизилась к нему: — Прошу... — её шёпот стал почти молитвенным, — Скажите мне. Кем является этот демон. Вы же знаете - я умею хранить тайны.       В её глазах читалась не просто любознательность – а понимание, что она прикоснулась к чему-то священному и страшному одновременно.       Он замер на мгновение, тень сожаления скользнула по его лицу. — Просто... Старый знакомый, — голос его звучал приглушённо, словно эхо из далёкого прошлого, — Тот, чью смерть я не смог предотвратить. Они... Многое для меня значат. Но их хозяин... Вряд ли уже вернётся. Хотя... — он запнулся, будто слова застряли в горле, обжигая, как раскалённый уголь. Говорить ли? Стоит ли раскрывать эту тайну?       Линвэнь медленно опустилась обратно за стол, её пальцы скользнули по поверхности бумаги, ощущая её шероховатость. — Понимаю... — её голос прозвучал мягко, — У Его Высочества, Наследного Принца Сяньлэ, тоже есть подарок от Собирателя Цветов Под Кровавым Дождём. Вам стоит с ним поговорить. А дела... — она взяла кисть, и тушь легла на бумагу тонким, изящным штрихом, — дела могут и подождать.       Капли туши упали на пергамент, растекаясь тёмными звёздами, но она даже не взглянула на них. — Бессмертный Яньло-Ван, — её голос приобрёл твёрдые нотки, — я настоятельно советую вам навестить Его Высочество. Уверена, вам есть что обсудить.

Последние слова повисли в воздухе.

      Дни, словно лепестки, уносились в бездну времени. Месяц цветения промелькнул незаметно.       Шан Чжицзян долго не решался потревожить покой Его Высочества Наследного Принца Сяньлэ. Он провёл бессчётные часы в пыльных свитках и запретных архивах, вырывая у судьбы хотя бы намёк, хоть слабый отсвет способа собрать рассыпавшуюся душу Юнь Циу. Но мир хранил молчание. Беспощадное. Глухое.       Когда он спускался с Небесных Чертогов, мысли его, как тени, цеплялись за неё. За её разбитое существование, за золотые цепи, выкованные из самой её сущности, за ту последнюю жертву, которую она принесла, даже не попрощавшись.       И вот он стоял перед скромным жилищем принца, его пальцы сжались в кулаки, когда за спиной раздался знакомый голос. — Бессмертный Яньло-Ван, какая неожиданная встреча!       Се Лянь поднимался по тропе, ведя за собой телегу, запряжённую быком. Его движения были неторопливы. Принц легко спрыгнул с повозки и приблизился, его белые одежды колыхались на ветру, как крылья уставшей птицы. — Ваше Высочество… — голос Шан Чжицзяна прозвучал тише шелеста листьев. — Как ваши дела? — Спокойно. Тишина. Никто не тревожит. — Принц остановился рядом, и оба невольно подняли взгляд к небу, где плыли облака, похожие на забытые обещания. — Так, по какому поводу вы решили навестить меня? — Ваше Высочество… — его глаза горели, словно угли в пепле отчаяния. — Я понимаю, что эта тема… может быть для вас болезненной. Но… — Он замолчал, будто слова обжигали ему горло. — Прах демона… вам ведь тоже дарили, да?

Тишина.

— Всю свою вторую жизнь, дарованную демоном, я прожил как божество… — Шан Чжицзян говорил медленно, как будто каждое слово вырывалось из него с болью. Его пальцы дрогнули, коснувшись мочки уха, где висела серьга. — Я поклялся найти и защитить того, кто был мне дороже всего… Но когда я наконец нашёл её… Она снова исчезла.       Он повернулся к принцу, и в его взгляде читалась мольба — мольба того, кто уже не верит в спасение, но всё ещё цепляется за последнюю соломинку. — Вы ведь тоже теряли… Скажите, Ваше Высочество… Как мне пережить эту боль?       Ветер подхватил его слова и унёс вдаль, где они растворились, как пепел ушедших душ.       Се Лянь замер на мгновение, и в уголках его губ дрогнула усталая улыбка. — Бессмертн... — начал он, но Шан Чжицзян резко поднял руку, прерывая его. — Шан Чжицзян, — произнёс он твёрдо, но в голосе слышалась глубокая усталость. — Просто Шан Чжицзян. Сегодня я пришёл к вам не как небожитель... а как человек.       Тень промелькнула в глазах принца. Он отступил на шаг и распахнул дверь чуть шире. Древесина жалобно скрипнула, будто разделяя их общую боль. — Тогда... Шан Чжицзян, — голос Се Ляня звучал приглушённо, — не откажись разделить со мной чай и... Свою историю.       Шан Чжицзян кивнул, и этот жест был полон такой безмерной благодарности, что слова стали излишни. Переступив порог, он словно оставил за дверью все свои титулы и величие - теперь это был просто израненный душой мужчина.       Его пальцы дрожали, когда он опустился за низкий столик в центре скромного жилища. Ветер шевелил занавески у окна, играя с их одеждами, будто пытаясь унести хотя бы часть их горя. Се Лянь наблюдал, как его гость бессознательно сжимает кулаки на коленях - ногти впивались в ладони, но эта физическая боль была ничто по сравнению с тем, что пылало у него внутри. — Я слушаю, — тихо сказал принц, ставя между ними чайник. Пар поднимался вверх, как души, которые они оба потеряли.       Шан Чжицзян медленно поднял глаза, и в этот момент свет масляных ламп словно потускнел, отступив перед тяжестью его исповеди. Тени на стенах сгустились, будто сама комната затаила дыхание, слушая его историю. — Ваше Высочество... вы ведь помните Цзяо Яншэня? — голос его дрожал, как тончайший шёлк, готовый порваться от малейшего прикосновения. Пальцы судорожно сжались на коленях, белые от напряжения. — Точнее... это была она. Цзяо Яншэня раньше звали... Юнь Циу. — Губы искривились в горькой усмешке. — Прошу вас... пусть это останется между нами.       Се Лянь замер, его брови едва заметно дрогнули, когда Шан Чжицзян продолжил, словно вытаскивая из глубины души давно похороненные воспоминания: — Она была... Наследным Принцем. А я — всего лишь уличным сорванцом, пока меня не оклеймили рабом и не подарили ей ко дню совершеннолетия. — Его голос сорвался на последнем слове. — Два года разницы — но для меня она всегда была... всем. Солнцем, перед которым я мог лишь преклоняться. А позже... Её родной дядя по материнской линии основал ваше королевство... Сяньлэ...       Принц резко вдохнул, когда осознал связь: — Значит, Цзяо Яншэнь... — Ваш дальний родственник, да. — Шан Чжицзян махнул рукой, будто отмахиваясь от несущественных деталей. — Но какое это теперь имеет значение? — Его пальцы бессознательно потянулись к мочке уха, где висела серьга. — Я умер в семнадцать. На её руках. И последнее, что видел — её слезы.       Се Лянь закрыл глаза, его ресницы дрожали. В груди что-то болезненно сжалось. В Боге Смерти он увидел отражение - и Хуа Чэна, и собственного «я». — Я не смог уйти. Не посмел. Это... единственная причина, по которой я всё ещё здесь. — Шан Чжицзян провёл рукой по лицу, словно стирая невидимые слёзы. — Две тысячи лет я искал. Две тысячи лет — и ни следа. Ни тела. Ни души. Пока... пока мы не отправились в Зазеркальный Хребет.       Ветер внезапно распахнул окно, ворвавшись в комнату ледяным дыханием. Но никто не двинулся с места. — Я увидел её. Она... изменилась до неузнаваемости. Она уже не помнила ни себя, ни меня. — Его пальцы впились в стол, оставляя глубокие царапины в дереве. — Но как я мог ошибиться? Эти золотые глаза... Я бы узнал их среди тысяч.       Тень промелькнула по лицу принца, когда Шан Чжицзян продолжил, голос его становился всё тише, всё более разбитым: — А потом я узнал правду. Она... вложила часть души в подвеску, чтобы сдержать дракона в мальчишке. А Цзюнь У расколол её. Последнее, что осталось от её раздробленной души... она обратила в золотые цепи. — Голос его окончательно сорвался. — Как я мог не знать? Как я мог опоздать?       Шан Чжицзян резко вдохнул, его рука непроизвольно потянулась к груди — к тому месту, где когда-то билось сердце. — Мальчишка... Отдал мне её серьги. В них — её прах. — Шан Чжицзян снял с уха одну из серёг и показал принцу. Она слегка блеснула на свету. — У меня остался только её прах. И чувство вины, которое съедает меня изнутри. — Его голос окончательно сорвался. — Как жить с этим, Ваше Высочество? Как дышать, зная, что, возможно, она больше не вернётся?       Его голос прервался. В комнате повисла тишина, настолько густая, что казалось, можно разрезать её ножом.       И тогда Се Лянь медленно протянул руку. Его пальцы, холодные как мрамор, дрожали, когда он накрыл ими сжатые кулаки Шан Чжицзяна. — Ты ошибаешься... — прошептал принц, и в его обычно бесстрастном голосе вдруг зазвучала неподдельная теплота. — Она не исчезла. Пока ты помнишь... пока носишь её часть в себе... она всё ещё здесь.       За окном зашелестели листья, словно вторя его словам. В чашках между ними остывший чай отражал бледный лунный свет — два одиноких отражения, на миг соединившихся в этом безмолвном понимании.       Шан Чжицзян закрыл глаза. По его щекам медленно скатились две серебристые слезы, упав на старый деревянный стол с тихим стуком, похожим на далёкий звон разбитого колокола.

— Демоны возвращаются. Особенно те, у кого есть ради кого...

      С тех пор минуло несколько месяцев. Время текло медленно, как тени облаков, и Шан Чжицзян время от времени навещал Его Высочество, наследного принца Сяньлэ. Их беседы, наполненные тихим пониманием, стали для Бога Смерти редким утешением. В этом странном союзе они находили общее — не только слова, но и тяжесть пережитого, будто два путника, делящихся теплом у холодного костра.       Но даже в таком месте, где время казалось застывшим, мир за его пределами не стоял на месте.       Наступил праздник Фонарей.       Где-то далеко улицы городов озарялись тысячами огней, воздух дрожал от смеха и звона колокольчиков, а в небо взмывали бумажные фонарики, унося с собой желания живых.       Но не в Зазеркальном Хребте. В нём царила тишина. Ни праздничных огней, ни шума толпы — лишь безмолвие, окутавшее здания, да лёгкий ветер, шепчущий в узких проходах.

Спокойно. Безлико.

И одиноко.

Особенно одиноко в этот последний год.

      В последние месяцы обитатели Зазеркального Хребта почти не видели Байлянь-хуавана. Его улыбка, когда-то светившаяся, как первый луч солнца после долгой зимы, исчезла, словно её и не было. Юный дракон больше не бродил по переулку Заснеженного Лотоса, не касался струн гуцина, не одаривал демонов тем беззаботным смехом, что когда-то согревал даже самые холодные сердца. Он словно растворился в тени, заточив себя в глубинах дворца Цзимо, где ни звук, ни свет, ни чьи-то мольбы не могли нарушить его молчаливый уход от мира.       Те редкие мгновения, когда кому-то удавалось мельком увидеть его, становились поводом для шёпота. Его одежды, некогда бело-голубые, как чистое небо над горными вершинами, постепенно темнели — сначала в чисто голубой, потом в глубокий синий, почти ночные оттенки.       Казалось, он пытался стать кем-то другим.       Или, быть может, вернуть того, кого больше не было...       Будто Тянь Тан, потеряв себя, пытался вновь обрести форму в тени Цзяо Яншэня — но вместо отражения находил лишь пустоту, затягивающую его глубже, туда, где даже память становилась болью...       Тишина в комнате была густой, почти осязаемой, словно само время застыло в ожидании.       Юноша сидел на холодном полу, окружённый немыми свидетелями прошлого. Комната Цзяо Яншэня оставалась нетронутой — будто её хозяин лишь на мгновение вышел и вот-вот вернётся. На столе всё так же лежала кисть, оставленная в спешке, её кончик давно засох, но никто не осмеливался убрать её. Чернильница, пара свитков, разбросанных на столе, идеально заправленная кровать — каждая деталь кричала о присутствии, которого больше не было.       Тянь Тан не трогал ничего. Лишь изредка, дрожащими пальцами, стирал пыль с вещей, словно боясь, что даже это неосторожное движение разрушит хрупкую иллюзию. Он же вернётся..?       Из ладони у него материализовался кусочек золотой цепи — холодный, тяжёлый, единственное, что осталось от того, кто когда-то согревал его мир. Юноша прижал его к щеке, и по лицу скатилась слеза.       Он давно перестал считать дни. Время для него превратилось в бесконечную череду утрат — каждое утро без него, каждый вечер в пустой комнате, каждая ночь, наполненная лишь эхом собственного дыхания. Год пролетел, как один долгий миг боли, и слёз за это время пролилось столько, что, казалось, они могли бы заполнить целое море.

Но его тоска была куда глубже.

И бездоннее.

      В прошлый раз они с Шифу запустили в небо по фонарю, яркому, как вечные звезды — он плыл в темноте, не желая гаснуть, будто и правда мог осветить их путь навсегда. Юный дракон тогда с трепетом вывел на тонкой бумаге: «Хочу встретить и этот год с Шифу!» — наивные слова, теперь уже смешные и горькие, как пепел утраты...

Шифу нет.

Не было вчера. Нет сегодня. Не будет завтра.

      Цзяо Яншэнь… нет, вернее — Юнь Циу… Он… Она… Та, что больше не обернётся. Теперь только холодное эхо её отсутствия да эти проклятые золотые цепи — последний дар, последнее напоминание. Они жгут его изнутри, как память о её голосе, о холодном взгляде и тепле, которое больше не согреет.       И всё, что осталось — это тени воспоминаний, и каждое несказанное «прости».

Но те фонари давно погасли. А небо больше не отвечает...

      Порой в шепоте ветра, в отголосках забытых дорог, ему чудится знакомый голос, зовущий его «Сяо Луном». Сердце сжимается, кровь стучит в висках — и он, словно одержимый, бросается на поиски, разрывая пространство в отчаянной надежде. Но находит лишь безмолвную пустоту, холодную и безжалостную. Она смеётся над его безумием, над его невыносимой болью, оставляя на душе лишь кровавые следы от когтей воспоминаний.       Тянь Тан больше не заботится о себе. Дни сливаются в серую пелену, где нет ни света, ни смысла. Он больше не поднимается к небесам — зачем, если там лишь одни плохие воспоминания? Дворец стал его склепом, а цепи — саваном. Он забывает о пище, о сне, пока тело не предаёт его, обрушиваясь в темноту обморока посреди одиноких коридоров. Приходя в себя, он лежит, уставясь в высокие потолки, и не находит сил подняться. Зачем?       Мир без него... нее... не мир. Это пустой сосуд, где даже эхо его собственного голоса тонет в вечной тишине. Он не хочет жить. Но и умереть не может — потому что цепи держат. Потому что Шифу пожертвовал собой ради того, чтобы он мог жить... Потому что где-то в глубине души ещё теплится безумная надежда... что однажды он услышит голос не во сне, а наяву. И тогда, может быть, снова научится дышать. — Мальчишка, ты выглядишь хуже, чем призрак в лунную ночь, — раздался вдруг знакомый голос, нарушивший гнетущую тишину сада.       Хуа Чэн за прошедший год полностью восстановил свою прежнюю форму. Год бесплодных поисков, год отчаянных попыток — но ни одного способа, как вернуть хотя бы искру той души, что когда-то звалась Юнь Циу...       Сегодня, по настойчивой просьбе Его Высочества Се Ляня, они пришли в Зазеркальный Хребет. Принца немного беспокоили тревожные вести от Шан Чжицзяна — дракон перестал появляться на Небесах, забаррикадировавшись в своём дворце.       И вот они нашли его в саду — бледного, почти прозрачного, распростёртого среди моря белых хризантем. Лепестки, словно снег, покрывали его истощённое тело, а сквозь ветви персикового дерева пробивались солнечные лучи, играя на его осунувшемся лице. Он лежал неподвижно, лишь слабый подъём груди выдавал, что это не прекрасная статуя, а живое существо — измученное, но всё ещё дышащее. Его тёмно-синее ханьфу беспорядочно разбросалось на земле.       Хуа Чэн нахмурился, его единственный глаз сверкнул лёгкой тревогой.       Тянь Тан не подавал признаков жизни, но когда Се Лянь и Хуа Чэн приблизились, стало ясно: юноша просто погрузился в беспокойный сон, его тонкие пальцы сжали край тёмно-синего ханьфу, будто даже во сне он пытался удержать что-то ускользающее. — Сань Лан, — тихо, с ноткой беспокойства, произнёс Се Лянь, всматриваясь в бледное лицо спящего, — давай перенесём его внутрь.       Хуа Чэн сжал губы. Он резко бросил игральные кости, и в воздухе разверзся портал, ведущий в одну из покоев дворца Цзимо. Щелчок пальцев — и невидимая сила бережно подхватила хрупкое тело, унося его сквозь мглу.       Когда портал закрылся, в воздухе повисло тяжёлое молчание, будто сама ночь затаила дыхание. — Может, это и не моё дело… — Се Лянь опустил взгляд, его голос звучал приглушённо, словно он боялся разбудить не только Тянь Тана, но и те тени, что витали вокруг. — Но Байлянь-хуаван выглядит… Очень плохо. Неужели он действительно так и не смог смириться?..       Хуа Чэн резко повернулся, его глаз вспыхнул, как уголь в темноте. — Гэгэ, о какой утрате ты говоришь?       Се Лянь глубоко вздохнул, его пальцы сомкнулись в бессильном жесте. — Ах, Сань Лан… Ты ведь не знаешь. — Его голос дрогнул, наполняясь горечью. — Багровый Отблеск В Отражении Зеркал… тоже «погиб» год назад.       Тишина сгустилась, будто сама тьма прислушивалась к его словам. — Шан Чжицзян говорил… — Се Лянь замолчал на мгновение, будто подбирал слова, которые не ранят ещё сильнее. — Он отдал свои души. Одну — вложил в нефритовую подвеску Байлянь-хуавана… А вторую обратил в золотые цепи, чтобы сдержать дракона внутри него.       Воздух стал тяжёлым, словно пропитанным пеплом. — И теперь… — Се Лянь закрыл глаза, его голос стал едва слышным. — Даже если его прах цел… он не сможет вернуться. Потому что отдал всё.       Хуа Чэн замер, будто превратился в каменное изваяние. Его пальцы непроизвольно сжались, ногти впились в ладони, оставляя кровавые полумесяцы. Разве он ослышался? Неужели холодный, бесстрастный Цзяо Яншэнь, этот Непревзойдённый Князь, что веками стоял подобно неприступной ледяной горе... отдал свои последние души ради этого хрупкого, беззащитного мальчишки?       В груди Хуа Чэна что-то болезненно сжалось. Он всегда считал того демона бесчувственным истуканом, неспособным на истинную жертву. Но теперь... Теперь в его сердце затеплилось странное, горькое уважение.       Мысли путались, переплетаясь с внезапно нахлынувшими воспоминаниями. А если бы... если бы он сам отдал свои души Се Ляню? Его Гэгэ... Хуа Чэн знал — тот бы не вынес такой потери. Хотя... нет, принц слишком упрям для отчаяния. Он бы продолжал ждать. Вечность за вечностью, не теряя надежды, даже если весь мир вокруг превратится в прах.       Хуа Чэн непроизвольно вспомнил фигуру Тянь Тана. Они не были близки — он и Цзяо Яншэнь, тем более с этим мальчиком. Хотя... с юношей он пересекался куда чаще, чем с его учителем. И сейчас, глядя на эту иссушённую скорбью фигурку, на это бледное лицо, измождённое бесконечным страданием... В глубине Хуа Чэна шевельнулось что-то тёплое и щемящее.       Может быть... может быть, ему стоит помочь? Хотя бы немного. Хотя бы... чтобы эта жертва не оказалась напрасной. — Гэгэ… откуда тебе стало известно о Цзяо Яншэне?       Се Лянь замер на мгновение: — Довольно многое… — начал он медленно, пальцы бессознательно сжали край рукава. — Шан Чжицзян… то есть Бог Смерти… рассказывал. Они знали друг друга… ещё при жизни Цзяо Яншэня. — Се Лянь опустил глаза, голос стал тише, но в нём зазвучала странная, почти болезненная ностальгия. — И… ты даже не представляешь, Сань Лан…       Он сделал паузу, будто собираясь с мыслями, а затем продолжил: — Королевство Сяньлэ… его основал дядя Цзяо Яншэня. Так что… в каком-то смысле… — Се Лянь слегка улыбнулся, но в этой улыбке не было радости — только лёгкая, горькая ирония, — мы с ним, пожалуй, ровесники.       Хуа Чэн молчал.       Тяжёлое молчание повисло между ними, наполненное невысказанными мыслями. Он всегда воспринимал Цзяо Яншэня как свою полную противоположность — холодного, расчётливого, неприступного. Но теперь... Теперь он узнал, что этот «ледяной демон» без колебаний отдал всего себя ради того, кто был ему дорог.       В груди Хуа Чэна что-то болезненно сжалось. Разве не так же он сам был готов пожертвовать всем ради Се Ляня?       Он медленно поднял взгляд, его единственный глаз отражал странную смесь понимания и недоумения. Возможно, они с Цзяо Яншэнем были куда ближе, чем он мог предположить. Под маской холодности и неприступности скрывалось то же безумное, всепоглощающее чувство, что горело и в его собственной груди.       Се Лянь тихо наблюдал за ним, его глаза мягко мерцали в полумраке. Он не произносил ни слова, но в его молчаливом взгляде читалось глубокое понимание.       Ветер шевельнул чёрные пряди Хуа Чэна, когда он наконец произнёс, голос его звучал непривычно тихо: — Мы... действительно отличаемся?

Прошёл второй год без Цзяо Яншэня.

      Осенний ветер, холодный и безжалостный, словно само время, рвал полы тёмно-синего ханьфу Тянь Тана, но он не замечал этого. Перед ним море белых хризантем — символы скорби и пустоты. Его пальцы дрожали, когда он зажигал бумажные фонарики, один за другим. Первый — с иероглифами, выведенными с такой тщательностью, будто от этого зависела судьба мира: "Освети путь заблудшей душе домой". Второй — с единственным словом, вырванным из самой глубины его израненного сердца: "Вернись".       Оранжевый свет дрожал, отражаясь в его глазах — широко раскрытых, полных немой мольбы. Где-то в глубине души, в том уголке, который отказывался верить в невозвратность потери, он цеплялся за безумную надежду: если делать это каждый год… если молиться, если ждать… Шифу услышит. Вернётся.       Но ночь была безмолвна.

Третий год без... Неё.

      Запах хризантем смешался с горьким дымом благовоний, когда Шан Чжицзян появился на пороге дворца Цзимо. «Сбежал с пиршества», — пробормотал он, сбрасывая роскошные парчовые одеяния, будто они жгли его кожу.       Они провели всю ночь в библиотеке Цзяо Яншэня, где каждый свиток, каждая книга хранили след её присутствия. Страницы шелестели под их пальцами, будто шептали: она была здесь. Она ещё вернётся. К утру руки Тянь Тана были иссечены бумажными порезами, а глаза покраснели не только от усталости.       Шан Чжицзян молча сжал его плечо, когда первые лучи солнца упали на пустые столы, подчёркивая лишь одно: её нет. И мы не знаем, как её вернуть.

Четвёртый год без… Юнь Циу.

      Как осенние деревья теряют листья, Тянь Тан терял краски жизни. Тёмно-синие одежды сменились чёрными.       Шан Чжицзян наблюдал, как юноша превращается в тень — его движения стали плавными и беззвучными, а в глазах, некогда таких живых, теперь лишь изредка вспыхивали искры былой живости. Он неосознанно копировал манеры, жесты, даже характерный наклон головы, когда писал кистью — всё, что мог вспомнить о Шифу.       Но зеркало упрямо показывало лишь его собственное лицо — измождённое, с глазами, в которых гас свет.

Пятый год принёс странное утешение.

      Мастерская Юнь Циу была запечатана, как гробница. Воздух стоял неподвижный, пропитанный запахом ладана и старых свитков.       Тянь Тан улыбнулся впервые за годы — хрупко, по-детски, — вытирая пыль с инструментов, расставляя их в идеальном порядке. «Шифу любил, когда всё на своих местах», — шептал он, поправляя свитки так, будто от этого зависело всё.       Шан Чжицзян стоял в дверях, кусая губу до боли — этот наигранный оптимизм, эта игра в нормальность ранили его больше, чем самые горькие слёзы.

Шестой год сломал даже Бога Смерти.

      В своих покоях, за тяжёлыми занавесями, Шан Чжицзян впервые за все эти годы позволил себе заплакать.       Слёзы, такие же горячие, как в первый день, капали на золотые подушки, оставляя тёмные пятна. "Мы теряем время…" — шептал он пустоте. "С каждым годом… с каждым днём… она всё дальше".       За окном смеялись небожители — сегодня праздник Середины Осени. Где-то там, в саду, Тянь Тан снова запускал фонарики в небо, словно время могло повернуться вспять.

Седьмой год начался с неожиданного визита.

      Семь долгих лет. Семь лет, как мир потерял для него краски, как время растянулось в бесконечную череду дней, лишённых смысла. Шан Чжицзян проводил свой перерыв в саду, где тени деревьев ложились на землю, словно чёрные шрамы. Воздух был наполнен тишиной — тяжёлой, гнетущей, как память о том, что уже не вернуть.       Прошло ровно семь лет с тех пор, как «умерла» Юнь Циу. Семь лет бесплодных поисков, семь лет надежд, рассыпающихся в прах. Её душа, развеянная по ветру, не собиралась воедино, будто сама судьба насмехалась над его отчаянием.       Он перелистывал страницу древнего свитка, но мысли его были далеко — в тех днях, когда они ещё были живы и также резво гуляли в саду дворца возле большого персикового дерева. Внезапно шаги нарушили тишину. — Бессмертный Яньло-Ван… — слуга почтительно склонился, но в голосе его слышалась тревога. — К вам прибыли Его Высочество Наследный Принц Сяньлэ и… — Он запнулся, будто само имя следующего гостя обжигало язык. — …Искатель Цветов Под Кровавым Дождём.       Шан Чжицзян медленно поднял взгляд. Его лицо оставалось невозмутимым, но в глубине фиолетовых глаз мелькнуло что-то — то ли любопытство, то ли усталое раздражение. — Пускай войдут, — равнодушно бросил он, откладывая свиток.       Слуга поспешно удалился, а Бог Смерти вернулся к созерцанию сада. Его не волновало, зачем явились эти двое. Но в этой пустоте, что заполнила его существование, даже чужая драма могла стать мимолётным отвлечением.       Он ждал. Ждал, чтобы послушать, что они скажут. Ждал, чтобы хоть на мгновение отвлечься от её вечного ожидания.       Тени сада сгущались, обвиваясь вокруг Шан Чжицзяна, будто печаль, ставшая его вечной спутницей. Он даже не заметил, как пальцы его вцепились в свиток так, что бумага затрещала под натиском.       И вот — шаги. Лёгкие, но отдающиеся в висках навязчивым стуком.       Се Лянь вошёл, и за ним — Хуа Чэн. Принц замер на мгновение, взгляд его скользнул по увядающим цветам, по вечноцветущему персиковому дереву, по самому Шан Чжицзяну, в чьих глазах, казалось, застыла вечность скорби. — Шан Чжицзян... — голос Се Ляня прозвучал тихо, почти осторожно, словно он боялся разбудить что-то спящее, но не забытое. — Прости за внезапность... Но мы, кажется, нашли кое-что... интересное.

Тишина.

      Только ветер шелестел листьями, будто насмехаясь над этим "кое-чем". — Нашли?.. — Шан Чжицзян даже не узнал собственный голос — хриплый, срывающийся, словно впервые за семь лет он вдохнул.       Обменявшись взглядом с Хуа Чэном, тот, наконец, сделал шаг вперёд. Его улыбка была загадочной, почти неуловимой, но в ней читалось что-то значительное. — Кажется, я знаю способ... — произнёс он, и каждое слово падало, как камень в бездонный колодец. — Как собрать душу Цзяо Яншэня и сделать так, чтобы он смог возродиться и полностью восстановиться.

Шан Чжицзян замер.

Собрать душу.

Восстановить.

Вернуть.

      Он не осознавал, когда встал. Когда       шагнул вперёд. Когда в его надломленном голосе появилось что-то живое — хрупкое, как первый лёд перед рассветом. — Говори, — прошептал он, и в этом одном слове было столько жажды, столько отчаянной мольбы, что даже Князь Демонов на мгновение потерял свою насмешливую ухмылку.       Ветер поднял лепестки с земли, закружив их в странном танце...

Будто сама судьба наконец услышала его.

Это не было приказанием.

Это была мольба.

Хуа Чэн раскрыл тайну.

      Он поведал об этом способе лишь сейчас, ибо до последнего сомневался в его надёжности. Его голос звучал глухо, словно отголосок далёкого грома, когда он протянул парчовый мешок, внутри которого мерцали нефритовые осколки, в которых и была запечатана одна из душ Юнь Циу.       На вопрос, где он нашёл их, тот лишь ответил: — Там, где никто не искал.       Небожитель, узнав о возможности воскрешения Юнь Циу, не медлил ни секунды. Его мёртвое сердце теперь бешено колотилось, подгоняемое надеждой. Он устремился в Зазеркальный Хребет, где Тянь Тан, измученный веками тоски, ждал хоть крупицу спасения. И когда слова о ритуале прозвучали, воздух вокруг них сгустился, будто сама тьма прислушивалась к их плану.       Всё зависело от ночи Праздника Голодных Духов, когда завеса между мирами истончается до предела. Лишь тогда можно будет ухватиться за хрупкие нити души Юнь Циу, заточенной в нефрите, и восстановить другую из плена золотых цепей. Но цена…

Но цена была ужасна.

      Чтобы освободить её, требовалось заменить оковы — сковать новые, сплетённые из сотни душ малых демонов.       Тянь Тан содрогнулся. Он всегда относился к этим существам с уважением, почти с братской теплотой, и они платили ему преданностью. Теперь же ему предстояло предать их. Сердце его сжалось от боли,но разве мог он выбрать иное? — Если это единственный путь… — подумал он, сжимая кулаки до крови. — Тогда я заплачу эту цену.       И когда две части души вновь соединятся, им предстоит отправиться к самому краю существования — к Жёлтому Источнику, где души обретают покой или возрождаются.

Но простому смертному туда не дойти.

      И потому Шан Чжицзян, Бог Смерти, должен был в одиночку ступить на этот путь.       Ему предстояло встретиться с Мэн-По, переплыть воды Источника и вырвать душу Юнь Циу из объятий забвения.       И если даже сам закон смерти встанет у него на пути — он сокрушит и его.       Через тьму, через забытые миры — чтобы в последний раз бросить вызов судьбе. Чтобы вернуть ту, ради которой он готов был сжечь весь мир.

Однако...

      Даже в самом ослепительном плане таилась тень. Тень сомнения, тень рока.       Они шли на риск — огромный, немыслимый, почти безумный. Даже если ритуал сработает, даже если душа дрогнет и откликнется на зов — кто мог поручиться, что она не рассыплется? Что не уйдёт в бездну навсегда, не растворится в вечном потоке Жёлтого Источника?

Шансы были против них.

      Менее половины. Сорок… тридцать… двадцать процентов? Цифры меркли перед лицом вечности. А если что-то пойдёт не так – если душа, едва собранная, вновь разлетится на осколки? Если золотые цепи, разорвавшись, увлекут её в небытие?       Бог Смерти чувствовал холод в груди. Он привык к расчётам, к точности, к безошибочным решениям – но сейчас всё зависело от капризов судьбы. От удара ветра, от дрожи свечи, от шёпота духов, которые могли отвернуться в последний миг.

А если они проиграют…

      Тогда Юнь Циу исчезнет навсегда. Не просто смерть – полное стирание. Ни пепла, ни памяти, ни даже надежды на новое воплощение. Только вечная пустота.

Но…

Разве у него был выбор?

      Он сжал мешок с нефритовыми осколками так, будто они уже могли ускользнуть сквозь пальцы. — Даже один шанс из тысячи… Я должен попытаться...       Последние месяцы промчались незаметно, словно лёгкий ветерок, уносящий лепестки сакуры. И вот наступил долгожданный день — пятнадцатая ночь седьмого месяца, когда небесный свет, чистый и серебристый, окутал землю таинственным сиянием.       Место для ритуала было выбрано неслучайно. Сад дворца Цзимо, где воздух был напоён ароматом цветущих персиков, а тишину нарушал лишь шёпот листьев, хранил в себе память о прошлом. К этому месту Юнь Циу была больше всего привязана, здесь сходились границы миров — человеческого и демонического.       Под раскидистыми ветвями старого персикового дерева, чьи корни уходили глубоко в землю, а крона касалась звёзд, собрались четверо.       Хуа Чэн стоял чуть в стороне, его алый глаз внимательно скользил по приготовлениям. Он пришёл не просто как Непревзойдённый Князь Демонов, но и как тот, кто лучше всех понимал суть золотых цепей. Его пальцы сжимали серебряных бабочек, готовых в любой момент вспорхнуть и помочь, если что-то пойдёт не так. В глубине души он чувствовал лёгкое беспокойство — слишком многое зависело от сегодняшней ночи.       Рядом с ним стоял Се Лянь, его белоснежные одежды мягко мерцали в лунном свете. Он пришёл не как участник, а как тихая поддержка, как друг, готовый разделить тяжесть момента. Его сердце сжималось от невысказанных слов — он не был близок с Цзяо... Юнь Циу, но боль тех, кто дорожил ею, отзывалась в его душе.       Шан Чжицзян стоял в молчаливой сосредоточенности, его обычно безмятежное лицо было озарено бледным светом луны. Среди полуистлевших манускриптов предшественника он нашёл древнее заклинание, почти стёршееся от времени. Оно позволяло открыть врата к Жёлтому Источнику — не в потоке времени, а в пространстве между мирами. Каждый жест, каждый иероглиф заклинания он повторял снова и снова, пока его пальцы не запоминали движения сами, пока слова не отпечатались в его сознании, словно выгравированные на камне.       Было и другое заклинание — то, что передал ему Хуа Чэн. Оно предназначалось для кропотливого собирания осколков души, некогда заключённых в нефритовой подвеске. Шан Чжицзян повторял его шёпотом в пустых залах, представляя, как из разрозненных фрагментов вновь сложится душа Её Высочества.       И, наконец, Тянь Тан. Он стоял по центру, слегка отстранённо, но в его глазах бушевали эмоции — страх, надежда, горечь. Он был тем, к кому больше всего были привязаны обе души, тем, кто должен был стать якорем в этом опасном переходе. Мысли его путались: "А что, если что-то пойдёт не так?.." Но он знал — отступать нельзя.       Тишина сада казалась звенящей, будто сама вселенная затаила дыхание в ожидании. Ветер шевельнул лепестки персикового дерева,и они, словно снег, посыпались вниз, знаменуя начало того, что изменит всё.

Всё было почти готово...

— Пора, — сказал Хуа Чэн.       Тишину сада нарушил лишь шелест тысяч серебряных крыльев. По едва заметному движению руки Хуа Чэна в ночь взметнулся живой вихрь — его бабочки, мерцающие как звёздная пыль, начали выписывать в воздухе замысловатые узоры. Они кружились, переливаясь холодным светом, пока не опустились на землю, образовав идеальный магический круг.       Шан Чжицзян сделал шаг вперёд, его пальцы судорожно сжимали шёлковый мешочек. Внутри, едва звеня, перекатывались осколки нефритовой подвески — последние хранилища души Юнь Циу. Дрожащими руками он развязал завязки, словно боясь, что даже его дыхание может разрушить хрупкое равновесие. Осколки, выложенные в центр круга, слабо замерцали, будто отвечая на зов забытой магии.       Шан Чжицзян опустился на колени, аккуратно высыпая осколки в центр круга. Каждый кусочек нефрита слабо мерцал, словно отвечая на зов магии. Когда его ладони коснулись земли, в круг хлынула двойная энергия — чистая духовная сила и тёмная демоническая сущность, переплетаясь в причудливом танце.       Серебристый свет дрогнул, затем внезапно вспыхнул золотым пламенем, окрасив всё вокруг в тёплые янтарные тона.       Хуа Чэн резко взмахнул рукой. В воздухе застыли кроваво-красные символы, образуя прозрачный купол вокруг ритуального круга. Сейчас они шли на один из рисков...       Голос Шан Чжицзяна дрогнул, когда он начал читать древние строки: — Лунный свет льётся, чистый, ясный...       Осколки затрепетали, поднимаясь в воздух. — Жёлтый Источник — глас прекрасный...       Земля под ногами содрогнулась. — Осколки памяти, развеянные в мгле...       Нефритовые фрагменты начали кружиться в золотом вихре. — Соберитесь в целое на земле!       Когда последнее слово сорвалось с его губ, тело небожителя обмякло, безжизненно рухнув на землю. В наступившей тишине лишь тревожно трепетали крылья серебряных бабочек. Все присутствующие замерли — план вступал в самую опасную фазу. Сейчас сознание Шан Чжицзяна путешествовало по лабиринтам раздробленной души в поисках той самой — настоящей Юнь Циу, скрытой среди обрывков воспоминаний.       Сознание вернулось к нему внезапно — будто кто-то выдернул из глубоких вод. Шан Чжицзян медленно открыл глаза, и первое, что увидел — раскидистые ветви большого персикового дерева, простирающиеся к небу, усыпанному розоватыми лепестками.       Он поднялся на локтях, ощущая, как мягкая трава прилипает к его ладоням. Воздух был напоён сладковатым ароматом цветущих персиков и чем-то ещё — ностальгически знакомым, словно запах старых книг и увядающих пионов. — Дворец Единства...       Губы сами прошептали это название, хотя он не сразу осознал, где находится. Но как только окинул взглядом округу — сердце сжалось.

Государство Фэйан пало два века назад... И тем не менее — он здесь...

      Шан Чжицзян встал, ощущая, как под ногами хрустят опавшие лепестки. Его пальцы дрогнули, когда он провёл рукой по стволу дерева — кора была шершавой, живой.       Неужели именно воспоминание о государстве Фэйан на самом рассвете его сил и хранила та частичка души Её Высочества..?       Небожитель застыл на месте, его пальцы непроизвольно сжали складки одежды. Сколько лет... Сколько веков прошло с тех пор, как он последний раз видел это место? Воспоминания нахлынули волной — сладкие и горькие одновременно.       Сад перед ним был прекрасен, словно застывший сон.       Персиковые деревья стояли, усыпанные цветами, их лепестки медленно кружились в воздухе, оседая на зеркальную гладь пруда. Мраморные фонтаны пели тихую песню,их струи переливались на солнце радужными бликами. Дорожки,выложенные узорчатой галькой, вели к беседкам, увитым цветущим жасмином.       Он сделал шаг вперёд, и под ногами хрустнула опавшая листва. Этот звук — такой знакомый, такой родной — заставил его сердце сжаться.

Всё точно так же, как тогда...

      Но это великолепие было обманчивым. Где-то среди этой красоты скрывалась она — настоящая Юнь Циу, та, чью душу он пришёл собрать из осколков воспоминаний.       Шан Чжицзяну захотелось бежать — бежать через этот сад, как в детстве, чувствуя, как лепестки цепляются за одежду. Но он сдержал порыв. Ведь это было лишь воспоминание — самое дорогое, самое сокровенное воспоминание Юнь Циу.       Он медленно прошёлся вдоль пруда, его взгляд скользил по каждому уголку:       Рыжие карпы лениво плавали у поверхности, их спины сверкали золотом. Каменные фонари стояли вдоль дорожек,хотя сейчас, при свете дня, в них не горел огонь. Розы в клумбах цвели буйно,их аромат смешивался с запахом влажной земли после недавнего дождя.

Но сад был пуст.

Ни слуг, ни придворных, ни... нее.

Если её здесь нет... значит, она внутри.

      Подойдя к величественным дверям дворца Единства, он в последний раз окинул сад взором, словно стараясь запечатлеть каждую деталь и потом с теплотой вспоминать о былом... Былом, что так давно прошло и обратилось в развалины.       Как только он медленно распахнул тяжелые двери, железные створки за ним захлопнулись, и коридоры дворца погрузились во мрак. Шан Чжицзян щурился, стараясь привыкнуть к темноте после ярко освещённого сада. Однако стоило ему приглядеться к помещению, как он застыл в ужасе.       Весь коридор был залит кровью, на полу валялось несколько тел. Словно по коридору прошлась буря и беспощадно всех убила, оставив за собой только кровавый след.

Всё было как в тот день...

      Шан Чжицзян замер у порога, его пальцы застыли на холодных железных дверных ручках. Последний взгляд на цветущий сад — такой живой, такой обманчиво реальный. Лепестки персикового дерева кружились в воздухе, золотые рыбки вспыхивали в пруду, словно живые самоцветы. Он впитывал каждую деталь — изгиб мраморных перил, узор на каменных фонарях, шелковистый отблеск воды. Душа сжалась от щемящей боли — ведь в реальности от всего этого великолепия остались лишь руины, заросшие бурьяном и пеплом времени.       Двери с глухим стоном поддались под его ладонью. Бог Смерти сделал шаг вперёд. Оглушительный грохот захлопнувшихся створок отрезал путь назад. Совершенная тьма обрушилась на него, липкая и плотная, словно живая субстанция. Он зажмурился, чувствуя, как глаза слезятся от резкого перехода от солнечного света в эту кромешную мглу.       Когда зрение постепенно адаптировалось, перед ним открылась картина, от которой кровь застыла в жилах. Длинный парадный коридор, некогда сверкавший позолотой и лазурью, теперь представлял собой жуткую галерею смерти. Стены, испещрённые кровавыми подтёками, дышали запахом железа и разложения. На полированном полу лежали искажённые тела — застывшие в последних судорогах, с широко открытыми от ужаса глазами. — Нет... — вырвалось у него хрипло.       Ноги предательски дрожали. Каждая деталь была до боли знакомой — разбросанное оружие, сломанные ширмы, даже узор кровавых брызг на стенах. Этот кошмарный калейдоскоп совпадал с его самыми страшными воспоминаниями.

Всё было в точности как в тот самый день...

      Тот самый, когда пало государство Фэйан. Тот самый день, когда земля дрожала от криков, а небо почернело от дыма. Когда он... Когда Её Высочество...

Когда они... умерли.