Очень частный сыск. Дело о мёртвых поэтах.

С физиогномикой девчонка справилась прекрасно, констатировал Ловецкий. Хороший навык, в работе пригодится. — Что Вы, Лизавета, и в мыслях не имел над Вами смеяться! Ну не смотрите так, Вы сожжёте меня взглядом! — сыщик доброжелательно улыбнулся. — Что до Ваших воспитательниц — мне с ними точно не тягаться. Вы же в пансионе госпожи Севериновой состоите? Помнится, помогал я там с одним дельцем, года три назад… Да Вы наверняка помните дело о кровавых письменах. ДЕЛО О КРОВАВЫХ ПИСЬМЕНАХ С попечительницей пансиона Ловецкий познакомился на ежегодном осеннем балу у Владимира Андреевича Долгорукова, генерал-губернатора Москвы. Ничего особенного — обменялись приветствиями и немного повальсировали. Но уже через неделю Екатерина Андреевна сидела в кабинете сыщика и взволнованно рассказывала, что на окне спальни пятиклассниц появилась жуткая надпись, сделанная кровью: «Мне нужен труп. Я выбрал вас. До скорой встречи. Фантомас». — Я понимаю, что это наверняка проделки каких-то хулиганов! — говорила Северинова. — Но девочки так напуганы! Арсений Алексеевич, не откажите в помощи! Пришлось собираться, вытаскивать себя и эксперта из уютных кабинетов и слоняться под дождём по пансионскому парку в поисках следов. Кровь ожидаемо оказалась обычной краской, в кустах неподалёку обнаружилась и кисточка. Казалось бы, дело раскрыто, но уже на следующее утро одна из воспитанниц обнаружила в кармане фартука новое послание: «Однажды ночью ровно в час тебя похитит Фантомас!» На этот раз писано было настоящей кровью, правда, свиной. Воспитанницы визжали и шарахались от любой тени. Ловецкому пришлось провести три ночи в засаде, а на четвёртую он таки задержал злоумышленника. Им оказался сын хозяина мясной лавки, великовозрастный обалдуй, наслушавшийся страшных историй и решивший учинить собственный кошмарик. Дело тогда заводить не стали, ограничились штрафом в пользу пансиона и торжественным обещанием нерадивого папаши устроить отпрыску незабываемую головомойку. Вот как раз тогда Арсений и познакомился с классными дамами пансиона и искренне порадовался, что ему не приходилось воспитываться у подобных мегер. Внешне доброжелательные, на поверку они оказались деспотичными и не терпящими мнения, отличного от их собственного. Лиза кивнула. Именно в этом пансионе она и содержалась. И дело то прекрасно помнила. Ах, как же девушка жалела, что злосчастную записку получила не она. Уж Лиза-то точно смогла бы достойно ответить на все вопросы сыщика, а не падать в обморок от любого упоминания об этом Фантомасе. Её тогда не допустили к Ловецкому, говорили, мол, нечего под ногами у занятых господ путаться. А она потом повторно Катеньку допрашивала, каково это было — самому Его Высокородию Арсению Алексеевичу Ловецкому помогать преступника разыскивать. С тех пор минуло целых три года. Лизавета подросла и решилась на немыслимое. Да, за такую дерзость воспитательницы её со свету сживут. Но ничего… и не за такое наказывали. Всё выдержала. Даром, что росту в ней всего 37 вершков и талия осиная, зато характера на добрую роту солдат хватит. Давеча её за карикатурный рисунок на преподавательницу по латинскому языку перед всем пансионом розгами наказывали. Из чистого упрямства даже не пикнула. А что потом в подвале от боли рыдала, так то не видел никто. А значит, и не было. И теперь она, наконец, сидит перед господином статским советником и никак не может взять в толк, злой он или добрый; смеётся над ней или действительно готов взять в помощницы… — Значит, говорите, шанс? — Ловецкий решительно, но несильно, чтобы не расплескать кофий, хлопнул ладонью по столу. — Что ж… Держите, вот он, единственный и неповторимый! Только чур потом не жаловаться! И не писать Его Превосходительству министру внутренних дел сердитые доносы на тирана Ловецкого! Дмитрий Андреевич, конечно, рад будет пополнению коллекции, но меня сие расстроит. А в гневе я страшен! Не верите? Спросите Ваньку Селёдочника, я его третьего дня допрашивал. Непременно расскажет, если заикаться перестал. Арсений скорчил страшную гримасу и неожиданно подмигнул. А потом озабоченно посмотрел на вошедшего в кафетерию посыльного в полицейском мундире. — Ваше высокородие, опять! — коротко отрапортовал тот. — Карета сейчас подъедет, а я уж наперёд побежал, чтоб вы кофий допить успели. — Кто на сей раз? — сыщик мгновенно переменился. Подобрался, напрягся весь, как гончая на следе, взгляд стал острым, холодным. — Золотицкий, — вдаваться в подробности гонец не стал, всё-таки вокруг было много посторонних. — Та-а-ак… — Арсений нахмурился и, одним глотком прикончив эликсир бодрости, поднялся. — Больше ни слова. Остальное расскажете по пути. И, повернувшись к Лизе, добавил сердито: — Вам, сударыня, особое приглашение нужно? Идёмте, у нас убийство! — Бегу! — Лиза молниеносно выпорхнула из-за стола (даже почти изящно получилось) и поспешила вслед за мужчинами.

***

Карета сыщика Ловецкого была весьма необычна и являлась, можно сказать, одной из московских достопримечательностей. Тяжёлая, внушительная, покрытая чёрным лаком, по углам крыши она имела синие фонари, зажигавшиеся, лишь когда Его Высокородие следовал по неотложному делу. Все городские извозчики знали эту особенность, и, завидев экипаж издали, сразу прижимались к тротуарам, только что на них не залезая. А для наименее расторопных или заезжих имелся ещё один сюрприз — рядом с козлами, на которых восседал опытнейший кучер Кузьма Никандрович, был установлен ревун. Стоило потянуть за верёвку, и раздавался такой вой — вороны с деревьев падали! — Господин Золотицкий мебеля́ коллекционировал, — рассказывал посыльный, пока карета, сопровождаемая тревожно-восторженными взглядами зевак, неслась по узким тенистым улочкам Замоскворечья. — Стулья́ там венские, шкафы с секретами. Средства́ немалые имел, дело ясное. У него нынче утром встреча была назначена, с продавцом. Тот, партнёра не дождавшись, на дом отправился, там тело и обнаружил. — Причину смерти установили? — коротко поинтересовался Ловецкий. — Не могу знать, — пожал плечами посыльный. — Господин доктор сразу на место уехал, небось определит. Лиза сосредоточенно слушала, чтобы не пропустить ни одной важной детали. А Ловецкий-то переменился… Его весёлость бесследно исчезла, сменившись собранностью. Всю дорогу она пыталась понять, каким сыщик сейчас был, перебирая варианты прилагательных в голове, при этом не упуская ни слова из рапорта посыльного полицейского управления. Опасный. Лизавета, наконец, нашла нужное слово. Но эта его опасность не страшит, напротив, вселяет уверенность, что все будет хорошо. К дому коллекционера Золотицкого пришлось пробираться через толпу — простой люд охоч до криминальных историй. Но ревун своё дело сделал, моментально дорожка образовалась. Выходя из кареты, Лизавета внутренне собралась, чтобы не показывать страха. Ей так не хотелось ударить в грязь лицом перед Ловецким… Чтобы он не подумал, что к нему в помощницы кисейная барышня попросилась. Она ведь уже видела мертвецов, своих родителей и маленького брата. Девушка попыталась сделать непроницаемое лицо, но всё её хладнокровие быстро исчезло при виде трупа мужчины. Он лежал на земле с распахнутыми в предсмертном ужасе остекленевшими глазами. — Множественные ножевые ранения, — констатировал медик, поднимаясь и стягивая блестящие кожаные перчатки. Лиза с трудом подавила рвотный порыв… — В карете папка с бланками протоколов, возьмите один и пишите! — Ловецкий незаметно хмыкнул, взглянув на девушку. Да, романтические мечты о сыске — одно, а вот реальность может оказаться совершенно неприглядной. — Осмотр тела Филимона Феофилактовича Золотицкого, сорока трёх лет. Труп лежит на спине, под балконом дома. Одет в сюртук и брюки, на ногах сапоги. На теле не менее семи колотых ран, большей частью в области груди. Затылок — явные признаки перелома костей черепа, на земле — впитавшаяся кровь. Подробное описание будет получено от эксперта. Лиза, положив лист протокола на кожаную папку, быстро заполняла его, пока Арсений проводил осмотр тела. Может, получалось не так каллиграфически, как их учили в пансионате, зато главную задачу Лиза выполнила. Слово в слово за господином сыщиком записала. — Есть? Тогда идёмте в дом. Арсений кивнул доктору — мол, можете увозить, и устремился в парадную. В отличие от Лизы, он был высок и шагал широко, так что девушка за ним едва успевала. — Не отставайте! — Ловецкий вошёл в большую залу, как раз выходившую на тот самый балкон. В ней царил полный беспорядок. Громоздкий шкаф в углу открыт и выпотрошен. По полу разбросаны бумажки, исписанные столбиками текста, явно стихотворного. Возле балконной двери лежал стул с отломанной ножкой; сама она, окровавленная, была отброшена в угол. Арсений поднял один из листов и продекламировал: — Вечером вновь я смотрю в тишину, Ночи пытаясь познать глубину. Кто мне расскажет, зачем мы живём, Вкусно едим и допьяна пьём? Поморщился и, повернувшись к Лизе, невесело улыбнулся: — Жуткая графомания. Что ж, Лизавета, вот он, ваш шанс. Рассказывайте, что видите и на какие мысли это вас наводит?