Люби их такими, какие они есть
26 мая 2023 г., 01:17
***
Выбежав на улицу, Антонио не знал, куда податься, но точно понимал, что не хочет оставаться во дворце. Он не мог смериться с тем, что в его жилах течёт та же кровь, что и в жилах этих убийц... Всё казалось злой шуткой судьбы. Антонио отчаянно цеплялся за прошлое, пытаясь убедить себя, что произошла ошибка. Вспоминался тот день, когда ему было пять лет. Тогда он спрятался в отцовском кабинете — месте, куда детям вход был строго-настрого запрещён. Весь дом Уэстморлендов стоял на ушах. Когда Лана нашла его, она не стала ругать, а упала на колени, заливаясь слезами счастья. А Джек, суровый глава семьи, лишь усмехнулся в усы и похвалил его за любознательность. Разве могли неродные люди так любить? Антонио бежал, не разбирая дороги, пока в лёгких не начало жечь. Он остановился только у стен старой церкви на окраине города. Здесь, среди замшелых камней, хранилось его самое светлое воспоминание. В детстве он часто убегал сюда с книгой. Именно здесь, за церковью Всех Святых, двенадцатилетний Антонио встретил Рене Уэллсли. Будущий капеллан тогда первым нарушил его уединение, просто присев рядом. С того дня их связала дружба, которая продолжается и по сей день. — Антонио! — Цесаревич, тяжело дыша, преградил ему путь. — Поговори со мной! Хватит убегать. Расскажи, что случилось до того, как ты стал библиотекарем в Грейлире. — Зачем? — Антонио горько усмехнулся, не поднимая глаз. — Принц ведь уже изложил тебе свою версию правды. — Чёрт возьми! —выругался он по-русски и схватив Антонио за плечи, заставил встретиться с ним взглядом. — Да, он рассказал. Но Эндрю — это не ты! Я хочу услышать это от тебя. От человека, которому я готов посвятить жизнь. Которого я буду любить до последнего вздоха, слышишь? Его слова запали Антонио в душу, но он не мог ответить тем же. По крайней мере, сейчас, когда ему предстоит вспомнить все ужасы того Судного дня. Семь лет назад вечер как обычно начался с привычного зова гувернантки к ужину. Всё казалось обыденным: уютный свет ламп, звон приборов, неспешные расспросы родителей о том, как прошел день. Но внезапно двери слетели с петель. Вместе с раскатом грома в дом ворвалась стража, а впереди них, как вестник смерти, шел принц. Отец не успел даже подняться. Холодный взмах меча — и голова главы семьи покатилась по ковру. В следующий миг та же участь постигла мать, вскочившую в немом ужасе. — Тот кровавый день я никогда не забуду, как и поступки самого принца, — говорил он со жгучим гневом, сжимая кулаки. — Но если брать во внимание слова короля, то из этого следует предположить, что всё время, проведённое во дворце, я хотел убить собственного брата. Но это не может быть правдой! Ведь так, Роман? Его затрясло. Внутренний озноб был таким сильным, что ноги подкосились, и Антонио рухнул на сухую землю. Он обхватил себя руками, пытаясь удержать ускользающую реальность, и начал раскачиваться из стороны в сторону. Голова раскалывалась. Не выдержав, он зажмурился и сорвался на рыдания. Соленые капли текли за шиворот, падали на пыльную землю, но легче не становилось. В какой-то момент отчаяние переполнило его. Антонио закричал, ударив кулаком по земле — раз, другой, вкладывая в эти удары всю свою боль. Грудь сдавило невидимыми тисками, сердце будто сжала чья-то ледяная ладонь. И в этот момент, когда мир окончательно рушился, чьи-то сильные руки обхватили его. Это внезапное тепло подействовало лучше любого лекарства. Антонио затих, прижимаясь к Роману и вслушиваясь в ровный, успокаивающий стук его сердца. — Все мы грешны, ибо человецы суть, — негромко заговорил цесаревич. Его голос на русском языке звучал мягко, нараспев, как древняя молитва. — Путь души труден, и порой он кажется непосильным. Я и сам совершил немало такого, о чем страшно вспомнить... У нас говорят: опасно давать бесноватому острый нож, а лукавому — власть. — Он осторожно приподнял лицо Антонио за подбородок, снял с него очки и краем рукава бережно вытер мокрые щеки. — Мир и так полон горечи, — прошептал он, глядя ему прямо в глаза. — Радость в нем — слишком редкий гость, чтобы ею разбрасываться. Поэтому я верю: каждый, абсолютно каждый заслуживает шанса на новую жизнь.***
— Отец, это правда?! Вы ведь не шутите? — Аарон остановился перед королем, заглядывая тому в глаза в поисках хоть тени сомнения. — Сын мой, взгляни на меня, и ответь на свой вопрос. Он поднял взгляд, и Нил увидел, как по старческим щекам вновь покатились слезы. Король судорожно сжал в ладони подвеску Антонио, прижимая её к сердцу так сильно, будто это была последняя нить, связывающая его с сыном. В зале повисла тяжелая, душная тишина. Эндрю, до этого стоявший неподвижно, вдруг коротко и зло рассмеялся. В этой нервной усмешке не было ни капли радости. Он начал машинально сминать ткань камзола на груди, словно ему не хватало воздуха. — Стало быть, наш скромный библиотекарь и есть тот самый старший брат, которого похоронили двадцать четыре года назад? — процедил принц. — Ирония судьбы... Получается, те люди, которых я лишил жизни, не были его кровными родственниками. Нил почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он во все глаза смотрел на Эндрю, не веря услышанному. Впервые Ричмонд узнал о той страшной ночи. Значит, это правда? Эндрю своими руками убил семью, воспитавшую Антонио? Теперь становилось ясно, откуда в глазах его друга при виде принца всегда вспыхивала такая жгучая, почти осязаемая ненависть. — Мэтью! — резко скомандовал Эндрю, обрывая затянувшуюся паузу. — Уведи Нила к Эбигейл. Живо! Мэтью, чеканя шаг, подошел к астроному. Короткое «будет сделано!» — и Нила уже вели прочь вниз по лестнице. Ричмонд не сопротивлялся. Он понимал: секреты династии Грейцев не предназначены для чужих ушей. Но что на самом деле произошло двадцать четыре года назад? Почему Антонио считали мертвым? И какая тьма толкнула Эндрю на убийство Уэстморлендов? — Что? Ты ничего не знаешь? — Мэтью изумленно вскинул брови, пока они ждали Эбигейл. — Весь Традено-Сент-Халл помнит ту дату. 21 июля, прозванный Печальным днём. — Он прислонился к стене и заговорил тише, словно боясь, что стены могут подслушать. — Двадцать четыре года назад во дворце вспыхнул пожар. Король тогда был в отъезде, и кто-то — никто до сих пор не знает, кто — поджег покои новорожденного наследника. Наша первая королева, Елена... — Мэтью на секунду замолчал, отдавая дань памяти. — Она бросилась в огонь, надеясь спасти сына. Пожертвовала собой, но выйти обратно не смогла. Когда пламя потушили, от того крыла дворца остались лишь обугленные камни. Ни королевы, ни принца. — Мэтью отвел взгляд в окно. — Король тогда обезумел от горя. В ту же ночь он собственными руками казнил всех слуг, что были во дворце, виня их в недосмотре. В живых остался только дворецкий Коллинз. — Но как Антонио удалось выжить? — Нил подался вперед, ловя каждое слово. — Как только я получил офицерский чин, я начал собственное расследование. В тайне от всех, — Мэтью понизил голос. — Тогда у меня возникло одно предположение: — Змеиные торговцы, — глухо закончил чей-то голос. Нил вздрогнул. Сет возник в дверях палаты почти бесшумно. Он выглядел измотанным: лицо в саже, одежда пропахла дымом и каленым железом. — Разве ты не должен быть в кузнице? — нахмурился Мэтью. — Тебе должны были передать новые чертежи из Санкт-Петербурга, прямиком от Его Императорского Высочества. — Да, привез их дворецкий… как там его… Бяша? — Сет раздраженно потер переносицу, пытаясь выудить имя из памяти. — Игорь Боеславович, — поправил капитан с легким вздохом. Голдман лишь отмахнулся и принялся бесцеремонно копаться в склянках на полках Эбигейл. Только сейчас Нил заметил на его руке наспех наложенную повязку, сквозь которую проступала кровь. Кузнец пришел сюда не за новостями, а за спасением. — Я слышал всё, о чем вы тут шептались. И про Антонио, и про его «королевскую кровь», — Сет говорил так обыденно, будто обсуждал цену на уголь. — Мэтью, не строй из себя великого сыщика. Всем давно известно, что первого принца похитили «змеи». Это давно ни для кого не новость. Они всегда охотятся за крупной дичью, чтобы потом содрать три шкуры на черном рынке. — Сет с размаху ударил здоровым кулаком по столу, заставив медицинские инструменты жалобно звякнуть. — Будьте прокляты! Змеи подвальные! — Ты знаешь о них больше, чем говоришь, верно? — Мэтью устроился на стуле рядом с Нилом, всем видом показывая, что не отступит. Сет долго молчал, глядя в пустоту. Затем, резко выдохнув, задрал свою почерневшую от копоти рубаху. Нил невольно отвел взгляд, а затем снова посмотрел на мощный торс кузнеца. Сначала он видел лишь шрамы — старые, глубокие отметины, оставленные то ли плетью, то ли тяжелой работой. Но присмотревшись внимательнее, он похолодел. На левом боку Сета, прямо над бедром, темнело небольшое, аккуратное клеймо: извивающаяся змея. В памяти Нила мгновенно всплыл образ из прошлого — сгорбленный, заплывший жиром торговец в лавке, у которого на запястье красовался точно такой же рисунок. В тот день Нила едва не продали в рабство. Пазл сложился с тошнотворной четкостью. Это значило только одно… — Сет, так ты один из торговцев?! — ахнул Нил, в ужасе отпрянув. В ту же секунду он получил от капитана увесистый подзатыльник. — Олух! — сурово оборвал его Мэтью. — Это значит, что он был товаром. Его продали, Нил. «Змеи» не знали жалости, — голос капитана стал глухим и холодным. — Они торговали людьми: живыми — для рабства, мертвыми — на органы. Годами эта зараза ползла из города в город, забирая неприкаянных детей и ставя на них свое клеймо, как на скот. Сет молча заправил рубаху, скрывая позорную метку. — Когда их логово наконец разнесли, а верхушку казнили, — заговорил он, — меня подобрал прежний капитан гвардии. С дозволения Коллинза мне разрешили остаться при дворе. Кузница стала моим убежищем, а служба короне — единственным смыслом. — Но если всех «змей» казнили, почему ты до сих пор так яростно ненавидишь их? — Нил перевел взгляд с Сета на Мэтью. Капитан вздохнул, и в его глазах промелькнула искренняя печаль. — Всем этим кровавым делом — всей торговлей — заправляли Уэстморленды. Родители Антонио. Мир перед глазами Нила на мгновение поплыл. Ошарашенный, он пытался сопоставить образ добрых людей из рассказов друга с тем ужасом, о котором говорил капитан. Вот почему во дворце на библиотекаря смотрели как на прокаженного. Вот почему он всегда был один, пока в его жизни не появился Нил. — Я уверен, Антонио и мысли не допускал о таких зверствах! — Нил вскочил, готовый до хрипоты защищать друга. — Он бы никогда не позволил... — Он действительно ничего не знал, — перебил его Мэтью. — Пока принц Эндрю не ткнул его носом в правду. Он показал ему, чем на самом деле занимались его «благородные» родители. Но Антонио всё равно продолжает оплакивать этих нелюдей и ненавидеть Его Высочество. — Вот за это я его и презираю! — гневно бросил Сет. — За это слепое лицемерие. Принц спас его, вытащил из этого гадюшника, как и многих других детей, а библиотекарь всё равно грезит о прошлом, построенном на костях и крови. Как можно любить монстров? Нил опустил голову, не в силах спорить. Где-то в глубине души он понимал Антонио. Слишком хорошо понимал. Каждый раз, когда собственный отец впадал в безумную ярость — когда ломал ему пальцы или резал кожу — Нил до последнего цеплялся за надежду. Он верил, что за этой жестокостью скрывается любовь. Что где-то глубоко, за слоями боли, отец всё же желает ему добра. Ведь родителей полагается любить вопреки всему. Какими бы чудовищами они ни были на самом деле. К вечеру дворец Грейлир преобразился. Суета последних дней сменилась торжественным величием: слуги, облаченные в строгие черные ливреи, замерли в ожидании, а залы наполнились живой музыкой, о которой здесь мечтали долгие месяцы. Позвали самых гениальных композиторов, чтобы те сыграли достойную музыку для такого важного вечера: Иоганна Себастьяна Баха, Антонио Лучо Вивальди и Георга Фридриха Генделя. Дворец будто ожил, задышал в унисон с оркестром, и это дыхание разносилось далеко за пределы стен, приветствуя первых гостей. Бальный зал поражал воображение. Исполинский, уходящий ввысь небывалыми сводами, он мог поспорить размерами с самим тронным залом. На дополнительном ярусе, словно в небесах, расположился оркестр, чья музыка золотым дождем осыпалась на присутствующих. Хрустальные люстры по углам и одна, совершенно невероятная, в центре зала, заливали пространство ослепительным светом, заставляя драгоценности гостей сверкать подобно звездам. Центральная часть зала была оставлена для танцев, а вдоль стен, среди изысканной мебели, столы ломились от заморских яств и пряностей. Нил стоял, затаив дыхание. Весь мир вокруг него блистал: мужчины в безупречных фраках, дамы в разноцветных облаках бальных платьев... Но когда в толпе мелькнул силуэт принца Эндрю, всё остальное померкло. Нил чувствовал, как его взгляд, жадный и восторженный, приклеился к принцу, не в силах оторваться. — Нил Ричмонд! — Перед ним, словно из ниоткуда, вырос незнакомец. Его наряд переливался всеми цветами радуги, дерзко споря с блеском люстр. — А ты красив, если закрыть рукою твой жуткий шрам на лице. — Незнакомец, не касаясь лица Нила, занес руку, словно заслоняя его изъян от света. — Вот так-то лучше! Куда милее моего собственного жениха. — Граф Николас! Да простит вас Боже! И Эрик! — Голос прозвучал как удар колокола. Девушка в строгом черном одеянии, напоминавшем монашеское, решительно схватила графа за руку и оттащила в сторону. — Прекратите приставать к людям! Вы же видите, что напугали юношу своими выходками. — Она обернулась к Нилу. — Прошу вас простите его за это. Астроном поспешно поклонился, как и подобало слуге. — Нет-нет, всё в порядке! Вам не о чем беспокоится! — В таком случае, мы откланяемся. — Эй! Рене, что ты делаешь? — возмущался граф, пока «монахиня», крепко держа его под локоть, уводила в гущу толпы. — Я же только начал беседу с дорогим любовником нашего принца! Нил невольно коснулся пальцами своего лица. До этого момента шрам казался ему лишь отметиной прошлого, неизбежной ценой выживания, но здесь, среди сияющего золота и шелков, он почувствовал себя болезненно чужим. Ему впервые в жизни захотелось быть безупречным — хотя бы ради того, чтобы не ловить на себе такие жалостливые взгляды. Раздумья прервала музыка. Оркестр взял мощный, ликующий аккорд, и Нил мгновенно узнал мелодию: Г.Ф. Гендель - Концерт для трубы с оркестром. Зал пришел в движение. Сотни гостей, подчиняясь единому ритму, закружились в старинном танце перед возвышением, на котором восседал король и принцы. Сам маэстро Гендель, стоя за дирижерским пультом на втором ярусе, казалось, повелевал каждым вздохом этой толпы. Внезапно тяжелые створки главных дверей распахнулись, ударившись о стены. Музыка не смолкла, но танец замер сам собой. В зал вошли двое. Антонио в ослепительном бело-золотом костюме выглядел так, словно сошел со старинной фрески. Рядом с ним, в глубоком синем бархате, расшитом золотыми нитями, шел Роман. Они смотрелись настолько гармонично, настолько величественно, что Нил невольно сглотнул горький ком — вот как должна выглядеть королевская чета. Шепот, подобно шелесту сухой листвы, прокатился по залу: «Кто это?», «Кто этот юноша рядом с императором?». Темп музыки резко сменился. Скрипки взорвались светлым, ликующим Allegro — знаменитой «Весной» А. Вивальди. Роман, не давая толпе опомниться, дерзко перехватил руку Антонио и притянул его к себе. В ту же секунду они сорвались в танец, оказываясь в самом центре зала. Это не было обычным бальным кружением. Это была стихия. Нил знал, что они танцевали вместе и раньше, но сейчас в их движениях была пугающая, завораживающая точность. Ни единой помарки, ни одного лишнего жеста — казалось, они репетировали этот выход месяцами, оттачивая каждый поворот головы и каждый шаг. Когда стих последний аккорд скрипки, во дворце воцарилась абсолютная, звенящая тишина. Гости замерли, боясь пошевелиться. Первым тишину разорвал одинокий хлопок. Король Валентайн медленно поднимался со своего трона, аплодируя с сияющим лицом. Лишь тогда зал взорвался овациями — по этикету никто не смел ликовать раньше монарха. Валентайн сделал знак рукой, и аплодисменты мгновенно стихли. Он спустился с возвышения, и его голос, усиленный акустикой зала, прогремел над толпой: — Слушайте все! В этот великий день чудо вернулось в наш дом. Мой первенец, законный наследник Антон де Росс-Грейц, похищенный много лет назад известными «змеиными» торговцами, наконец обрел свою семью. И сегодня он здесь! С нами! И со мной! Король подошел к сыну и на мгновение крепко прижал его к себе, что-то шепнув на ухо. Затем он отстранился и, обведя зал властным взглядом, объявил: — Я, Король Валентайн де Росс-Грейц, перед лицом Бога и народа, передаю свою корону моему сыну Антону де Росс-Грейцу. С этой минуты он — ваш истинный суверен. Да здравствует Король Англии!
Примечания:
Рене Уэлсли - Рене Уокер
