Часть 3
30 сентября 2022 г., 14:32
Микки терпеть не может просыпаться не по своей воле. Чем или кем бы ни было дерьмо, заставляющее его разлепить глаза утром в его законный, мать его, выходной, оно может катиться нахуй. Он вовсе не намерен уступать и сдавать свои позиции, даже когда кто-то стаскивает с него одеяло и открывает гребаное окно. Микки стонет, потом рычит и витиевато матерится, оскорбленный таким вопиющим неуважением к спящему человеку.
— Просыпайся, придурок, — командует Мэнди, стоя над головой Микки. — Иисусе, ну и вонь, блять. И какого черта, позволь спросить, ты делаешь в моей постели?
— Понятия, блять, не имел, что это твоя комната, — врёт Микки, пытаясь завернуться в простыню, как в кокон, в основном, без особого успеха. Твою мать, как же холодно то. — Ты разве не должна умирать от похмелья или что-то в этом роде? Какого вообще хрена ты припёрлась в такую рань?
Микки садится на перевёрнутой вверх дном постели и пытается разлепить глаза. Ему удаётся это сделать с третьей попытки. Он тянется рукой к прикроватной тумбочке и ищет на ней свой чёртов мобильник, но никак не может его найти. Трёт рукой опухшие после сна веки и осматривается в поисках своей одежды, когда вспоминает, что притащился ночью из комнаты Рыжего в одних трусах. Твою же мать.
— Видимо, мне стоит благодарить Йена за то, что в моей комнате сейчас воняет, как в заднице у грёбаного Френка? — предполагает Мэндс, игнорируя все недовольные вопросы Микки.
Микки сидит на краю постели, скрестив под собой озябшие ноги. Наблюдает, как сестра брезгливо принюхивается, прежде чем закрыть окно.
— Не понимаю, блять, вообще, о чём ты, — мямлит Мик себе под нос, нервно чешет большим пальцем переносицу.
Разумеется, Мэнди решила, что он вчера пил вместе с Рыжим. Прямо в данный момент Микки уже не совсем понимает, какого сраного чёрта он этого не делал. Во всяком случае, тогда ему бы не пришлось ни перед кем выворачиваться наизнанку и признаваться в том, какой он, блять, грёбаный неудачник. Что ж, по крайней мере, единственное, что реально радует, это то, что в таких вопросах он доверяет Кэрол. На самом деле доверяет, хотя пока ещё не понял окончательно, почему. Может, потому, что эта девчонка отнюдь не такая болтливая, как может показаться на первый взгляд. Микки уверен на все сто, что с ней все его секреты останутся в полной безопасности.
— Ой, да ладно. Всё ты понимаешь, — Мэнди закатывает глаза и швыряет в Микки его вчерашней рубашкой. — Нашла это в комнате у Йена, когда решила, что её тоже стоит проветрить, как и мою. Да, и вот это тоже.
Микки снова не успевает увернуться, когда ему в лицо прилетают его джинсы. Блять, да что не так с этой тупицей?! Он чувствует, как его щёки начинают лихорадочно пылать, а вместе с ними и уши и, кажется, даже задница. Грёбаный Рыжий. Он так здорово вытрахал вчера из Микки всё его дерьмо, что тот даже забыл про свою сраную одежду.
Больше всего его бесит то, что, не вырубись Йен после их второго раунда, как чёртово сопящее бревно, Микки сомневается, что нашёл бы в себе силы выползти из его постели. Одному чёрту известно, как сильно ему хотелось остаться рядом с Рыжим. Свернуться калачиком под этим тёплым боком и забить хотя бы на одну ночь на то, что он — Микки Милкович — грёбаный влюблённый по уши слабак.
Чёрт. Как же, блять, он умудрился так феерично вляпаться? Микки зажмуривает глаза ровно на несколько секунд, чтобы попытаться привести в порядок дерьмо в своей голове и придумать правдоподобную отмазку для сестры, но ни одной мало-мальски годной мысли на ум так и не приходит.
— Если ты думаешь, что мы вместе провели вечер, то это, блять, не так, — ворчит он, не осмеливаясь посмотреть в глаза Мэнди.
Та в свою очередь так и стоит посреди комнаты, сверлит взглядом дыру в черепушке Микки. Сраная дотошная курица. Микки иногда даже не верится, что она на самом деле его родная сестра.
— Нет? — уточняет Мэндс. Даже не глядя на неё, Микки может слышать, что она улыбается во все свои тридцать два грёбаных зуба.
— Нет. Я был у Каролины. Мы выпили и поболтали, ясно? Она, типа, моя подруга, — Микки пожимает плечами, застёгивая пуговицы на своей рубашке. — Вроде как мне нравится проводить с ней время. Наверное, потому, что она не пиздит всем налево и направо о том, что я, блять, грёбаный гей и что мне нужна сраная работа, и всё такое.
Он понимает, что лучше бы ему сейчас заткнуться, но просто не в силах захлопнуть вовремя чёртов рот. Иисусе, да что за херня с ним происходит? Когда Микки наконец поднимает глаза и смотрит на сестру, у той поджаты губы и на щеках розовеет румянец, но не похоже, что Мэнди на него обижена. Скорее, она в ярости и, кажется, готова запустить в Микки его же ботинками, которые стоят рядом с ней на полу спальни.
— Боже, почему ты всегда должен быть таким гондоном? Знаешь, мне срать на то, что ты тут говоришь обо мне. Все Милковичи, так или иначе, неблагодарные свиньи.
— Ты тоже Милкович, не забыла? — фыркает Микки, вставая с кровати и застёгивая джинсы. Наклоняется и поднимает ботинки с пола. Он вовсе не собирается, блять, не перед кем тут извиняться. Ещё чего. В конечном итоге, он не сказал ничего, что было бы неправдой. Почти ничего, но это не столь важно, верно?
Менди вздыхает и устало опускается на стул, стоящий напротив туалетного столика с зеркалом овальной формы. Боже, кто, интересно, покупал всё это безвкусное дерьмо, которое считается сраной мебелью? Только теперь, при свете дня, Микки может видеть, что комната сестры напоминает грёбаный домик для куклы Барби. Очевидно, Мэндс таким образом решила наверстать всё, чего была лишена в детстве, пока жила под одной крышей с ублюдочным Терри и братьями — хулиганами и барыгами.
— К сожалению, я не могу изменить того, что наш грёбаный папаша не успел вовремя заставить нашу маму сделать чёртов аборт, — выплёвывает Мэнди, отвернувшись к занавешенному окну. Сквозь тонкий бежевый тюль Микки видит, что в воздухе за окном кружатся первые редкие снежинки.
— Мэндс, — окликает он сестру, всё-таки чувствуя себя виноватым, хотя и не знает точно, в чём именно.
— Иди к чёрту, Мик. Я просто хотела тебе сказать, что ты идиот, ясно?
— М, — хмыкает Микки. — Может, тогда ещё и объяснишь, почему я идиот? Не то чтобы я не считал, что это, блять, не так, но…
— Самокритика, братец? — хихикает Мэнди. — Ты меня поражаешь. Это правда что-то новенькое.
— О, отъебись.
— У тебя появилась подруга, ты зарабатываешь себе на жизнь честным грёбаным трудом, — перечисляет Мэнди, не обращая внимания на нервный возглас Микки.
Мик почему-то больше не в настроении сейчас ударяться в споры, но то, о чём говорит сестра, звучит слишком… нормально? И это до чертей его пугает. На самом деле Микки Милкович какой, блять, угодно, но точно не нормальный. Вся эта спокойная размеренная жизнь — это не он. За свои двадцать три года Микки слишком привык к тому, что белая и ровная полоса означает скорейший и полный, мать его, пиздец.
— Я, блять, недавно освободился по УДО, — напоминает он, разводя руки в стороны. — Что бы ты там обо мне не думала, но мне не хочется обратно в сраную тюрягу. Поэтому да, я готов днями и ночами драить сраную посуду в «Пэтси» и дружить с грёбаными официантками. Потому что у меня никогда не было всего этого. У меня не было чёртовых друзей, которые не таскали бы меня с собой обчищать затрапезные магазины или угонять чужие тачки. У меня не было возможности зарабатывать деньги, вместо того, чтобы отбирать их у разных ублюдков в вонючих подворотнях. Уж прости, Мэндс, что мне нравится то дерьмо, которое сейчас у меня есть. Хотя я и боюсь до усрачки, что в любой момент могу снова облажаться и проебать даже всё это.
Микки замолкает только в тот момент, когда понимает, что почти перешёл на крик. Святая срань! Да что же это? Он пятится назад, чтобы уронить себя на расправленную постель Мэнди. Зарывается пальцами в взъерошенные волосы на своей макушке и закрывает глаза так крепко, что под веками расплываются цветные круги.
— Чёрт. Прости, я…
— Эй, — тихо окликает его Мэнди. Опускается рядом с Микки на кровать и обнимает его поперёк живота. — Ты не должен извиняться, хорошо? Возможно, я была сукой, что решила, будто могу на тебя давить.
Голова сестры ложится Микки на грудь, которая высоко поднимается и резко опадает. Его сердце за грудиной колотится так сильно, будто он только что пробежал грёбаный марафон. Микки опускает одну руку, чтобы обнять Мэнди за её хрупкие, узенькие плечи.
— Ты не была сукой. Если только совсем капельку. Но ты права, чёртов Вест-сайд превращает меня в мягкого ублюдка. Думаешь, пора с этим завязывать?
Микки заканчивает говорить, когда чувствует рядом с собой движение. Он открывает глаза, чтобы тут же столкнуться с удивлённым взглядом голубых глаз своей сестры. Мэнди лежит на боку, опираясь на локоть, и смотрит на него так, будто за несколько секунд у Микки успели вырасти ослиные уши или что-то в этом роде.
— Вот как, значит, ты смотришь на всё это? — в её голосе звучит разочарование. — Я просто хотела сказать, что новая жизнь меняет тебя к лучшему, а ты тут же начал копаться в себе. Мик, ты ещё больший идиот, чем я думала, уж прости.
— Мэндс, — пытается возразить Микки, но ему тут же прилетает от сестры по лбу ладонью. — Ай, блять? Это ещё за что?
— За то, что вместо того, чтобы планировать, как поскорее выбраться из дерьма Саут-сайд, ты распускаешь тут сопли, как сраная десятилетка.
Микки фыркает и криво ухмыляется.
— Когда я был сраным десятилеткой, я не распускал сопли. Я, блять, толкал старшеклассникам грёбаную траву и получал солью в задницу из ружья дяди Ронни, когда воровал дерьмо с его двора.
— О, я помню тот день, — смеётся Мэнди, толкая Микки кулаком в бок. Мик не может не улыбнуться этому, в основном потому, что да, он на самом деле становится чёртовым мягким кретином. Пока он не может сказать точно, нравится ему это или наоборот. — Следующей ночью я пробралась к нему в дом и прострелила из того же ружья его волосатую мошонку, — признаётся Мэндс с гордостью.
Блять, какого…
— Постой, так это, блять, ты была? — почти вскрикивает Мик. Его глаза расширяются, когда он садится на постели и смотрит на сестру сверху вниз. — Он сказал всем, что напоролся в подвале на ржавый гвоздь.
— Я бы сказала, скорее, на солёный, — фыркает Мэнди. Её глаза светятся озорством.
Микки чувствует, как за его собственными веками начинает пощипывать, в уголках глаз собирается предательская влага и ему приходится отвернуться, чтобы не выдать себя с грёбаными потрохами.
— Почему ты это сделала? — спрашивает он вмиг охрипшим голосом. — И почему он не сказал нашему отцу, что это была ты?
Сердце Микки, которое только успело немного успокоиться, снова трепещет в груди, как птичка, пойманная в силки. Мэнди ворочается на постели и садится рядом с Микки, чтобы тут же ударить его кулаком в плечо. Это на самом деле немного больно, но, по крайней мере, приводит его в чувства.
— Ты правда не понимаешь, почему я это сделала, придурок? Этот старый кусок дерьма сам научил воровать моего брата, а потом выстрелил ему в зад за то, что тот оказался, мать его, хорошим учеником. Я пригрозила ему, что скажу нашему отцу, будто он меня домогался, ясно? — Мэнди делает короткую паузу и хихикает, прикрыв ладонью рот. — Почти уверена, что он верно меня понял. Хотя визжал дядя Ронни, я тебе скажу, как настоящая свинка на скотобойне.
Микки смеётся вместе с сестрой, пока к нему не приходит осознание. Он поворачивает голову и смотрит на Мэнди в упор. Протягивает руку, растирая на её щеке осыпавшуюся тушь.
— Он мог обидеть тебя. Тебе было грёбаных девять лет.
— Но он этого не сделал, — успокаивает Мэнди. — Ты правда сейчас хочешь поговорить о нашем дерьмовом дядюшке? Потому что у меня всё ещё есть к тебе несколько вопросов.
— И ты, блять, не отъебёшься, пока я на них не отвечу, верно?
— Так и есть, — с улыбкой кивает Мэнди.
У Микки в животе вдруг будто скручивается какой-то узел. Эта невыносимая курица иногда — всегда, в основном — бывает напористой, как сраный строительный пресс. Микки так сильно её любит, что готов загрызть каждого придурка, который попытается её обидеть, собственными чёртовыми зубами. Ему страшно стыдно и горько от того, что он начал осознавать это только спустя столько сраных лет.
— Отвечу на всё твоё дерьмо, если ты сваришь мне кофе.
— Всё для тебя, тупица, — смеётся Мэнди. Вскакивает и направляется к двери, показывая Микки средний палец.
На кухне светлее, чем в спальне Мэнди, потому что сейчас утро, а кухонное окно выходит на восток. Пока сестра возится с кофеваркой, Микки подходит к окну и выглядывает на улицу, сдвинув занавеску в сторону.
Снег за время их странной беседы успел прекратиться и превратиться в грязную, неприятную кашу, которую машины, снующие по дороге туда-сюда, теперь развозят по мокрому асфальту и разбрызгивают на неосторожных пешеходов. Микки прислоняется лбом к холодному, влажному стеклу. Странно, что после всего невъебенного количества вчерашней выпивки он не чувствует даже намёка на похмелье. Похоже, у кого-то, кто трахал вчера Микки до грёбаного беспамятства, на самом деле волшебный член.
Мик судорожно вздыхает и отстраняется подальше от стекла, стирая со лба холодную влагу тыльной стороной ладони. От одной мысли о трахающемся Рыжем у него уже почти привычно сводит мышцы внизу живота.
Дерьмо. Он и в самом деле подсел. И ведь глубоко в душе Микки знал, что трахаться с Галлагером — самая, блять, хреновая идея из всех, что могли взбрести в его тупую гейскую башку.
— Так значит, вы с Йеном переспали, я права? — вдруг спрашивает Мэнди.
Микки дёргается на звук её голоса, будто правда не ожидал вопроса. Блять, ну что за чёрт! Как он только вляпался во всё это?
— И что, блять, в этом такого? — отвечает он чуть более резко, чем хотел бы, но ни черта не может с собой поделать. — Я говорил тебе, что однажды трахнусь с ним. Он ведь такой же сраный педик, как и я. Так почему нет, верно?
— Да, — признаёт Мэнди. Разливает по чашкам кофе и подносит одну Микки, который по-прежнему продолжает стоять и тупо пялиться в окно. — Вот только Йен не такой, как ты. Он никогда не скрывал и не пытался отрицать свою сексуальность.
— И что, блять, с того? Повесь ему за это грёбаный радужный орден.
— Да то, придурок, — Мэндс снова хлопает Микки по лбу ладонью. — У Йена довольно обширный опыт во всём этом дерьме, а ты… Думаешь, я не помню, как ты постоянно пялился на него, когда мы были подростками? Да у тебя до сих пор чёртовы сердечки в глазах, когда мы говорим о нём. Даже, блять, сейчас.
— Боже, отъебись, — Микки закатывает глаза. Какого чёрта он вообще сейчас это обсуждает? — Нет у меня никаких сраных сердечек, ясно? И никогда не было.
— А вот и есть.
— Так, всё, я, блять, ухожу, — он ставит кружку на холодный подоконник. Толкает сестру плечом, направляясь в сторону выхода из кухни, как вдруг вспоминает, что так и не нашёл свой чёртов мобильник. Не то чтобы он не имел представления, где он может находиться. — Мой грёбаный телефон остался в комнате Галлагера. Принесёшь? — кидает он через плечо и когда понимает, что не слышит за спиной ни единого движения, Микки оборачивается.
Мэнди никак не реагирует на просьбу. Стоит, прислонившись спиной к стене рядом с окном и сложив на груди руки.
— Значит, решил просто сбежать. Ну-ну…
— Блять, да какого хуя ты доебалась, м? — взрывается Микки, сам не понимает, почему. — Что ты сейчас хочешь от меня услышать? Что я влюблён, блять, по уши в сраную рыжую шлюшку? Так это не так, ясно? Что, блять, ещё? Ну же, спрашивай, блять, не стесняйся.
Микки сжимает кулаки, потому что его блядские пальцы трясутся, как у сраного нарика во время ломки. Он в ярости и в полном, мать его, дерьме, потому что, блять, да, Мик прекрасно знает, что врать Мэнди — всё равно, пытаться пробить лбом бетонную стену. Он уже почти готов снова развернуться и на этот раз действительно уйти, когда видит, что глаза сестры расширяются. Мэнди смотрит на что-то или кого-то, находящегося за спиной Микки, и у того почему-то начинает неприятно сосать под ложечкой.
— Эм… — слышится позади знакомый до боли голос. — Забыл дома свои права, — поясняет Йен и трясёт в воздухе бумажником, когда Микки оборачивается всем корпусом, чтобы встретиться с ним лицом к лицу.
Интересно, сколько дерьма удалось услышать Рыжему, прежде чем он удосужился обозначить своё присутствие? Чёртов тихий сучонок. Микки чувствует, что начинает злиться ещё больше. Во всяком случае, он, блять, не собирается отказываться от того, что только что сказал. Если он задел чьи-то нежные чувства, то пускай забьются в угол и поплачут. Микки, блять, срать на это с высокой колокольни. Вот только почему тогда так хреново наблюдать обиду и разочарование в этих зелёных глазах? Блять.
— Не думал, что ты ещё здесь, Микки, — говорит Йен охрипшим голосом, не двигаясь с места, когда Мик делает шаг в его сторону.
— Уже ухожу. Съеби с дороги, Галлагер.
Он толкает Йена в грудь, потому что, кто-то тут, похоже, блять, успел пустить корни в грёбаный пол. Рыжий несколько раз глупо моргает и наконец отступает.
— Я положил твой мобильник на журнальный столик в гостиной, — сообщает Йен за его спиной сквозь зубы. — Ты оставил его в моей комнате, после того, как я выебал из тебя всё твоё грёбаное дерьмо. Ты когда-нибудь могла себе представить, Мэндс? Твой старший брат стонет, как похотливая сучка, когда кто-то пялит его в зад.
— Блять, да вы гоните.
Мик останавливается, стискивая зубы. Из коридора, ведущего в прихожую, выходит вчерашний тощий. И да, это становится последней каплей в и без того дырявой, как сраное решето, чаше терпения Микки. Развернувшись всем корпусом, он делает шаг навстречу Рыжему и с размаху врезает ему кулаком в челюсть. Боже, это почти так же охуенно, как чёртов оргазм, мать его! Нужно было сразу выбить из сраного ублюдка Галлагера всё его дерьмо, вместо того, чтобы подставлять ему свой грёбаный зад.
— Микки! — кричит Мэнди, кинувшись к Йену, который стоит, как истукан, и глупо моргает, стирая кровь с разбитой губы.
— Пошла нахуй, — огрызается Микки. Потирает ушибленные костяшки своих пальцев. Рожа у рыжего придурка будто, блять, сделана из сраного камня.
— Ты всё-таки переспал с ним? — вяло переспрашивает Тревор, глядя на растерянного и злого Йена и Микки по-очереди.
— И ты пошёл нахуй, — рявкает Мик. — А ты пошёл нахуй особенно, — выплёвывает он в лицо Рыжему.
И, блять, какого сраного хрена вообще этот тощий выблядок снова притащил сюда свою пустую мотню? Микки понимает, что пора убираться отсюда к чертям, пока он окончательно не слетел с катушек и не совершил грёбаное смертоубийство.
Чёртовы прилипчивые и тупые трансгендеры. Чёртовы злоебучие младшие сёстры. Чёртов сладкий ублюдок Галлагер с его волшебным, мать его, хреном, бледной кожей, рыжими космами и этими щенячьими изумрудными глазами. Микки не помнит, был ли он когда-либо в своей жизни в таком глубоком и всепоглощающем дерьме.
***
— Я сделала всё, что было в моих силах, но он всё равно требует, чтобы его обслужил ты. Каролина разводит руками, не слишком разочарованно на взгляд Микки. — Значит, хреново старалась, — ворчит Микки, хватая со стойки меню и поднос с чашкой и полным кофейником. И за каким, спрашивается, ляхом он подписался неделю назад на это сраное дерьмо? Одна из официанток «Пэтси» скоропостижно уволилась, точнее, просто-напросто сбежала со своей подружкой хиппи колесить по просторам Соединённых Штатов в затрапезном фургоне под радужным флагом. Не то чтобы Микки сильно этому огорчился. Она всё равно никогда ему не нравилась. Фиона, очевидно, была в приподнятом настроении и живо предложила Микки освободившуюся должность, на которую он, придурок, тотчас согласился. Потому что, очевидно, от постоянной нервотрёпки, связанной с одним чуваком по фамилии Галлагер, он окончательно тронулся умом. Иных предположений у Микки нет от слова совсем. Всю эту неделю с завидным постоянством чёртов засранец дрочит его изо дня в день своим драгоценным, мать его, присутствием за одним из столиков. И это полный, блять, пиздец, поскольку от одного вида рыжего говнюка у Микки болит живот и поджимаются грёбаные яйца. Что ж, видимо, такова его горькая участь. Нехрен было при первой же возможности скакать на этот сладкий восьмидюймовый член. Так тебе, блять, и надо, Милкович. Теперь можешь наслаждаться. — Что пожелаете? — цедит Микки сквозь стиснутые зубы, швыряя меню на стол. — Могу я предложить вам наше фирменное блюдо: вялую сосиску и яйца всмятку? Или вы предпочитаете без яиц? Постойте, — он строит задумчивую мину, — кажется, и без сосиски тоже, не так ли? — Микки, давай поговорим. — Не хотите, блять, как хотите. Вот ваш кофе. Микки ставит перед Йеном кружку, наливает в неё кофе и тут же сваливает. Рыжий в синей форме работника неотложки выглядит, как грёбаная модель с обложки журнала о современной медицине. Или как самая горячая фантазия Микки с самых тяжких времён его полового созревания. Милковичи никогда не были жалкими слабаками. Микки способен работать с простудой, похмельем, долбанной мигренью, да с чем угодно, блять. Но обслуживать посетителей, спотыкаясь через собственный стояк — это слишком даже для него. Нахрен сраного Галлагера. Микки на такое не подписывался, когда соглашался на эту неблагодарную работу, чтоб ей провалиться ко всем чертям вместе с этой вонючей дырой. Спустя несколько минут Рыжий возникает перед столом раздачи, как чёртов гриб после дождя. — В кофе слишком мало сахара, — заявляет он нарочито громко. Грёбаный ад. Мик сжимает руки по швам и выпячивает грудь вперёд. Гадёныш откровенно издевается над ним, а у Микки, блять, сейчас очень — ну, очень! — хреново с тем, чтобы контролировать свой гнев. Собственно, злость всегда была настройкой всех Милковичей по умолчанию, и Микки — самый живой тому пример. Он хватает из-под стойки полную сахарницу и вываливает весь сахар в кружку с остывающим кофе. Тот тут же разливается по поверхности стола, льётся Рыжему прямиком на синие форменные штаны. — Блять, да что с тобой не так, Милкович? — вскрикивает Йен. Микки фыркает и скалится во весь рот, потому что, блять, реально же смешно. Разве нет? — Хули ты ржёшь? Дай сюда грёбаную салфетку, — требует Рыжий и, не дождавшись реакции, хватает из рук Микки рулон с бумажными полотенцами. — Не нравится наш кофе? Вон дверь, ветер в жопу, флаг в кулак. Уёбывай. Развернувшись на пятках, Микки быстро уходит на кухню, пока не передумал и не свалился на колени перед сраным говнюком, чтобы почистить его чёртовы штаны. — Пойду, покурю, — сообщает по пути Каролине. Та в ответ только многозначительно качает головой, сжимая подмышкой пустой поднос. — Блять, лучше молчи, — советует Микки через плечо. — Здоровее будешь. Кэрол приподнимает брови. Сучка едва сдерживает смех, и Микки хочется выдать ей хорошего подзатыльника. — Я и так молчу. — Вот, блять, и молчи. На улице такой собачий холод, что уже через несколько секунд у Микки начинают стучать зубы. Он достаёт сигарету из помятой пачки «Лаки Страйк», ищет по карманам грёбаную зажигалку и понимает, что она осталась в куртке внутри. Вот же дерьмо. — Сука. Блять! Микки разворачивается и изо всей силы пинает мусорный контейнер, когда слышит за спиной скрип открывающейся двери. — Да ты, блять, издеваешься. Хули ты… — Прячешься от моего брата? — интересуется Фиона, кутаясь в полы своего пальто. Микки не может точно определить, рад он, что это не Рыжий, или пиздец как разочарован. — Схуя ли это? — огрызается он. Приходится отвести взгляд в сторону, потому что в последнее время Микки кажется, что все его сраные эмоции написаны у него на лбу яркими неоновыми буквами. Да у тебя до сих пор чёртовы сердечки в глазах, когда мы говорим о нём. Чёрт. Как же он, блять, заебался бороться со всем этим дерьмом. — Не пойми меня неправильно, Микки, — Фиона достаёт из кармана зажигалку и подкуривает им обоим. — Ты мне нравишься, правда. И Йен на самом деле отличный парень. Он мой младший брат, я люблю его и всё такое, но… — Но… — Микки иронично кривится, зажимая губами фильтр сигареты. Старается не обращать внимания на то, как сильно колотится чёртов мотор за грудиной. Если бы, блять, ещё всё было так просто. — Мэнди говорила тебе об особенностях Йена? Разумеется, Мэндс уже успела растрепать Микки всю подноготную Галлагера. Не то чтобы ему было не похуй. Неудача с поступлением в Вест-Пойнт, поддельное удостоверение личности, армия, побег, психушка вместо тюрьмы, неутешительный диагноз. Блять, да Микки сам тот ещё псих. Какого хрена его должна волновать какая-то там биполярка? Если кто-то реально считает, что Рыжий похож на сумасшедшего, они просто не встречались с грёбаным Терри Милковичем. — В общих чертах, — соглашается Микки. Его взгляд устремлён на пыльную кирпичную стену позади Фионы. Ему всё ещё сложно позволить установиться зрительному контакту между ними. Рядом с главой семейства Галлагеров — настоящей главой, а не ублюдочным пропойцей Фрэнком — Микки чувствует себя слишком уязвимым. Практически вывернутым наизнанку. — У Йена биполярное расстройство, — произносит Фиона с минимальной долей горечи. Просто как неоспоримый факт. — Он принимает лекарства, и в основном он стабилен, но… Иногда Йен срывается и становится разрушительным. Даже для самого себя. — Нахуя ты мне всё это говоришь? — Не влюбляйся в него, Микки. — Что? Да я, блять… Иисусе, этого только не хватало. Что это ещё за грёбаный пиздец? — Заткнись и послушай меня. Я не вчера родилась и вижу, как ты смотришь на него. Поверь мне, Йен тоже это видит. И ты тоже ему нравишься, просто Йену сложно признаться в чувствах первым. Но если ты подпустишь его близко, однажды он разобьёт тебе сердце. Он будет сожалеть об этом долго и искренне, но то, что один раз сломалось, склеить очень сложно. Почти невозможно, ты уж мне поверь. У меня в этом опыта целый дерьмовый вагон и маленькая тележка. Блять. Блять! Микки ещё никогда так сильно не хотелось выть во всю свою грёбаную глотку. — Блять, к чёрту всё это дерьмо. Я нахрен увольняюсь. Он тушит окурок о подошву, срывает с себя фартук и быстрым шагом направляется к задней двери. Фиона успевает преградить ему путь, прежде чем он хватается за обледеневшую ручку. Сучка шустрая, как сраная диарея. Микки с силой стискивает челюсти и сжимает кулаки. Твою мать! Он на самом деле сейчас жалеет, что перед ним стоит не тот из Галлагеров. Рыжему, по крайней мере, он преспокойно смог бы врезать по его самодовольной веснушчатой физиономии. — Нет, не увольняешься, — твёрдо заявляет Фиона и, блять, этот упрямый выпяченный подбородок… Чёрт. Когда Микки попадёт на адскую сковородку, его бледную задницу точно будет поджаривать кто-то, кто носит фамилию Галлагер и никак иначе. — Возьми выходной на остаток дня. Сходи выпить. А ещё лучше, мой тебе совет, смотайся в гей-клуб, выдерни там какого-нибудь твинка и потрахайся от души. Поверь мне, это реально помогает. — Снова из личного опыта? — фыркает Микки, чувствуя, как понемногу остывает. По крайней мере, его уже не так сильно трясёт, разве что от холода, и это, блять, на самом деле почти неплохо. Фиона ухмыляется знакомой кривой ухмылкой. Они с Йеном настолько же разные, насколько моментами бывают похожи, как сраные, мать их, сиамские близнецы. — Этого дерьма у меня навалом, — кивает Фиона, опустив уголки губ. — Если что нужно, обращайся. — Замётано. И… эм… спасибо, — произносит Мик. Смотрит вниз, пиная заскорузлую ледяную корку под подошвами своих ботинок. — Всегда пожалуйста, Милкович. Чёрт. Микки топчется на месте, не решаясь войти внутрь. Почему-то он уверен на все сто, что эта чёртова заноза в его заднице по имени Йен Галлагер всё ещё там, и Микки, блять, совсем не хочется снова с ним встречаться. Точно не сейчас, когда он уже почти готов вопреки советам мудрой, мать её, Фионы плюнуть на все свои сомнения. Ему просто страсть как хочется схватить рыжего ублюдка за загривок, утащить в ближайший сортир и отсосать ему по самые его веснушчатые помидоры. Блять. Кто бы сомневался. Такие, как Микки Милкович, никогда не учатся на собственных ошибках. — Куртку принесёшь? — Одна нога здесь, другая там. Не замерзай тут.***
В «Алиби» посреди недели не так много народу, как бывает в выходные. К тому же, сейчас белый день, ещё даже не стемнело, и Микки приходится делать над собой максимум усилий, чтобы не ужраться до синих соплей раньше времени. Не то чтобы у него был установлен какой-то лимит на количество алкоголя в его крови в определённое время суток. Он просто не хочет привлекать к себе лишнее внимание, только, блять, и всего. Микки нравится это место. Ему нравится непринуждённая атмосфера, которая всегда царит здесь. Он знает каждого из местных алкашей, постоянно зависающих в «Алиби». Мик украдкой косится на здоровяка Томми и старика Кермита, сидящих за другим концом стойки. Твою мать, эти люди, блять, вообще когда-нибудь работают? На какие, спрашивается, сраные шиши они каждый день тут бухают? — Ещё пива? — предлагает Ви, отвлекая Микки от наблюдений за местными «достопримечательностями». — Или, может, что-то покрепче? Выглядишь так, будто тебе не помешает выпить, Мик, — Вероника достаёт стопку и наполняет её «Джеймсоном», подталкивает её Микки. — Я не просил. — За счёт заведения, парень. Главное, не привыкай и не рассказывай этим двоим, — Ви подмигивает Микки и кивает на Кермита и Томми, увлечённо обсуждающих последнюю игру «Чикаго Буллс». — Спасибо, — Микки коротко улыбается и поднимает со стойки стопку, полную до краёв. — Твоё здоровье, — произносит он, прежде чем опрокинуть в себя дешёвый вискарь. Крепкий алкоголь обжигает Микки глотку и внутри сразу разливается приятное тепло. — Плохой день? — вскользь интересуется Вероника, натирая чистый стакан бумажным полотенцем. Микки смотрит на неё исподлобья. — А ты что, блять, местный психолог? — роняет он, но тут же осекается, потому что, чёрт возьми, почему бы и нет. — Да. В общем, неважно. Скажи, когда вы познакомились с Кевом, как ты поняла, что это на самом деле тот самый? — блять, какого хрена он несёт? В один миг Микки сдувается, как воздушный шарик, на котором кто-то потянул ниточку. Боже. Он чувствует себя полным идиотом. — О, это было не сложно, — тут же с охотой подхватывает Ви. — Четыре оргазма за один вечер сделали это лёгким, как пёрышко. Ви снова подмигивает Микки, пока тот борется с желанием уебаться физиономией о барную стойку. Почему бы ему было, блять, не придержать за зубами свой грёбаный язык? На счастье, у него нет времени, чтобы найтись с ответом. На самом деле, Микки уже почти готов просто вскочить со стула и смыться отсюда ко всем чертям, когда справа у входа звенит колокольчик. Ему даже не обязательно оборачиваться. Мик просто чувствует эту знакомую вибрацию во всём теле, когда Рыжий входит в бар и сразу занимает место у стойки рядом с ним, вешая форменный бушлат работника скорой на спинку стула. Чёрт, да ладно. Неужели всё могло бы быть ещё хуже? — Привет, Ви. Как там Кев и девочки? Блять, сраный вежливый ублюдок, мать его. — Я всё ещё не слышу сигнал скорой помощи и пожарной охраны, потому думаю, что с ними всё в порядке. В общем-то, Кевин неплохо справляется с ролью заботливого папы. В последнее время куда лучше, чем с ролью мужа. — Это нормально, разве нет? — подаёт голос Кермит с противоположного конца стойки. — Вы ведь официально не женаты. — Заткнись, Кермит, твоего мнения тут никто не спрашивал, — огрызается Ви. — Твоя смена уже закончилась, Йен? — интересуется она, указывая на пустой стакан. — Можно и так сказать, — соглашается Рыжий. Вероника наливает пиво и подталкивает его через стойку. — Сказал, что разболелась голова. Они сразу нашли, кто сможет меня заменить до конца смены. — Боятся, что сорвёшься? — Так и есть. По крайней мере, они знают и меня всё ещё не уволили. Так что, видимо, я должен радоваться? — Не говори ерунды, милый, — Вероника хмурится, наклонив голову вбок. — Это они должны быть счастливы, что ты с ними работаешь. Йен не успевает ничего ответить, у Ви звонит телефон. Как только, спустя секунду, Микки остаётся наедине с Рыжим, то понимает, что, блять, он так облажался. Нужно было валить отсюда, пока была такая возможность. А теперь эти чёртовы зелёные глазищи смотрят на него раздражающе мягко, пригвоздив его взглядом к стулу, и у Микки от этого сраные бабочки порхают в животе. Да что, мать его, не так с этим чуваком? По всем правилам Йен должен быть зол на Микки. Блять, Микки и сам на себя зол, и не важно, по какой именно причине. Главное, что последнее, о чём он думает, — что он заслуживает этот взгляд. Однако, это не меняет ровным счётом ни хрена. Микки устал бороться со своими чувствами. Он бегал от Рыжего сколько? Неделю? Не отвечал на звонки Мэнди и разговаривал с ней сквозь зубы, когда она приходила навестить его в «Пэтси». И к чему, блять, это привело? К тому, что он сидит в «Алиби» и надирается посреди рабочего дня. — Напиваешься днём? — замечает Йен, кивая на пустую стопку рядом с Микки на барной стойке. Кажется, эта киска читает его мысли. — Кто сказал, блять, что у меня есть повод напиваться? — огрызается Микки. Допивает своё пиво. — Это ты должен мне сказать. У тебя правда есть повод или как? Йен забирает у него стакан из-под пива. Поднимает его вверх, взглядом спросив разрешения у Вероники, и тянется через стойку к крану, наполняя его по новой. — Я, блять, нихуя тебе не должен, чувак, — снова щетинится Микки, принимая обратно свой стакан. Чёрт. Он чувствует себя грёбаным дикобразом, стреляющим иголками во все стороны, но ни хрена не может с этим поделать. Не тогда, когда всё ещё прохладные после улицы пальцы Рыжего задерживаются на его собственных, посылая электрические разряды по всему телу Микки. Блять. Это становится уже почти невыносимым. Микки понимает, что больше не в силах терпеть всё это сраное дерьмо. Сделав глоток пива из стакана, он вскакивает со стула и решительным шагом направляется в угол бара, где расположен туалет. И, блять, всеми фибрами своей никчёмной души желает, чтобы чёртов Галлагер оказался настолько же догадливым, насколько, блять, прилипчивым, чтобы последовать за ним. Микки не оглядывается, когда слышит позади себя щелчок дверной задвижки. Спустя всего секунду к его спине прижимается чужое горячее, крепкое тело и всё, что может сделать Микки, это проглотить сдавленный стон, когда сильные руки обнимают его поперёк живота. Губы Рыжего — мягкие и влажные, опытные — безошибочно находят чувствительное местечко за ухом Микки. Тёплый язык ласкает тонкую кожу, посылая толпы мурашек по всему телу. — Бля, — бормочет Мик себе под нос. Дыхание мгновенно учащается, делается сорванным и поверхностным. Сука, ну что за безвольная тряпка? Он чувствует, что его ноги подкашиваются, как у марионетки, которой кто-то обрезал ниточки. — Скучал по мне, Милкович? — шепчет Йен, прижимаясь губами к уху Микки. Горячее дыхание обжигает и щекочет. Заставляет дрожать от предвкушения и возбуждения. В джинсах становится уже так тесно, что Микки больше не может выносить этого. Если этот волшебный член сейчас же не окажется в его ждущей заднице, Микки за себя точно не ручается. — Сука, будешь продолжать нести чушь, или всё же трахнешь меня? Рыжий не отвечает, спускает руку вниз и сжимает стояк Микки через грубую ткань ширинки. Вторая рука продолжает стискивать его поясницу железной хваткой. Микки чувствует, как чужой крепкий стояк с силой прижимается к его заднице. Чёрт. Чёрт! Он сдавленно стонет, толкается в большую руку, как юный гонный кобелёк, трахающий фонарный столб. Это, блять, настолько же стыдно, насколько горячо. Ещё никогда и ничего так сильно не возбуждало его, как то, что делает с ним близость чёртова Йена Галлагера. Над ухом Микки слышится тихий, возбуждённый смешок. Рука с его живота исчезает, только для того, чтобы быстро и ловко расстегнуть его ширинку вместе с ремнём. Рыжий тянет джинсы с бёдер Микки вниз вместе с влажным от предэякулята бельём. — Наклонись вперёд и держись за раковину, — приказывает Йен хриплым голосом. И, блять, Микки рад бы возразить. Просто послать этого блядского альфа-самца нахуй со всеми его командирскими замашками, натянуть чёртовы джинсы и уйти. Но он не может. На самом деле не может не подчиниться. Как бы Микки не пытался врать самому себе, но ему до чёртиков нравится, когда Йен такой. Он был таким, когда той единственной ночью они трахались во второй раз и, блять, это дерьмо отпечаталось на поверхности коры воспалённого мозга Микки обжигающим клеймом. Мик делает, как ему сказали: выгибает поясницу и хватается руками за край раковины. Чёрт, у него даже нет при себе сраной резинки, не говоря уже о смазке, но будь он проклят, если он не готов потерпеть небольшой дискомфорт и даже боль. Только бы наконец Микки смог снова ощутить это, унять уже проклятый зуд во всём теле, который сводил его с ума целую грёбаную неделю. Одному богу известно, сколько раз за это время Микки приходилось дрочить на светлый образ Рыжего ублюдка с бледной кожей, блядскими веснушками и зелёными, мать его, глазами. — Ещё ниже, — снова командует Йен, надавливая Микки на поясницу большой ладонью. — Давай, ну же. Раскройся для меня. Его голос звучит сипло и возбуждённо, и Микки, блять, до сих пор не услышал звук расстёгиваемой ширинки. Он почти готов напомнить невоспитанному ублюдку о его манерах, когда чувствует на своих ягодицах чужое горячее и влажное дыхание. Святое, блять, дерьмо! — Что ты… Ох, блять. Твою… твою мать… — стонет он, когда Рыжий раздвигает его ягодицы и горячий язык ласково проходится по жаждущей дрожащей дырочке. — Галлагер, бля. Какого… хрена ты… творишь? Сука, только не останавливайся! Микки почти серьёзно готов умолять об этом вслух. Ещё никто и никогда не делал для него ничего подобного. — Я должен подготовить тебя, — объясняет Йен, — но у меня нет смазки. Так что, блять, заткнись и просто наслаждайся, окей? — Да, — задыхается Микки. Он готов на что угодно, даже стать на этот момент послушной сучкой Рыжего, только бы не прекращалась эта сладкая пытка. Святой чёрт. Он грёбаный зависимый ублюдок. Но будь он проклят, если рыжий Галлагер для него не самый сильный в мире наркотик. Пока Йен продолжает ласкать его сзади языком и попутно раскрывает пальцами, Микки изо всех сил вгрызается в собственный кулак, чтобы не орать в голос. Хватит со сраного говнюка и того, что Мик тут только что стонал, как развратная девка, чем, наверняка, порадовал достопочтенную публику за дверью. Слава богу, немногочисленную, но всё же. Большое ему за это спасибо. — Чёрт, не могу больше терпеть, — почти хнычет Рыжий за спиной Микки. Его пальцы — уже целых три — по-прежнему внутри тела Мика, и этот охрипший голос наряду со смыслом произнесённого им посылает электрические разряды прямиком в безбожно текущий, возбуждённый член Микки Милковича. Боже, он самая настоящая нуждающаяся течная сучка. Йен осторожно вытаскивает пальцы из размякшей, раскрытой дырки Микки и быстро справляется со своей ширинкой. — Блять, Мик, умоляю, скажи, что ты чист. — Я чист, — клянётся Микки. — Проверялся перед выходом из тюрьмы. Движение за его спиной вдруг прекращается. Микки не может заставить себя просто продолжать стоять и не знать, что там происходит. Он оборачивается через плечо, чтобы сразу столкнуться с ошарашенным зелёным взглядом. — Какого хрена, Галлагер? — Ты правда не трахался ни с кем без резинки? — спрашивает Йен и это не звучит недоверчиво. Скорее, удивлённо и… с надеждой? Чёрт. — Блять, нет, я не трахался. — В смысле… — В смысле, никогда, доволен? Будут ещё вопросы или мы всё-таки продолжим? Йен улыбается нерешительно и ярко, облизывает губы, и, блять, это самое прекрасное, что Микки видел в своей жизни. Твою мать. Он роняет голову на сложенные перед ним руки и тихо, обречённо стонет. — И ты даже не спросишь меня… — начинает Йен. Ну, нахуй. С него, блять, хватит. Микки выпрямляется и лихорадочно пытается протиснуться между Рыжим и раковиной. — Эй. Что ты делаешь? — Собираюсь пойти подрочить, неясно, блять? Он не успевает сообразить, что происходит, когда его хватают поперёк живота и нагибают в прежнее положение. Микки не может сдержать довольной улыбки. Чёртов злоебучий придурок. Если Йен Галлагер — не самое лучшее, что случалось с Микки за последние лет шесть, то его зовут не Микки Милкович. — Не спеши, детка, — фыркает Йен, прикусив мочку уха Микки. — Иди нахуй, детка, — парирует Мик. — Разве сегодня это не твоя привилегия? — Сука. Микки слышит плевок и характерный скользящий звук, когда Йен смазывает свой член. Дырочка Микки всё ещё расслабленная и влажная от слюны Рыжего. И всё равно это, блять, слишком для него. Ублюдок такой большой, что Микки приходится собрать все свои силы и снова вцепиться зубами в кулак, чтобы не захныкать, как капризная девица, когда Йен начинает осторожно и медленно входить. — Чёрт, Мик. Какая же у тебя охуенная задница, — стонет Рыжий. Его пальцы сжимают ягодицы Микки слишком сильно. Завтра наверняка на них останутся синяки, на которые Мик ещё несколько дней будет любоваться в мутном зеркале своей заплесневелой душевой. Наконец Йен проникает в него на всю свою длину. Микки чувствует, как его ягодицы прижимаются к мягким паховым волоскам на лобке Рыжего. — Бля, — тихо ругается Йен, замирает на пару секунд и тяжело дышит, явно стараясь справиться с сильными приливом возбуждения. Микки сильно зажмуривается от немедленно накатившей новой волны похоти — нечеловеческой, какой-то звериной и точно не нормальной. Поскольку, блять, это просто невозможно, чтобы один человек так наслаждался другим, так сильно хотел другого человека. Это противоречит всем высказываниям о полигамии грёбаных человеческих самцов, которые Микки неоднократно доводилось слышать за его недолгую, но весьма насыщенную жизнь. Потому что, да, блять, он практически на сто процентов уверен, что больше никогда в жизни Микки не захочет никого другого. Чёрт. Это самое фееричное дерьмо, в которое ему приходилось когда-либо вляпаться. Но как только член Йена начинает наконец двигаться внутри него, Микки моментально забывает обо всём на свете. На этот раз ему не хочется ничего говорить, сыпать бесконечными подъёбками и дразнить своего Рыжего. Он просто отдаётся этому, погружается с головой в этот момент, наслаждается тихим сопением и едва слышными стонами за своей спиной. И это снова полный пиздец, потому что Микки понимает, что очень скоро он опять кончит вот так, нетронутым. Возможно, это всё из-за их ощутимой разницы в росте, но член Рыжего с каждым глубоким толчком, каждым движением чётко попадает в то самое место, от прикосновения к которому у Микки сводит сладкой судорогой все мышцы внизу и яйца ноют, поджимаясь, и… Блять. Блять! — Не могу больше, — стонет Йен. Прижимается всем телом к напряжённой спине Микки, обнимая его поперёк живота обеими руками. — Мик, я сейчас кончу. Блять. — Давай. Сделай это для меня, — умоляет Микки, прежде чем успевает захлопнуть рот. Откидывает голову на плечо Йена и ласкается щекой о его щетинистую щёку. — Боже, Микки… — снова хнычет Рыжий. Одна его рука отпускает живот Микки и ползёт вниз, к его готовому вот-вот взорваться члену, но Мик бросает край раковины и крепко сжимает запястье Йена. — Нет. Не надо. — Ммм… — рычит Йен, уткнувшись носом Микки в шею. Огромный и твёрдый как камень член внутри Микки напрягается ещё сильнее, начинает дёргаться и пульсировать. Микки чувствует это: горячее и влажное, заполняющее его до самых краёв. И, это, блять, наверняка станет последним, что он сможет позже вспомнить из всего момента их близости. Ему приходится поднести кулак ко рту и прикусить его с такой силой, что на языке тотчас появляется солоноватый привкус. Пока Рыжий позади него дрожит всем телом и громко, беззастенчиво стонет, Микки кончает словно всем своим жалким, похотливым существом. Брызгает на раковину, заливает пол и собственные штаны, болтающиеся между его раздвинутых ног. Сильнее вгрызается в свою несчастную ладонь. И всё было бы просто заебись, как здорово, если бы в последний момент его поплывший мозг не заклинило. Микки поднимает голову и смотрит перед собой… чтобы тут же встретиться взглядом с тёмными затуманенными глазами в зеркале напротив. Губы Йена покраснели, на щеках горит лихорадочный румянец, из приоткрытого рта вырывается сиплое, тяжёлое дыхание. Блять. Кажется, Мик влип по полной. И это самое странное дерьмо на свете, потому что он уверен на тысячу процентов, что этот жадный и восторженный взгляд будет преследовать его в самых влажных и горячечных снах до конца его убогой, никчёмной жизни. Момент волшебства прерывается, когда кто-то снаружи с силой тарабанит в дверь. — Эй, ребята, мне нужно отлить. — Иди нахуй, Кермит, — рявкают Йен и Микки в один голос. Микки снова смотрит в зеркало и видит, что на этот раз рыжий улыбается во весь рот. И он, блять, не может найти в себе силы, чтобы не разулыбаться ему в ответ, как сраное мягкотелое дерьмо. Чёрт. Йен позади Микки начинает смеяться. — Что ты, блять, ржёшь? — спрашивает Микки, хотя его собственный рот расползается до ушей. Пока Рыжий достает член из его задницы, Микки хмурится и шипит, но все равно не может перестать улыбаться. Блять, да что за грёбаный чёрт! Они приводят себя в порядок, насколько это в принципе возможно в случае Микки. — Отвернись, блять, — рявкает он, когда понимает, что Рыжий просто стоит и откровенно пялится на него, пока заправляет собственный член в штаны. — Думаешь, я увижу там что-то новое? — Иди нахуй. Я, блять, не знаю, ясно? Микки наконец справляется с беспорядком, который устроил Рыжий между его грёбаных булок. Он смущён, но в основном в порядке. И всё ещё продолжает скалиться во весь рот в тот момент, когда Йен хватает его за плечи и мягко разворачивает к себе лицом. Смотрит на Микки сверху вниз — сначала в глаза, потом его взгляд скользит ниже по его лицу, пока не останавливается на губах Микки. Блять. Микки чувствует, как сердцебиение, которое только успело немного успокоиться после самого сильного оргазма в его жизни, снова стремительно возрастает и начинает почти зашкаливать. Вот только на этот раз тахикардия никак не связана с удовольствием или чем-либо подобным, потому что, блять, Микки напуган, как тысяча сраных чертей. — Я хочу поцеловать тебя, — тихо сообщает Йен, подтверждая его худшие опасения. Рыжий наклоняется, его губы неумолимо приближаются, пока Микки не может не таращиться на них, как дрожащий от страха кролик на голодного удава. И, блять, это просто полный и самый тупой бред на свете, потому что они ведь только что трахались, как грёбаные кобели. Так какого же сраного черта Микки тогда так страшно? — Только попробуй, — выдавливает он, задержав дыхание, — зубов не досчитаешься. Блять. Да что он за придурок? Йен закатывает глаза, но выпрямляется и Микки почти готов передумать. Просто схватить сраного нерешительного ублюдка за шею и впиться наконец губами в этот охуенный, магнетический рот, когда в дверь снова начинают колотить с такой силой, что хлипкая задвижка грозит слететь с болтов ко всем хренам. — Да, да, Кермит, — вздыхает Йен, попятившись к двери. — Уже открываю, успокойся. — У вас тут все в порядке, ребятки? — искренне интересуется Кермит, когда Микки пулей пролетает мимо него, выбираясь из уборной. — Все нормально. Микки немного тошнило, но теперь все хорошо, — нагло и не слишком убедительно врёт Рыжий. Когда Микки возвращается к барной стойке, чтобы забрать свою куртку и быстро расплатиться с Ви, та смотрит на него, приподняв брови. — Что, блять? — рявкает Микки, бросая на стойку несколько смятых купюр. — Ничего, — Ви поднимает руки и раскрывает ладони в успокаивающем жесте. — Я не собираюсь лезть в ваши дела, мальчики. Вы взрослые, сами разберётесь. — Блять, да какого черта, — шипит Микки сквозь зубы. Вероника правда ему нравится и Микки вовсе не хочет ей грубить, но прямо сейчас в его душе творится такой дикий пиздец, что лучше ему просто убраться отсюда подобру-поздорову, пока он не сорвался к хренам и не натворил чего. Когда он разворачивается, чтобы наконец уйти, Рыжий стоит прямо за его спиной. На его лице то самое упрямое выражение, которое было каждый день, пока он окучивал Микки в «Пэтси». — Съеби с дороги, — цедит Мик, стараясь не смотреть в эти дьявольски зелёные глаза. — Вот так просто возьмёшь и свалишь? Микки прячет руки в карманы куртки и сжимает кулаки, выпячивая грудь вперёд. — По-твоему, блять, я не должен? Чего ты хочешь от меня, Галлагер? Чтобы я прыгнул с тобой в чёртов кабриолет и мы вместе уехали в закат? Йен смотрит на Микки ещё секунду и делает шаг в сторону. Его плечи понуро опускаются. Грёбаный чёрт. Микки приходится собрать в кулак всю свою выдержку, чтобы не передумать и не вернуться обратно к барной стойке, где на стуле всё ещё висит форменный бушлат Рыжего. — Могу я позвонить тебе? — спрашивает Йен уже в удаляющуюся спину Микки. Мик застывает на месте, но не оборачивается. — У тебя нет моего номера. — Вообще-то, есть, — признаётся рыжий. — Мне Мэнди дала. Точнее, я у неё попросил. — Как хочешь, — Микки изо всех сил старается не разулыбаться, как полный, мать его, кретин. — Это не значит, что я тебе отвечу. Он слышит, как Йен за его спиной весело фыркает. — Наверное, я всё-таки рискну.
