Баланс

      К утру дождь прекратился. А к тому времени, как Хосок проснулся, даже луж не осталось, но запах свежести ещё висел в воздухе лёгкой дымкой.       Встав с кровати, Хосок не стал будить спящего Юнги, растрёпанный и босой вышел в сад. Земля под ногами была сухая, но прохладная, температура воздуха не стремилась к отметке ниже нуля, но вверх далеко не ушла, являясь подходящей для очень ранней весны. Удивительно, что при таких условиях здесь цвело всё, кроме сливы, подумалось Хосоку, легонько прикоснувшемуся к сухой беззащитной сливовой веточке.       У религиозных адептов существовало убеждение о том, что всё в мире имеет свою душу, каждое существо — живое или нет — обладает душой, даже если не способно проявить её в привычном для человеческого понимания смысле.       Хосок мог бы поспорить, особенно с высоты своего нынешнего существования, где он не только видел души, но и пил их. Но если назвать душой энергию, что составляла определённую часть всего сущего, в большей или меньшей степени, то душа была даже у сливы. Он мог поклясться, что слышал её тихий стон, когда надломил кусочек ветви и отправил его в карман. А может, это был всего лишь ветер?       Хотя температура в саду не была приемлемой для цветения сливы, все остальные деревья-то цвели, нужно исследовать молекулярную структуру образца. Может сливе просто не нравилось место, может ей было тесно и неприятно от того, что она изгой.       Недолго побродив среди остальных деревьев, раскидывая ногами опавшие лепестки, Хосок вернулся в дом, где было немного теплее. Стоило попросить Юнги разобраться с температурой, хотя тот не любит, когда жарко.       Вновь взглянув на него, почти с головой закутавшегося в одеяло, Хоби не сдержал улыбку. Юнги никак не мог выбрать, что же ему не нравится больше — жара или холод, потому что из-под одеяла торчали голые пятки. Три желания накинулись друг на друга, словно злейшие враги в борьбе за существование: пощекотать, прикрыть, поцеловать.       Хосок лишь тряхнул волосами и вышел из спальни в большой зал. Побродил по нему, приглядываясь, отмечая, что здесь изменилось. Остановился у рояля, которого раньше здесь не было, почти хрустального с виду. Весь его корпус был полупрозрачным и слегка матовым, даже не белым, а скорее, серо-голубым из-за общего освещения.       Присев перед инструментом, мужчина осторожно приоткрыл крышку, мягко улыбнулся незнакомцу с клавишами, похожими на льдинки, они все были из одного материала, и ни одной чёрной.       — Надо же, какой ты исключительный, — задумчиво проговорил, касаясь их подушечками пальцев.       Он не силился вспомнить свои навыки музицирования и далеко не сразу решил что-нибудь сыграть. Сперва нужно было познакомиться, привыкнуть, а ещё представить на этих «льдинках» другие, более знакомые, более холодные, притворяющиеся пальцами. Как часто Юнги играл здесь? Для кого? Кто был его слушателем кроме садовых деревьев? А может это просто предмет интерьера, довольно большой и удачный способ заполнить пространство комнаты?       Пальцы пробежали по клавишам, вспоминая, как те должны звучать, но по сравнению с другими роялями, этот звучал тише, печальней. Он умудрялся сохранить минорные интонации даже, когда Хосок исполнил пару мажорных аккордов. Возможно, Юнги давно не прикасался к нему.       Всякий инструмент имеет свойство расстраиваться, когда к нему не прикасаются. Да и не только инструмент. У всего есть своя душа, энергия, никто и ничто не способно радоваться, когда про него забывают нужные люди. Всё имеет свойство замерзать в одиночестве.       Хосок вздохнул. Можно было бы оставить рояль в покое, но дальше этой комнаты уходить не хотелось, а одно его расстроенное присутствие вызывало у учёного желание разобраться и починить. Это заняло почти два часа, он всё подкручивал и подкручивал фиксаторы на серебряных струнах, прежде чем остался доволен звучанием. Впрочем то, что он играл потом, не звучало ни радостно, ни торжественно, но хотя бы чисто.       Задумчивая, негромкая и неторопливая композиция покидала зал, пробираясь в спальню на кровать к Юнги, словно письмо, нашедшее адресата.       Тот пробуждался медленно, не спешил открывать глаза, сначала пошарил рукой по месту рядом. Никого. Для того, чтобы почувствовать, где Хосок, глаза открывать не требовалось. Белый демон лишь вздохнул, из большого зала повеяло теплом. И только затем послышалась музыка.       Юнги перевернулся на спину и уставился на деревянные балки под потолком. Вскоре встал, оделся под незнакомую мелодию. Раздвинув двери, он наткнулся на старушенцию, которая в глубоком поклоне держала поднос с фарфоровым кувшинчиком и пиалами.       — Свиток прибыл, господин, — оповестила она.       Юнги нахмурился.       — Я буду позже.       Старушенция поклонилась и ушла прочь, забрав с собой пустой поднос.       Юнги не мог объяснить почему эта мелодия связывала его и сжимала, оставляя мелкие невидимые порезы. Он шагнул в большой зал, сжимая кувшин в руке. Рядом с роялем из воздуха материализовалась высокая узкая столешница на одной ножке, на которой оказались две пиалы.       Юнги плеснул вина в одну и выпил её залпом. Демоническое вино облизало жаром горло и выплеснуло свою ярость в кровь этого тела. Юнги ощутил, как лёгкая сладость на языке щекочет рецепторы и щиплет нёбо. Налил ещё, снова выпил залпом.       Хосок не переставал играть, пальцы перебрались на октаву повыше и приветствовали белого демона высокими отрывистыми звуками, словно в его пиале вот-вот появятся кусочки льда.       — Ты проснулся. — Хосок снова посмотрел на Юнги, приветствуя его таким образом. — Как тебе мелодия? Я сочинил её только что.       Юнги прислушался.       — Она запоминающаяся, — наконец ответил он. Мелодия продолжала опутывать, словно тонкими нитями, которые грозились разрезать его тело на части. — В твоём стиле.       Третью порцию вина Юнги неспешно баюкал в руке, пока пытался найти в конце зала мраморную статую интереснее, чем Хосок за роялем. Но в мелодию вслушивался всем своим чутким слухом.       — Я ещё поработаю над ней, — сказал тот и замолчал, доигрывая.       Наконец откинулся на спинку кресла, устроив локти на подлокотниках, хотя почему-то хотелось поставить их на клавиши, заканчивая резко бьющим по ушам несогласием звуков, чтобы Юнги обернулся. Но Хосок не был уверен, что это поможет, да и роялю вряд ли понравится такая бесцеремонность.       Он смотрел на его слегка покатую спину, сжимая и разжимая пальцы. Если бы белого демона было так же просто настроить, как его инструмент…       Когда мелодия закончилась, Юнги оставался неподвижным ещё несколько секунд, затем его плечи расслабились, и в зале стало чуточку теплей.       — Она может стать чем-то полноценным, — кивнул он. — Подумай о смене профессии. Перейдёшь из лаборатории в ресторан…       Юнги обернулся, и в этот момент вторая пиала поплыла по воздуху прямо к Хосоку.       — Почему бы и нет. — Тот поймал её, но не спешил пить. — Надо же чем-то заниматься. Выпьем за мою будущую блестящую карьеру?       Он поднял руку с пиалой и почти улыбнулся, именно таким способом можно было ещё немного оттаять Юнги, правда Хосок до сих пор не был уверен, что в этот раз сработает. После вчерашнего, да и вообще.       — Я предлагал тебе отправиться в одну из малых лабораторий, ты сам отказался, — Юнги пожал плечами. От улыбки дурное чувство отделённых конечностей исчезало.       — Не привык довольствоваться чем-то малым, — заметил Хосок, ещё недолго покрутив пиалу в руке.       Наконец выпил, но не сконцентрировался на вкусе. Да, вино было неплохое, однако его вкус совсем не имел значения.       — И это слишком далеко, — добавил, отставив посуду на крышку рояля.       Для этого пришлось встать, садиться снова он не спешил, подошёл ближе.       — Признайся, ты рад, что я туда не отправился. — Ещё одна почти безумная попытка.       Улыбка ярче, ближе… Взгляд нашёл холодные, но такие невероятные глаза. Рука потянулась к руке, будто бы Хосок решил попробовать вкус того же самого вина, но из другой пиалы. Решил сравнить, но до пиалы он не дотронулся, да и до руки, собственно, тоже. Пальцы зависли над белой кистью, как у музыканта, который забыл начало мелодии, или художника, который ищет вдохновение.       — Рад, — просто признал Юнги. Он недоверчиво смотрел на чужую руку, оценивал каждый палец. — Порознь мы бесполезны. — Взмахом ресниц большой зал погрузился в звуковую изоляцию. — Сами для себя — особенно.       Юнги протянул руку навстречу, положил её на руку Хосока, удерживая злосчастную пиалу.       — Не отравлено, — пожал плечами. Зачем бы ему даже пытаться.       Какое-то время Хосок был похож на статую, которых в зале и без того предостаточно.       — Твои руки холодные, — заговорил он, ожил, его брови собрались встретиться на переносице.       Пиалу пришлось забрать, отложить в сторону всё того же рояля, не потрудившись убедиться, что поставил ровно, не расплескал, не запачкал, как ему это несвойственно, но иначе нельзя. Важнее было схватить белого демона за обе руки и крепко сжать, будто через секунду им суждено снова расстаться на долгие годы, а может быть и навсегда.       — Юнги! — Как много всего было в одном коротком имени, всего четыре буквы, но в них Хосок старался вложить всё.       То, что он хочет их согреть, ну или хотя бы попытаться, и не хочет отпускать, ведь это так больно, так мучительно, так глупо — существовать вдали от них, хранить лишь память, оглядываться назад и мечтать вернуться туда, где ещё можно было что-то исправить.       Демоны не умели читать мысли, но этого и не требовалось, Юнги мог понять всё по глазам, смотрящим на него, рукам, держащим его руки, имени, повторяющемся в тишине зала, как молитва. Он смотрел на учёного оценивающе, взвешивал каждый жест, каждый звук, словно искал в нём некое «но».       Не вовремя посетило странное чувство щепетильности. На щеках залегли тени. В момент Юнги упрямо сжал зубы на звуках своего имени, которое отдалось в нём самом почему-то глухой болью. Давно ведь забыл, как оно звучит, отпустил всё связанное с ними. Отпустил же?       Простил даже. Слишком великодушное поведение для демона.       — Ничего не изменилось, Хоб-а, — выдохнул белый демон. — Я не изменился.       Это был не ответ о неизменности чувств, это было признание, что ничего нового он не приобрел, дать Хосоку больше, чем было, невозможно. Это больше мог дать лишь кто-то другой. Бумажные створки скрипнули, тонкий узор инея пополз вверх по углам.       — Да, ты всё так же прекрасен. — Хосок переложил его ледяные ладони на свою шею, более горячую, чем руки, крепко прижал к коже. — Совершенен.       Так давно он не позволял себе подобную наглость, держа дистанцию, выражая почтение, иногда даже не поднимая на демона взгляда, а сегодня словно сорвался с цепи, вернее — вчера, и не спешил возвращаться на привязь.       Юнги очень явно фыркнул. Вот взял, всю свою невозмутимость отложил и фыркнул, как кто-нибудь земной. Возможно, улыбки Хосока работали, а возможно приобрели новую силу за время их одиночного существования. Но не Юнги был виновен в отказе сливы зацвести, и уж точно не был виновен, поддаваясь на флиртующего Чон Хосока.       Юнги запоздало понял, что повёлся и, мало того, что оставил свои руки на шее, которую когда-то считал самой прекрасной, так ещё и шагнул к нему. С неизменно пессимистичным выражением на лице. Хоть его не растерял.       — Такой открытый льстец, — фыркнул снова, как мелкий зверёк пушной породы.       Свои руки Хосок устроил на его плечах, хотя надолго они там не задержались, чтобы стать ещё ближе, нужно было обнять Юнги.       — Ты так и не научился отличать лесть от правды? — Улыбка расцветала всё ярче. — Это правда, Юнги, ты самое совершенное существо в нашем мире. В моих глазах это так.       — Поэтому ты ушёл? — съязвил демон. — Не выдержал моей идеальности?       Он сжал шею Хосока, аккуратно подпиленные ногти впились в тёплую кожу. Юнги не держал на него обид или зла, и впрямь слишком великодушное поведение для демона, однако память мстительно подкидывала и причины их разрыва, и его последствия. Можно ли было называть то, к чему они пришли, «последствиями», но Юнги впервые за десятилетия получил Хосока в полное распоряжение, Хосока, не делающего вид, что его не существует. Юнги собирался непременно на нём поточить свои когти, насколько возможно.       — Я всего лишь человек. Был им. Людям свойственно ошибаться. — Хоби не оправдывался, не прикрывался этим, он с этим жил и почти смирился. Руки на спине белого демона напряглись. — Твоя идеальность здесь ни при чём, ты совершенно не виноват в моих собственных ошибках.       Серые глаза демона загорелись яростным огнём, он хищно вглядывался в лицо напротив, словно собирался найти тень обмана и уличить в нём.       — Я так сильно хотел разорвать тебя на части. И одновременно спросить, за что мы наказываем друг друга.       — Представь, что мы лишь две шестерёнки в большом механизме. — Хосок не мог перестать любоваться им в такой близости, любая эмоция Юнги была для него благодатью. — Малейшее несовершенство в деталях — и нам обоим будет больно. Разные ритмы вращения — и больно будет всему механизму. Но ты ведь заметил, как я отполировал себя? Как я замедляю своё вращение? — Он снова улыбался, осторожно снимая его руки со своей шеи, немного потеплевшие, чтобы прижать ладони к ладоням, пальцы — к пальцам, зависнув так, словно сравнивая длину, а потом резко переплëл их, на выдохе. — Я изменился для тебя, Юнги. Ты видишь?       — Ты был нужен мне любым. — Юнги нехотя скосил взгляд.       Яростный огонь не потух, но перекинулся теперь на шею и грудь. Юнги почувствовал себя преданным, словно те чувства вернулись, самые первые, после их дурацкого разрыва. Когда в припадке ярости сам Юнги много чего натворил и считал себя правым. Хотя, он и сейчас считал.       — Теперь ты шестерёнка без нареканий. — Юнги хмыкнул, пальцы его сжались сильнее, иней по балкам пополз с громким треском. — Но я — всё ещё я. Это тело мужское, Хоб-а, оно не может рожать детей.       — Ты хочешь ещё одного ребёнка? — Улыбка слепила и грела, словно хотела растопить весь иней вокруг. — Одного вполне достаточно, разве нет?       Демон замер на миллисекунды, вперил в него свой взгляд. Он расценил его слова и улыбку как издёвку и поступил очень по-человечески — пнул Хосока в коленку, удержал руками, чтобы тот не согнулся. Легонько пнул, не собирался калечить.       — Я говорю на случай, если ты соберёшься завести второго.       — Мне одного хватит. — Хосок пошатнулся, но устоял, удерживая его руки. — Особенно — такого. Я бы даже гордился им, если бы имел на это право, но я ведь ничего не сделал, чтобы можно было гордиться. Моих заслуг там слишком мало.       Юнги брезгливо хмыкнул и отвернул голову. Его взгляд блуждал от одной стены к другой, разглядывал ледяные узоры. Серое пламя в груди гнездилось и мешало связно мыслить.       — Ты и так можешь гордиться. Он вырос во что-то интересное, раз Чонгука так повело. Парень был сам не свой, когда уходил с заданием.       Юнги остановил свой взгляд на старинной лампе у дальней стены, та подсвечивала статую молодой девушки из гранита.       — Хочу убить вас обоих, — добавил он, словно имел в виду лампу и девушку. — Захотел, как только узнал.       — В нём есть твоя кровь. — Хосок отпустил его руки, предоставляя Юнги возможность выбрать, где их устроить, но возможности смотреть в сторону, а не на себя, уже не предоставлял, повернул его голову к себе. — На тебя он похож больше, чем на меня, хотя бы тем, что невероятно красив.       Юнги хотел предупредить, что красивые слова от Хосока на него уже давно не действуют, но в груди кольнуло, и он с удивлением обнаружил, что её припекает изнутри.       — Ты с ней спал? — Юнги выбрал нейтральное слово, не в целях сохранить разговор благочестивым, щадил, скорее, себя.       Ещё шестьдесят лет назад он бы не выбирал выражений и слов, чтобы охарактеризовать, что думает обо всем случившемся. Сейчас просто хотелось поставить точку и наконец забыть обо всём. Он расстегнул пару верхних пуговиц на рубашке Хосока и положил ему ладонь на грудь. Ничем не разделяемая, его холодная широкая ладонь легла там, где сильнее всего отдавались удары сердца, там и осталась. Хосок прекрасно знал, что если соврёт, Юнги узнает по одному стуку.       — Нет. — Тот не врал, но уже и не улыбался. — Я хотел этого тогда, впрочем, в искусственном оплодотворении было что-то такое… что притушило мои желания. Юнги, я слишком многое в неё вложил, я её создал, она ведь тоже казалась мне идеальной. Я всего лишь был человеком, слишком много времени проведённого рядом, слишком много анализа. Я восхищался ей, как своей работой, а когда она ожила, я просто сошёл с ума от этого. Когда она захотела меня — я сошёл с ума ещё больше. Юнги, я просто запутался. — Он склонил голову, ткнулся лбом в плечо. — Я ненавидел тебя за то, что ты убил её.       — Я убил бы её снова. — Свободно свисающая рука демона сжалась. — И снова.       Он заставлял себя вслушиваться в его слова, заставлял вновь и вновь не забывать, что на чаше весов не смог перевесить какую-то женщину.       — Не смей звать меня совершенством, — прорычал он, в голосе слышался приказ от старшего по положению.       Если бы мог, он хотел бы вырвать Хосоку сердце и оторвать от него ту часть, в которой были чувства к кому-то другому. Если бы мог. Нужно было сделать это ещё тогда. Убить обоих и дать тьме поглотить всё. Но Юнги был слаб, закрыл на всё глаза, спрятался в своём саду и делал вид, что ничего не знает. Такой малодушный способ защитить то, что от него осталось.       — Кого ты не можешь простить, Юнги — меня или себя? — Настала очередь Хосока касаться его груди и сердца, правда через одежду.       — Себя, — прорычал демон.       За столько времени самообман рассеялся. Даже самые сильные эмоции потухают, даже слепая ярость сходит на нет. Остаешься с неприглядной правдой один на один.       — Я не верю тебе, Хоб-а. Не верю себе. Мы пытались — у нас не вышло. Я подпишу твой перевод куда захочешь, твоему сыну ничего не угрожает — совет считает его мёртвым. Уходи в любой из городов.       Верхом сегодняшней наглости было закрыть его рот ладонью.       — Прекрати, — рыкнул Хосок демонически строго. — Остановись, Юнги.       Белый удивлённо застыл. Подарил в ответ злой взгляд и укусил в ладонь. Рядом с Хосоком он всегда превращался во что-то непонятное. Мог использовать на нём лишь один взмах ресниц или силу приказа и одновременно — не мог. Становился безоружным, словно наедине их положение не играло никакой роли, а у Хосока были все ключи от нужных дверей. Хосок медленно убрал руку.       — Не хочу тебя видеть, — зло бросил Юнги. — Заебало быть зависимым от тебя. Просто уходи и сгинь где-нибудь подальше от меня.       — Я предлагал тебе единственный способ избавиться от меня, ты уже от него отказался, а другого не существует.       Хосок остался на месте, собираясь врасти в этот пол, стать каким-нибудь деревом, или скульптурой, на которую нельзя не смотреть.       — Предлагаю смириться, это скрасит жизнь нам обоим.       — Тогда я убью тебя сейчас и наконец избавлюсь от всего, что напоминает о тебе! — Серые глаза демона опасно блеснули, а в руке материализовался изогнутый ледяной клинок.       Юнги приложил его к груди Хосока, прямиком над своей рукой, которую продолжал удерживать там всё это время. От клинка поползли ледяные разветвления, образовавшие — как корни дерева — непроглядные переплетения, впившиеся грудь.       Проникая всё глубже, острые ледяные струи стремились прямиком в сердце. Хосок слегка откинул голову, удерживаясь за одежду белого демона.       — Не сможешь. — Усмехнулся так вкусно, так издевательски. — Могу притвориться, что у тебя получилось, если это доставит тебе удовольствие, но ты не сможешь.       — Притворись, что любишь меня, — выплюнул Юнги. — Чтобы убить самому.       Он надавил сильнее, в надежде, что Хосок не стерпит и оттолкнёт, ударит в ответ.       Но этого не случилось. Юнги со злостью отшвырнул клинок, который растаял в воздухе. Ледяные струи на груди издали звучный треск и рассыпались под ноги холодной крошкой. Юнги мог сравнить их с собственным сердцем, если оно у него было, конечно.       — Мне не нужно притворяться. — Хосок дёрнул его ещё ближе, вплотную, сам сделал шаг, наступая на осколки, но не обращая внимания на прочие физические ощущения, когда в груди так жгло. — Я люблю тебя.       Самые непростые слова и не звучали просто, но являлись единственной причиной, почему Хосок был здесь, почему терпел всё это. Возможно уйти, когда любишь, но, если не проходит, невозможно не вернуться.       Следом за словами раздался оглушительный треск — ветви разрастающейся сливы прорезали бумажные стены, как те же лезвия. Не жалея и не заботясь о чувствах хозяина, слива стремительно перерастала все деревья рядом с ней, возвышаясь и расширившись в десятки раз.       Одна из ветвей оказалась прямо над головой Юнги, едва не закрывая ему обзор на Хосока, которого это почему-то почти не удивило. Крохотные нераскрывшиеся бутоны выглядели как издевательство на голом ветвистом скелете.       Юнги мстительно убрал руки, не давая себе понять, сказал ли Хосок правду, скрыл его сердцебиение от себя.       От треска дёрнулся, он так ушёл в их противоборство, что не заметил, как отстранился от всего внешнего. Теперь большая ветка вдруг встала между ними.       Хоби что-то сделал, наверняка. К нему всегда тянулось всё живое.       Юнги дотронулся до ветки, трепетно провёл по нераскрывшимся бутонам и не сдержал вздох.       — Надо же! — Хосок посмотрел вверх, но не спешил трогать. Слива могла заполнить всё пространство своими ветвями от одного касания. — И правда бумажные, — однако он говорил о стенах, а не о цветах.       Один из бутонов покрылся тонким слоем инея и закоченел. Юнги сорвал его и оставил в своей ладони. Маленький, теперь уже ледяной бутон, выглядел изящным в его широкой руке. Но всё равно был ледяным, как сам Юнги. Какой бы красивой не была вязь из узоров, от неё веяло холодом, холодом, который сковывал и не давал просочиться теплу.       — Ждала столько лет, чтобы ткнуть мне в лицо, — бесцветно выдал Юнги, а бутон в его ладони раскрошился в пыль.       — Если бы я пришёл раньше, ей не пришлось бы ждать так долго, не ругай её, она не виновата, — пространно заметил Хосок, привстал на цыпочки и в свою очередь коснулся бутона губами.       Тот безусловно распустился.       — Тебя никто не выгонял. Теперь можешь забрать её с собой, пусть цветёт, где хочет. Мне она не нужна.       Юнги схватил уже распустившийся цветок и снова смял в руке. Спустя столько лет слива продолжала его наказывать, а теперь вовсе усмехалась прямо в лицо. Словно тыкала в самое больное, словно без сильного чувства сам Юнги оставался обычной ледышкой.       — Ладно, мы останемся здесь вдвоём, ненужные тебе, но преданные. — Хосок опустил голову, лёд под ногами не таял.       — Хватит, — выдохнул Юнги.       Цветок в его руке из смятого вернул свое прежнее состояние, и демон отшвырнул его в дыру в бумажной стене, в сад, к тысячам таких цветков. Среди грушевых затесался сливовый.       — Чего ты добиваешься? — Он оттолкнул ветку и та, уйдя к стене, вросла в неё, и ветки расползлись по ней во всю силу. Теперь слива ожила, теперь он слышал её, а она — его.       Юнги вернул прежнее самообладание и снова запустил когти в Хосока. В зале сгущался воздух, в него проникал аромат цветущей груши, прохлада пруда и свежесть зелени.       Звуковая завеса оставалась на месте, но запахам Юнги позволил просочиться, смешаться с его собственным. Прохладный ветерок с дальней части пруда прошёлся между ещё торчащих веток и разворошил волосы Хосока. Абсолютно недвижимого Хосока, который так и застыл, глядя в пол, не моргая и не дыша. Возможно, эту скульптуру стоило бы назвать «раскаяньем», но лучше «упрямством».       — Чего я добиваюсь? — задумчиво звучал он, удерживая себя от принудительной остановки основных систем. — Тебя, безусловно. Разве это не очевидно? Ты можешь злиться на меня, можешь на себя, можешь не находить в себе прощения, может и найдёшь, но разве мы не можем просто взять и поговорить по-человечески? Без твоих требований оставить тебя и моих попыток доказать, что я никуда не уйду? Знаешь, я наблюдал этих двоих… Чонгука с Тэхёном. Они целуются на каждом шагу, это просто невозможно. Я подумал: неужели я тоже был таким? Не мог без чьих-то губ прожить и пару часов? Как видишь, я мог и больше, смогу и до конца, если так суждено. Сейчас я просто хочу поговорить с тобой, о нас, о них, о совете, о сливах, о пустыне, о Древних, в чей город меня тут занесло, о чём хочешь, Юнги. Мы можем это сделать? Если у тебя, конечно, есть время.       Вот чего-чего, а последнего у белого демона было предостаточно.       — Мы разговариваем сейчас. — Юнги сложил руки за спиной. — Я никогда не злился на тебя по-настоящему.       Хосок потёр до сих пор горящую от холода грудь.       — А это как назвать? Чуть-чуть вспылил? — Но не жаловался, почти улыбнулся. — Ладно, впрочем, если это помогает, можешь ещё раз так сделать, я выдержу. Ты же видишь, я слегка изменился?       — Вижу. Ты ведь именно этого хотел, изменений. — Юнги кивнул.       Нельзя было не отметить достижений Хосока и то, как он сумел их в себе сочетать.       — Ну невозможно же всю жизнь оставаться дураком, если хочешь прожить подольше. Когда-то нужно будет измениться. — Хосок дёрнул плечами и кивнул в сторону рояля. — Ты играешь на нём?       — Иногда. — Юнги подарил инструменту любовный взгляд, полный нежности. — Если ты достиг, чего хотел, я буду за тебя рад, Хоб-а.       — Когда-нибудь порадуешься. — Хосок проследил за этим взглядом, сдержав вздох. — Так хорошо, что он не предаст, да? Не обманет, не разочарует, даже звучать будет иначе под чьими-то чужими руками. Уверен, под твоими он звучит куда лучше, а я вот несколько часов возился с этими струнами, так и не добился идеальной гармонии. Хотя, наверное, мне и не суждено добиться её, кем бы я ни стал, что бы с собой ещё не сделал…       Он отвернулся, глядя на ветви, застрявшие в стене.       — Ты можешь мне не верить, я не хочу тебя убеждать в том, что это вообще тебе необходимо. Но если бы я мог отдать тебе своё сердце, гораздо более целое, я бы отдал, не раздумывая. Если бы я мог стереть тебе память, я бы её стёр. Если бы… Можно было отмотать назад и исправить хоть что-то, я бы не оставил тебя. Я не верю в свою исключительность для тебя, но, если бы я мог, я бы… стал для тебя исключительным. Изменившимся. Думающим о последствиях. И заботившимся не только о себе. Можешь меня не прощать никогда, себя, пожалуйста, прости, Юнги. На твоём месте я сделал бы точно так же, но на своём… Когда-нибудь от скуки я научусь работать со временем, не считай меня жестоким, но я либо предпочту не рождаться, либо просто не полезу портить твою жизнь. Я сдержу свои первые порывы, неизвестно, что тогда со мною станет. Буду ли я ещё кому-то так нужен, как тебе. Будет ли кто-то готов убивать за меня? Я не знаю. Но тебе не будет так больно от моей глупости.       — Это хурма. — Голос Юнги трескуче шелестел. — Она упрямая. И дождевые струны.       Белый демон перевёл взгляд от рояля на собеседника.       — Я простил тебя ещё тогда, мне не за что прощать тебя сейчас. И не хочу возвращаться к тому, что было. Прости мне моё нелепое поведение, отчасти я решил, что просто сплю и могу вести себя как полоумный демон. Мы давно смирились с последствиями и научились с ними жить. Ты был честен со мной и во всём признался сам, я буду уважать тебя за это.       — Упрямее меня? Ты позволишь мне остаться здесь хотя бы из уважения? Я могу играть тебе, могу ухаживать за растениями, подавать тебе вино. Я знаю, что ты сам это можешь, но я хочу быть с тобой рядом. Если не как прежде, то хотя бы как друг с замашками прислуги и немного шута. — Хосок улыбнулся ему. — Я умею шутить, я люблю, когда ты улыбаешься. Буду спать где-нибудь на веранде в саду, это не проблема, могу и под роялем, если скажешь. Буду твоим верным псом, починю что-то, если сломается. Я готов быть кем угодно и делать, что угодно, могу просто сидеть и молчать, слушать тебя, могу не затыкаться, если захочешь. Я могу все ради этого пункта, Юнги. Я не хочу больше жить вдали от тебя, я никогда и не должен был даже пробовать.       — Замолчи! — Юнги налетел на него и схватил за рубашку. — Ради этого ты хотел стать мне ровней? Ради этого ты ушёл? Чтобы вернуться в мой дом как пёс и шут? Ради чего, Хоб-а, ради чего теперь это всё? Ты оставался всем для меня, лучшей частью меня самого, а теперь хочешь, чтобы я так унизил тебя и твои усилия? Я любил тебя любым: когда ты был человеком, когда оставил меня, когда я считал тебя предателем. Я хотел тебя себе любым, но не так. Не ломайся ради меня, я не вынесу.       — Но я никогда не стану тебе ровней. Так червяк, которому приделали крылья, никогда не станет бабочкой, вряд ли полетит. Я надеялся стать, но у меня опять не вышло. Я тот самый умный, которому досталась дурная голова. Даже сейчас, ты же сам видишь, до чего я готов опуститься, лишь бы… Чувствовать тебя так близко. Мне должно быть противно от самого себя, но так приятно чувствовать, какие у тебя холодные руки. Которые мне не суждено согреть.       Хосок всё равно сжал их, глядя в ответ устало и серьёзно. Он хотел бы развить свою мысль о бабочках, об искусственно созданных существах, которые не станут ровней даже людям, но не мог испортить момент этой близости ещё какими-то словами, которые могут не понравиться Юнги больше предыдущих.       Он уже был сломан, давно и непоправимо, никакие образы самодостаточного педанта не могли это достаточно хорошо скрыть. И он замолчал, сжимая холодные белые пальцы.       — Ты уже был бабочкой, когда я тебя встретил. — Юнги вздрогнул. — Самой яркой, самой выделяющейся. Я согревался от одного твоего присутствия и чувствовал себя живым благодаря тебе. Ты прав, мы никогда не будем ровней, ты всегда будешь лучше меня. Я так ненавидел твои чувства к ней, к Тэхёну. Они оба были похожи на тебя, такие же тёплые и живые, они всё равно забрали бы тебя. — Юнги понадобился всего шаг, чтобы ткнуться лбом Хосоку в подбородок.       Всего один шаг для болезненной честности. Никто никого не винит, все принимают причины и последствия, каждый учится с этим жить. Каждый прошёл свою точку невозврата, каждый сделал вывод, что готов терять, а что — нет.       — Я не хочу, чтобы ты спал на веранде.       — Тогда тебе придётся замораживать моё тело каждый вечер, чтобы оно не придумало вспомнить о том, какой ты бываешь горячий в постели. — Хосок это почти шептал, но даже так, тихо, всё равно серьёзно. — Наверное, я и правда был бабочкой, но потом сам себе отрезал крылья. Обратно их не пришить. Да и ты не бабочка, Юнги. Ты совершенная, природная драгоценность, ни одна крылатая мелочь не достойна такого. Даже самая яркая. Ты слишком великодушен ко мне. Ведь я столько лет помнил лишь часть случившегося, а всё равно ждал каждый день, что ты вызовешь меня и разорвёшь по частям, скинешь на самое дно и не посмотришь, как меня там затопчут. Да, я сам бы так не сделал, но хотел бы. Наказание — просто жить, как будто тебя и нет, оно гораздо хуже, в своей длительности. Оно тоже было моим собственным. Не твоим.       Он оставил одну руку между ними, а второй обнял усталую спину, продлевая момент.       Юнги почувствовал, как в груди расползается тёмное пятно.       — Мои уши сейчас лопнут, — отшутился он.       Кажется, белый демон тоже забыл, какими бывают слова Хосока, когда попадают в него. Юнги поднял свободную руку и потёр за мочку уха.       — Долгое время мне было достаточно знать, что ты жив. Теперь — нет. Я так великодушен, что хочу оставить тебя себе. Иначе, как я сам вспомню, что постель не превращается в сугроб, когда я там нахожусь?       Хосок прикрыл глаза, позволяя ощущениям проникнуть глубже, вдохнул неповторимый аромат, так ведь даже настоящие деревья не пахли. Запах Юнги можно было бы собирать в маленькие баночки и продавать как лекарство и афродизиак за огромные деньги, успех был бы невероятный.       — Я всегда мечтал заняться с тобой любовью в сугробе. И на рояле.       Кажется, он хотел сказать что-то другое, но ощущения и запахи сломали речевой аппарат, все буквы перепутались и сложились в что-то забытое и неприличное.       Юнги аж голову откинул, чтобы убедиться, Хосок не шутит. Посмотрел на него, мол, рояль? Серьёзно?       Несмотря на тесные и близкие отношения, они не могли афишировать их или дать кому-нибудь узнать.       На первых порах, наверно, тоже как Тэхён с Чонгуком не могли оторваться друг от друга, даже в самых приличных действиях. Но любовь, в полной мере любовь, расцветала только в спальне, на белоснежных прохладных простынях.       Аскетичная спальня стала интимным реликварием, хранящим все воспоминания, и Юнги так удивили слова Хосока. Если сугроб он мог устроить где угодно, то рояль был только тут.       Тёмное пятно в груди расползалось со скоростью света, Юнги показалось, что его плечи и рёбра теперь в его власти. Тыльную сторону шеи обдало теплом.       — Рояль… — хрипло повторил он.       — Ну да, — поздно было отшучиваться, открещиваться от своих слов. — Только представь, какая может получиться музыка?       При этом Хосок сжал бёдра Юнги в руках, двинулся вперёд, вжимаясь, его оглушило в тот же момент, хотя под ягодицами Юнги не было никаких клавиш.       — Это будет… — Юнги запнулся на собственных словах. — Какофония звуков.       Он толкнулся прямиком в руки Хосока, то ли в ответ на выпад его бёдер, то ли от неожиданности чувствовать его руки снова на своих.       — Рояль есть только здесь.       Глаза Юнги тоже затапливало, из светло-серых они приобретали оттенок грозовой тучи, а дыхание резко стало сладким, с более явным оттенком грушевого вина. Он подался вперёд, обе его руки нашли уши Хосока слишком заманчивой добычей.       — Разве это проблема? — тот вдохнул глубже, глотнул это дыхание, едва не простонав от сладости, разливающейся по гортани. — Здесь никого нет, никто не может нас слышать, даже та старуха, что постоянно торчит за дверью.       Все его слова говорили о том, что он собирается исполнить свою мечту сегодня, да и действия тоже — он подхватил Юнги в свои руки и усадил на тот самый рояль, повыше, на крышку, на неё же поставил ноги демона, разведя колени. Не спешил садиться в кресло перед ним, хотя очень хотелось проверить, сможет ли он играть и ласкать его ртом одновременно. Дотянется ли? Ну, когда-нибудь, в очень светлом и горячем будущем, не сегодня.       Юнги позволил посадить себя на рояль, провёл по плечам через рубашку, по груди и животу. Словно рукам тоже давал вспомнить Хосока.       Никто не говорил, что они прямо сейчас претворят в жизнь озвученную фантазию, Юнги усилием воли заставил глаза вернуться к обычному цвету и выровнял дыхание, которое оставалось сладким. Никто не мешал ему вспоминать, какой Хосок на ощупь, пусть и через одежду, одного его присутствия и молчаливого согласия хватит для шага вперёд.       Юнги притянул его за шею и остановился в паре миллиметров от столкновения губами. В этот момент нужно попадать как в воронку и полностью окунуться, Юнги облизал свои губы и прижался к губам Хосока. Он целовал неторопливо, будто они видятся каждый день и времени на двоих имеют с лихвой. Бледными пальцами Юнги зарылся в его волосы и тепло выдохнул в рот. Если вино имеет свойство становиться лучше с годами, настаиваться и раскрываться новыми оттенками вкусов, то губы Юнги были подобны вину.       Хосок удивлённо вздыхал в них, ощущая то, что совершенно точно не мог забыть, вместе с тем, что помнил. Всё это прицельно било по трезвости ума, как самый крепкий алкоголь, выключало сомнения и прошлые разногласия. Их губы могли говорить друг другу не самые приятные вещи, но, когда они встречались, случалось какое-то волшебство, иначе и сказать нельзя.       В этом поцелуе Хоби отращивал давно потерянные крылья, что тоже неудивительно, Юнги ведь мог сотворить бабочку практически из воздуха, а уж из Хосока снова сделать её не составляло никакого труда. Он прижался плотнее, поцелуй стал глубже и горячее, пальцы скользнули в белые волосы, сжали пряди, надавили на кожу головы, Хосок словно удерживал её, чтобы Юнги не смел закончить поцелуй раньше того, как Хосок поверит всем своим существом — это ему не снится. Не во сне Юнги целует его, целует так, как не бывает с теми, кто безразличен. Да, крылья отрастали с космической скоростью и превосходили предыдущие по размеру и яркости.       Юнги позволил рукам теплеть: ладони покалывало, узловатые пальцы нагревались от щёк. Он погладил их большими пальцами, снова оставляя свои отпечатки на коже, те невидимыми следами прокладывали маршрут к худой шее и ямочке между ключиц. Юнги целовал открыто, без ухищрений, не дразнил, проталкивал язык Хосоку в рот и его тоже вспоминал.       Ощущения словно жили сами по себе, они рождались так, как им положено, Юнги лишь мог принимать их, не управляя. Отчего они творили, что хотели.       — В этот раз мы не будем с этим спешить, — сказал он, восстанавливая сбившееся дыхание. Тихо, удерживая Хосока близко к себе, словно после этих слов тот может уйти и больше точно не вернуться.       Но они уже проходили момент с тем, как быстро оказались голыми и откровенно пожирающими друг друга. Теперь Юнги его хотел оттянуть. Хотя и не знал, насколько хватит его самого. Хосок вызывал в нём дикое возбуждение одним своим присутствием, и тяжелейшую тоску по всем тем ощущениям и эмоциям, что у них случались, когда одежда была лишней, а стены долго хранили их запахи.       Юнги расстегнул пару пуговиц на его рубашке, прижался к широкой груди прохладной щекой, та немедленно заныла от посягательства на источаемую прохладу, но узнав и тут, сменила гнев на милость — стала теплее. Юнги сросся с Хосоком так, словно хотел остановить его от ухода.       — Я забыл, как всё это делается. — Учёный глубоко дышал, скользя ладонями по шее и спине.       Остановиться было сложно, но он и сам предпочёл бы не спешить, самый тесный физический контакт с Юнги не был какой-то основной целью. Секс с ним был лишь проявлением любви, а не её основой. Вообще странно было бы даже думать о подобном в его случае — пять десятков лет никакого секса не существовало, до Юнги у него ещё были партнёры, после — уже никого. Никого другого просто не хотелось, как будто белый демон проклял его, но Хосок не мог расстраиваться или злиться за подобное, не болело об этом, болело о другом. Он пробовал, чтобы забыться, но стыдно вспомнить — чужое тело вызывало в нём если не отвращение, то полное равнодушие, а член вставал только от мыслей о Юнги, но он не брал их с собой в чужую постель, не мог, а потом и вовсе перестал даже пытаться туда попасть.       — Какие твои годы. — Юнги на его слова засмеялся, но поддевать больше не стал.       Рубашка всё также мешала, и с этим приходилось лишь мириться. Хотя кто бы говорил, белый демон сам ведь носил три слоя одежды.       — Кровать, Хоб-а, она в поместье только одна.       Это тоже можно было расценить как нетерпящее возражений, каких бы неудобств принести не сулило. Юнги махнул рукой у него за спиной, в сторону двери.       Старушенция в глубоком поклоне скрылась в темноте коридора. Пора накрывать на завтрак.       Затем поднял голову и притянул Хосока за рубашку для ещё одного поцелуя. Спать в сугробе не так холодно, если вас двое.       Хосок ничего не имел против одной кровати, всё же удобнее, чем на полу, но морозить, морозить Юнги его придётся, тело всё помнило и реагировало на белого демона неизменно воодушевлённо.       Ничего не изменилось, хотя казалось, что ничего не уцелело.