Баланс

      Хосок действительно занимался ведением беременности Тэхёна, не только её анализом, но и поддержкой состояния «матери», ведь никому ещё не помогало в подобном положении испытывать серьёзные потрясения. В целом, он делал это не впервые, только сейчас предпочёл бы не проводить параллелей и не вспоминать о предыдущем подобном случае лишний раз, дабы не портить самому себе настроение и тем более — Юнги, чьё присутствие ощущалось даже, когда рядом с ними его не было.       Тэхён очнулся в мягкой тёплой постели лишь спустя несколько недель, прекрасно себя чувствуя, Хосок и к этому приложил руку.       Бабочек вокруг уже не было, они украсили собой белые стены, красными пятнами охраняя их от повреждений и удерживая Тэхёна от бурных эмоций и поступков. Гораздо лучше в этом смысле помогало то, что Хосок вливал в его организм по венам; ничего вредоносного, просто сыворотка из вечных грибов и пушистого изумрудного мха, немного душистого вереска для лучшего усвоения природного успокоительного. Иногда не нужно было стирать воспоминания, достаточно заглушить боль, притупить страх и вселить уверенность, что всё это временно, всё это пройдёт, потом всё будет хорошо, с этим отлично справлялись те самые грибы, внушая даже немного весёлого настроения.       Хосок подумывал ввести и себе в кровь этот отвар, но ему нельзя было затуманивать своё сознание, пусть и безопасными для здоровья методами, он должен оставаться в трезвом уме.       Тэхён чувствовал себя блаженным ребёнком или любимым питомцем, выходил в сад, чтобы поиграть с солнечными зайчиками, которых выпускал, конечно же, Хосок. Тэхён ел, спал, спрашивал какие-то слишком глупые вещи, почему небо голубое, почему трава зелёная, получал какие-то сложные ответы, смысла которых не понимал, но засыпал снова с улыбкой на губах, потому что учёный не уходил от него до очередного погружения в сон, гладил по волосам, улыбался и что-то негромко напевал, убаюкивая.       Тэ очень легко засыпал, с удовольствием, а в каждом сне видел Чонгука, прижимался к нему и обещал, что родит ему самого прекрасного ребёнка на свете, даже не помнил, что ему придётся отдать его.       Каждый раз, возвращаясь в постель Юнги, Хосок терял улыбку где-то по пути, каждый раз едва слышно вздыхал, занимая свою половину и желая белому демону спокойного сна.       О Тэхёне он говорил только по делу, изо дня в день ничего не менялось, состояние было хорошим, волноваться не о чем. Плод развивался быстрее привычного, словно очень хотел вырасти и отделиться от тела своего родителя.       Когда-то Хосок собственноручно подкручивал генетическую структуру Тэхёна, чтобы его внешность была идеальной. В этот раз он не вмешивался, едва только увидев проекцию будущего ребёнка на мониторе, он понял — подкручивать там совершенно нечего, природа уже позаботилась обо всём сама.       В тот день Хоби пришёл к Юнги в необычный час, посреди дня, Тэхён в то время снова спал в обнимку с какой-то мягкой игрушкой.       — Посмотри.       На стол белого демона легла та самая проекция — молодой человек смотрел на демона очень внимательно и мог моргнуть с листа, волосы были серыми и мягкими даже на вид, а глаза меняли цвет, словно не могли определиться, какими же им всё-таки стать.       — При его темпах развития он станет таким через несколько лет после рождения. Ему нужна эта форма, он стремится к ней. Я, мягко говоря, удивлён. Куда он так торопится? Но быть ребёнком в общепринятом смысле он, кажется, совершенно не настроен.       Безусловно, существо, вынашиваемое Тэхёном, было настоящим демоном, иначе все эти чудеса были бы невозможны и даже губительны.       Юнги никогда так не всматривался ни в одну проекцию, рисунок или картину. Так детально и жадно. Демоническая сущность упивалась этим образом, гордилась им заблаговременно.       — В таком случае нужно тщательнее следить за состоянием Тэхёна, ребёнок… — повисла секундная пауза. —… Чимин может захотеть появиться на свет раньше срока, это убьёт Тэхёна и не даст ему получить все силы сполна. Если понадобиться моя кровь — бери хоть всю. Он должен выжить, Хоб-а, и получить всё, что ему причитается. Больше я от тебя ничего не прошу.       Юнги от обычной проекции чувствовал чудовищную силу, больше своей в несколько раз. Сердце его пепельного внука забилось недавно, а он уже знал, что тот способен перевернуть мир, превратить весь песок в сугробы или в груды камней. С пустыней и живущими за ней у белого демона были свои счёты.       — Я делаю всё возможное, — кивнул Хосок. — Мне жаль, что большего тебе от меня уже не нужно.       — По-моему, ты ясно дал понять, что я не в праве ничего от тебя хотеть. — На его последние слова демон бросил недовольный взгляд.       — Почему ты всё время расцениваешь мои действия так, как тебе удобно? — Хосок вздохнул, покачав головой, но разговору не суждено было продолжиться.       Левое запястье свело невидимым кольцом: Тэхён внезапно проснулся.       — Я вернусь, позже продолжим. — Хосок оставил Юнги наслаждаться проекцией и поспешил в другую комнату.       Юнги такому исходу не начавшегося разговора не удивился. Смотрел в спину уходящему без единой мысли в голове. Хотя нет, мысль была: он устал от такой беготни, устал от взаимных недо-объяснений и упрёков. Порочный круг нужно было разорвать, всю вину он собирался взять на себя. Освободить, наконец, их обоих от бремени в лице друг друга и общих воспоминаний.       Но сначала от воспоминаний нужно было освободить Чонгука. Его пока не пускали к Тэхёну. Юнги опасался, что, увидев его в состоянии некой бабочки без разума, искатель ни перед чем не остановится. Самым правильным было не дать ему увидеть, во что превратила Тэхёна беременность и заточение, а потом и вовсе стереть о нём всё. Юнги вдруг подумал, что возможно это будет самым гуманным поступком за всю его жизнь и рассмеялся в голос.       Ненавистная кошка прибыла рано утром в один из дождливых дней. Она морщилась и била хвостом себя по бёдрам. Юнги старался не показать свою неприязнь больше, чем того требовали приличия.       Городские кошки разительно отличались от диких, они не умели полностью уходить в одну из сущностей, оставаясь в ипостаси получеловека-полукошки. Нахальные, ничем не обременённые, многим они не нравились.       Старушенция провожала её в малый зал с присущим ей спокойствием, пока кошка шипела позади. Извечное противостояние оборотней и демонов не прекращалось нигде.       — Не могу сказать, что рад тебя видеть, — поздоровался Юнги. Перед ним стоял стол с кучей бумаг.       — Как жаль, что я не разочарована, — прошипела кошка.       — Я подготовил все отчёты от лабораторий. Здесь последние данные о выпущенных демонах.       — Ты знаешь, зачем я здесь. — Гата нетерпеливо отмахнулась хвостом.       —Тогда сделай это, чтобы я больше тебя не видел. — Юнги снял верхний халат. Чёрный, с белоснежными журавлями, бабочки подхватили его за плечи.       Кошка подошла ближе и расположила свой чемоданчик поверх его бумаг.       — Я получил из архивов анализ крови мальчишки, когда он был ещё жив. Моё присутствие в его сущности было небольшим ещё при жизни, пепел, как ты знаешь, лишь поверхностен.       — Если бы я не знала тебя, решила бы, что оправдываешься. — Гата задрала его рукав и оскалилась.       Юнги не удостоил её ответом.       Кошка выпустила острые когти и полоснула Юнги по руке. Из глубоких ран полилась кровь, которую она с медленным удовольствием собирала в какое-то большое количество пробирок.       — Вы научились работать с моей кровью, или ты решила убить меня в моём же доме? — Юнги поморщился от вида испачканной одежды.       Кошка лучезарно улыбнулась, сверкнув вертикальными зрачками.       — Мне доставляет особое наслаждение пускать тебе кровь.       Когда всё было сделано, а кровь очищена с одежды, Юнги оставил кошку на верную старушенцию, сам поспешил к Чонгуку.       Тот сидел на узкой кровати и смотрел пустым взглядом в стену.       — Ты не даёшь мне его увидеть, потому что его здесь нет? — спросил искатель, не оборачиваясь.       Юнги встал рядом.       — Он не готов с тобой встретиться.       — Почему? — Чонгук задавал этот вопрос из раза в раз, с каждым приходом демона, не надеясь на новый ответ.       — Ему нужно побыть одному.       Сначала Чонгук думал, что Тэхён забыл о нём. Разлюбил или расхотел быть с ним. Вернулся к Сокджину и счастлив там, где привык быть; там, где живут также, как сам Тэхён. Чонгук гнал эти мысли от себя, отвлекался на упражнения, свитки, еду, на что угодно, за что мог сознательно уцепиться. Огонь угасал в нём, уступал место глубокой воде, она затапливала Чонгука, не давала жизни прорваться сквозь толщу.       Юнги видел это изо дня в день, сегодня решил, что даже его демоническая сущность не настолько жестока. Чонгука нужно было отпустить в нормальный мир, иначе он мог просто захлебнуться в самом себе.       Юнги вернулся в большой зал, в скромном комоде из хурмы лежал футляр скрипки. Для нового смычка не было времени, а вот на поиск нот ушёл добрый час. На самом деле, он помнил мелодию забытья, но так часто играл её себе в укороченном варианте, что боялся ошибиться и не стереть из памяти Чонгука всю боль, а частично притупить её. Стоило порепетировать тут, где никто не услышит. Хотя, услышь её кто угодно, она не возымеет эффект, если демон не захочет.       А с Тэхёном начались проблемы. На пятой неделе своей беременности уже с довольно округлившимся животом он перестал воспринимать успокоительное и без конца стал плакать, даже во сне хныкал, отказывался есть и разговаривать, потому что (Хосоку удалось кое-как это выяснить) Чонгук его бросил. Видимо, там же во сне, где Тэхён потерялся больше, чем в реальности, застрял и никак не хотел возвращаться.       Хосоку пришлось накачать его изрядной дозой уже серьёзных лекарств, войдя в спальню к Юнги он сразу сообщил об этом. — Я не знаю, будет ли правильно привести к нему Чонгука, но, если так и дальше пойдёт, кого-то мы точно потеряем. Он же ещё жив? Он не знает обо всём, что происходит? Тэхён так воет о нём, думаю, ты слышал. Твоя кровь может помочь, но Тэхёна нельзя держать в забытьи до самых родов, у него не будет на них сил.       Он расстегнул белую рубашку, ещё влажную от бесконечных слёз, отправил её в корзину для грязного белья лёгким движением руки.       — И возвращаясь к тому, на чём мы остановились, Юнги. На основании чего ты сделал вывод, что больше не нужен мне? Может из-за того, что я прихожу спать к тебе каждую ночь? Может, потому что я слежу за твоим внуком? Или потому, что я не убил Тэхёна вместе с ним, когда он так просил? Где я снова оступился?       — Ты носился с ним, как курица с яйцом, потому Чонгука к нему не пустили. Он здесь в поместье. — Юнги слушал в пол-уха, больше занятый размышлениями о чём-то поважней, чем Тэхён или Чонгук. — Я думаю, лучше стереть ему память и отправить домой. Он не выдержит ещё неделю.       Юнги вдруг очнулся от своих мыслей и посмотрел на собеседника.       — Он не выживет, Хосок. Я должен стереть ему память и вернуть в нормальную жизнь.       Юнги заботила жизнь Чонгука больше, чем Тэхёна. Да и Тэхёна Хосок мог спасти. Искусственная поддержка организма, в итоге, кесарево сечение — неплохой исход при любом раскладе. Чонгука искусственно поддерживать не выйдет.       — Пожалуйста, — выдохнул Юнги. — Давай прекратим это? Мы разные, годы врозь показывают насколько. Мы никогда не примиримся с другой частью друг друга и никогда не поймём. Нужно отпустить то, что не имеет будущего.       Весь организм пронзило такой болью, словно слова Юнги разрубили Хосока на множество кусков.       Он даже не смог дойти до кровати.       — Хорошо, если ты так решил, хорошо. Отвратительно для меня. Но для тебя — хорошо, Юнги. Если тебе так будет проще. Что по поводу Чонгука, мне нечего посоветовать. Если ты считаешь, что так будет правильно, твоё право. Вероятно, Тэхёну станет легче. Прошу меня извинить, но… я не знаю, способен ли я продолжать всё это в таком случае. Мне и так крайне сложно. Я оставлю запас лекарств и инструкции. Надеюсь, ты найдёшь то, что искал. Надеюсь, ты забудешь меня навсегда. Мне нужна новая рубашка… М, мне нужна очень красивая рубашка…       — Это ни черта не проще! — разозлился Юнги. — Хватит считать, будто тебе одному это всё было нужно. Хватит быть страдальцем! Ни ты, ни я не можем принять друг друга, глупо сейчас считать, что виноват кто-то один. Мы пытались, у нас ничего не выходит.       Он старался собрать всю боль, чтобы заглушить, она отказывалась собираться в одном месте и разливалась там, где ей заблагорассудится — везде.       — Ладно, — признал он её существование. — Я единственный монстр и всё — моя вина. Прости меня, я виноват.       Юнги вздрогнул. Вот уже несколько тысячелетий он не говорил таких слов, не извинялся. От искренности сказанного прошило ударом молнии.       — Ты определись, виноват ты один или мы оба. — Хосок почти улыбнулся, очень светло, хоть и устало. — Мы пытались, я готов пытаться дальше. Но это мучает тебя, я тебя мучаю, Юнги. Я не держу на тебя зла, я не могу. Если бы ты был монстром, я бы никогда не полюбил тебя. Отдай мне всю свою боль, я заберу её с собой.       Юнги развернулся к саду, где вечерняя прохлада обнимала пушистые цветки. Если отринуть то, что он пытался думать за двоих, то выходило ещё безобразнее, но Хосок был вправе знать.       — Я один виноват, сойдёмся на этом. Я не понимаю твоих намерений или поступков, не могу дать понять свои. Хотя, по большому счёту, они и так понятны. Жизнь Тэхёна не имела для меня никакой важности ни тогда, ни сейчас. И меня раздражает, что он встаёт в наших отношениях ключевым звеном. Он жив только потому, что ты никогда не простишь мне его смерть. Он не виноват в том, кто он есть, как и я в том, кто я есть.       Юнги замолчал, глядя на неувядающие цветки груши, а Хосок покачал головой.       — Никто не виноват, но виноваты все. И ты, и я, и Тэхён, и даже Чонгук, наверное. Погоди секунду, трудно дышать.       Пришлось сделать паузу, глядя ему в спину.       — Я никогда не ставил Тэхёна между мной и тобой. Я всего лишь дал ему возможность прожить эту жизнь. Если он мешает тебе настолько, убей его после рождения Чимина. Чонгуку ты сотрёшь память. Если явится какой-нибудь Сокджин, его тоже убьёшь. Всё просто, Юнги. Не надо на меня оглядываться. Не надо пытаться быть более милосердным, чем ты есть, и мучиться из-за этого. Если ты хочешь убивать — убивай, когда-то тебя ничего не останавливало. Если твоя сущность чего-то просит — делай это. Будь собой, Юнги. Я люблю тебя не за то, кем ты хочешь быть, и любая кровь на твоих руках этого не изменит.       Юнги устало вздохнул. Кажется, они действительно никогда не придут к пониманию.       — Я не милосерднее, чем я есть. И я не заставляю себя, даже ради тебя. Я могу это сделать и хочу, поэтому делаю. Не стоит считать меня жертвой, я не настолько безволен перед тобой. Я лишь хотел, чтобы ни Тэхён, ни Чонгук, никто либо другой не стали значимыми для нас. Тэхён не мешает мне, моё отношение к нему мешает тебе. Я люблю тебя, любил все эти годы, но одной любви мало, как оказалось.       — Я не называл тебя жертвой и не считаю тебя таковым. Твоё отношение к Тэхёну меня не волнует. Твоё состояние меня волнует гораздо больше, Юнги. Скажи мне, мне уйти? Ответь мне честно, уйти мне сейчас или позволить тебе ещё помучиться?       — Услышь меня! — Голос Юнги звенел холодом. — Я не мучаюсь. Я не понимаю твоих поступков, которые ты не собираешься мне разъяснять.       — Какие именно поступки я должен объяснить? — Странно было вот так стоять за его спиной, полураздетым, и готовым продолжать этот бесконечный разговор. Но Хосок стоял. — Давай по пунктам, разберемся досконально.       — Ты сказал, что больше не потревожишь, и продолжаешь спать в моей кровати. Разграничил общение со мной, кроме состояния Тэхёна. Какие выводы я должен делать?       — Его появление в поместье — серьёзное нарушение твоего уклада жизни, ко всему прочему тебе и без него хватает проблем со всякими кошками. Если я начну тревожить тебя кроме как не по делу, ты перестанешь спокойно засыпать, хотя ты и так ужасно беспокойно это делаешь. Каждую ночь ворочаешься и дёргаешься. Я сплю с тобой рядом, потому что я уже достаточно много ночей провёл без тебя, я хочу хоть где-то быть с тобой рядом, когда могу оставить Тэхёна в состоянии покоя. Какие выводы ты сделал?       Юнги протянул руку и в неё опустился красно-розовый цветок.       — Самые простые: ты в обиде на меня за неродительское отношение к мальчишке. Не подумал, что ты печёшься обо мне, как о беспомощном. Но это моя вина, раз я не смог показать, что ты важнее любых обстоятельств и не причиняешь неудобств.       — Не утрируй, я не считаю тебя беспомощным. Я знаю, насколько тяжело ты переносишь любые драмы. Я хотел бы, чтобы ты взглянул на Тэхёна иначе. Но это моё идиотское желание, я позволил ему просочиться наружу, я не должен был этого делать. Мне тяжело справляться и работать в такой ситуации, но я не жалуюсь, ты же видишь, я справляюсь. С чем я не могу справиться, так это с твоим отказом от меня.       — Прямо сейчас я хочу ударить тебя за твою жертвенность и молчание. — Юнги выпустил цветок из ладони, тот сделал круг в воздухе и опустился Хосоку на плечо. — А ещё ты голый, и это мешает мне связно думать.       — Извини, я не успел одеться. — Тот повернул голову к цветку и прикрыл глаза, прислушиваясь к запаху. — Да, пожалуй, красная рубашка подойдёт.       В шкафу здесь у Хосока были только белые, но красный цветок поверх мог это скрасить.       — Так лучше? — спросил он, застегнув все пуговицы и устроив цветок в петлице.       — Нет. — Юнги пожал плечами. Но когда это было проблемой. Лёгкий ветерок потрепал волосы обоих.       — Если я… Если отпущу обоих, тебе станет легче?       — Кого именно?       — Чонгука и Тэхёна.       — Почему мне должно стать легче, если ты их отпустишь?       — Я не знаю, что могу сделать ещё.       — Чтобы мне стало легче? — Рубашка была идеально выглаженной, но Хосок всё равно разгладил ткань ладонями на самом себе. — Не знаю. Поцеловать меня, может просто обнять, может ещё что-нибудь. Сделать что-то от себя в мой адрес. Можно даже просто смотреть на меня подольше, не отворачиваться. Тэхён с Чонгуком не имеют к этому никакого отношения. Я уже говорил, что мне плевать на всех, кроме тебя. Я скажу ещё раз. Я могу чувствовать лишнее, я разучусь, я обещаю.       — Я могу не сдержаться, если буду смотреть на тебя дольше. — Юнги прикусил щёку изнутри. — Не могу спокойно спать, потому что знаю, каким чутким ты можешь быть, грубым и нежным одновременно. Мне страшно неудобно, потому что кровать слишком большая и слишком маленькая. Я помню, как ты чувствуешься у меня на языке, как твои пальцы зарываются в волосы. Помню, как крепко могут держать твои руки. Я зависим от тебя и твоего тела, но не хочу, чтобы секс был основным, что нас связывает.       — Хорошо, не смотри, не целуй и не обнимай, — легко кивнул Хосок. — Давай найдём что-нибудь другое. Давай поговорим о том, что поможет тебе? Ну, кроме скорого рождения Чимина, конечно. Что я сейчас могу сделать?       Юнги обернулся и растерянно посмотрел на него.       — Кажется, кроме секса мы ничего не умеем друг с другом, — подытожил он. Нервный смешок сорвался и растаял между ними. — Ты никогда не срываешься на меня, многое терпишь, держишь лицо, когда как я отказываю тебе в самом малом. — Юнги словно только сейчас понимал в каком кошмарном положении их отношения. — Из-за твоей терпимости я не понимаю, насколько тебе больно.       Он наконец сказал это, словно признать, что причиняешь боль тому, кого любишь, было апогеем бесконечных разговоров.       — Отвратительный характер, да? — Хосок усмехнулся. — Я не могу даже оправдаться ничем.       — Отвратительный, — согласился Юнги.       Теперь он наступал на Хосока, как хищник, которых недолюбливал. Демоническая сущность проступала явственней, Юнги рыкнул.       — Ты не даёшь мне узнать себя. Хочешь меня всего без прикрас, а себя не даёшь. Миришься с любой несправедливостью. — Демон словно смотрел с другого, не заметного ранее угла. Встал к нему вплотную. — Может, я хочу, чтобы ты сорвался на меня? Хочу, чтобы сказал, от чего тебе больно. Даже не думай повторять, что больно, когда я отказываюсь от тебя, — Юнги говорил ему в лицо, руки мяли идеальную рубашку.       — А если мне больно только поэтому, я должен придумывать что-то, лишь бы удовлетворить твоё желание? — Хосок стоял недвижимый, но с интересом разглядывал перемену настроения Юнги. — Можно я не буду? За что мне срываться на тебя? В каком ключе мне нужно сорваться? Вот так? — Он приподнял руки и взялся за полы его халата, сжал их хоть и крепко, но как-то осторожно. — Меня достало выяснять с тобой отношения, Юнги. Меня достало слышать твоё «мы не подходим друг другу», «между нами ничего нет, кроме секса». Ты вбил себе это в голову и тащишься от этого, я не понимаю, зачем, но не могу с этим ничего поделать. Меня достало, что я тебя не устраиваю. Так пойдёт?       — А меня достало, что тебя устраивает жить наполовину. Только не надо про «не устраивает». Кажется, мне одному нужно искать причины, почему мы существуем рядом, как посторонние, и разговариваем только по рабочим моментам, — Юнги говорил отрешённо. — Не надо ничего выдумывать, я понял, что тебя устраивает просто жить по соседству.       — Нет, меня не устраивает, — упрямо сказал Хосок, удерживая его. — Посторонние столько не ругаются. Соседи не мечтают друг друга поцеловать. Юнги, я… Я правда так сильно не устраиваю тебя таким? Ну что мне ещё сделать, чтобы изменить это? У меня достаточно причин, чтобы быть с тобой уступчивым. Таким я тебе не нужен, я понял. Но сейчас, когда я сказал, что именно меня не устраивает, ты тут же пошёл на попятную и не принял это. И снова отталкиваешь меня. Я чертовски растерян, Юнги. Я всегда с тобой так растерян…       — Если это единственное, что тебе не нравится… — Юнги прижался к его губам, удерживая своими, —… Я тебя услышал.       Он неторопливо расстегнул его пуговицы, выкинул цветок обратно в сад, сдёрнул с плеч рубашку и подтолкнул вперёд к кровати.       — Пойдём спать, я устал. — Юнги и свой халат снял, оставшись в одних нижних штанах.       Стена закрылась наполовину, оставив сверху проём, через который в комнату поступал свежий воздух и лунный свет. Ночники можно было выключить и забраться под одеяло.       — Ты так и не ответил, — вздохнул Хосок, наблюдая за его перемещениями, усевшись на край кровати. — Ну ладно, давай спать.       — Ты устраиваешь меня любым. Не нужно ничего менять. Я не буду начинать никаких болезненных разговоров, — Юнги покачал головой.       Последний светильник погас, позволяя только лунному свету быть единственным источником. Юнги собрал немного в колбу и поставил её на комод. К утру тот рассеется сам по себе, ночью — будет красиво переливаться в тёмном углу. Халат был откинут на дверцу шкафа, Юнги шагнул к кровати и забрался на свою сторону.       — Я понял, ты устал, больше не тревожу. — Хосок лёг на свою часть, слегка придвинулся, лишь на мгновение, коснулся горячими губами белого плеча. — Спокойной ночи, Юнги.       Сам он не спал уже несколько недель, если не больше, лежал с закрытыми глазами, словно страж покоя, не только для Юнги, но и Тэхёна, да всего этого бумажного поместья.       Сегодня было особенно тяжело, собственное дыхание казалось слишком громким и неправильным, не подходящим ни этому месту, ни самому себе. Хосок старался не ворочаться и дышал как можно тише. Когда левую руку уже привычно свело, он почти обрадовался, поднимаясь с постели в полумраке, накинул халат и вышел к Тэхёну, от его воя дохли даже бабочки.       Юнги перевернулся на другой бок и теперь заснул по-настоящему.