Перерыв: Бенни Уоттс

Это было, мягко говоря, мрачно. Ава провела большую часть месяца в своей квартире: курила, почти ничего не ела, не спала и вообще ничего не чувствовала. Шатенка никогда не считала себя подавленной. Она никогда даже не думала о себе как о психически больном человеке, но когда часы превратились в дни, её поразил факт, что ей нужна помощь психолога. И это было именно тем, в чём она нуждалась уже давно. Ава никогда не предполагала, что может испытывать такую сильную ненависть к игре. В ней было столько злобы к миру, который укоренился в её отце. Столько обиды на себя за то, что она оттолкнула от себя всех, кого когда-либо любила и кто любил её. Ава игнорировала каждый телефонный звонок, который поступал, боясь, что это будет не Бенни. Она скучала по нему. Больше, чем скучала по отцу, и эта мысль сначала испугала её сильнее, чем в первый раз, когда она села за шахматную доску. Ава не чувствовала, что память об отце преследует её, но не могла отрицать, что постоянно ощущает его присутствие рядом с собой. Его ауру, его дух, его остроумие, – она чувствовала это, когда спала целыми днями в постели. Иногда она заставляла себя спуститься вниз, к почтовому ящику, чтобы проверить почту, а затем вернуться обратно в квартиру, хотя знала, что ничего не получит. Так продолжалось до самого турнира в Чикаго. В почтовом ящике лежало одно письмо – запечатанное в бежевый конверт, с восковой печатью. Ава пристально смотрела на него, сидя на полу у пожарной лестницы, с зажжённой сигаретой в руке. Она уже собиралась открыть его, когда зазвонил телефон. Ава не сводила с него глаз, когда её охватило ненасытное желание поднять трубку. Звонить ей перестали ещё после первой недели. Она думала, что, скорее всего, это из-за того, что друзья узнали о случившемся. Ава была уверена, что теперь они будут ненавидеть её, воспринимать по-другому. Она не протягивала руку помощи и не принимала её в ответ. Так было проще, таков был её менталитет. Этот грёбаный менталитет был частью Авы и буквально кричал, чтобы она не брала трубку. Но девушка игнорировала его так долго, как только могла, пока наконец пальцы не сжались на трубке и не поднесли её к уху. — Ава, — выдохнула Бет. — Я уже думала, что ты умерла. Мы все так думали, — ошеломляющее тепло распространилось по всему телу Авы. Прошло так много времени с тех пор, как она чувствовала его в последний раз. И всё, что оно сделало, – напомнило ей, насколько сильно она всё испортила. Ава вздохнула, выдыхая при этом сигаретный дым. — Как видишь, не умерла, — сказала она. — Что ты делаешь, Ава? — спросила Бет, и её голос внезапно стал резче. — Ха, это хороший вопрос, — ответила Парк. — С тобой всё в порядке? А в порядке ли она? Этих слов было достаточно, чтобы Ава окончательно сломалась. Она опустила голову от стыда и неудержимо затряслась. Девушка ненавидела чувствовать себя такой уязвимой, такой незащищённой, но она знала, что однажды ей нужно будет отпустить это. Ей нужно будет подняться. — Я чёртова дура, Бет, — выдохнула она. — Это из-за Бенни? — тихо спросила Хармон. Одного упоминания его имени оказалось достаточно, чтобы заставить её всхлипнуть. Это лишь подтвердило то, что они всё знали. Может быть, не все детали, но знали, что что-то произошло. — Отчасти... Но, я думаю, что это касается и меня. Я была такой мерзкой с ним. Я вспоминаю то, что сказала ему, и не понимаю, как это оправдать. — У меня был похожий опыт с ним, — начала Бет, и Ава вслушивалась в каждое её слово. — После того как я проиграла в Париже, он попросил меня приехать к нему, чтобы помочь. Я отвергла его. И всё потому, что чертовски хотела выпить. Он сказал, чтобы я ему больше не звонила, — призналась она с отвращением к самой себе. — А через несколько месяцев именно он позвонил мне в Россию – утром, перед игрой с Борговым. Шатенка пыталась понять, к чему она ведёт. Есть ли в её рассказе смысл. — Ава, когда Бенни видит нереализованный потенциал, он взрывается. Я не думаю, что тут дело в чём-то более глубоком. Мне кажется, дело в том, что он видит, на что ты способна, когда ты сама этого не замечаешь. Ава слушала её и наконец начала понемногу понимать. Точно так же Бенни никогда не возражал против того, чтобы проигрывать ей. Напротив, он хотел, чтобы она сама осознала свои способности, чтобы знала, насколько она хороша. Но Ава не могла отстраниться от образа отца, она не могла игнорировать тот факт, что не любит себя. Как бы она смогла полностью принять чью-то любовь, если не была способна полюбить себя? И именно тогда её осенило. Дело было не только в чувствах, доверии, любви. Дело было в том, что Бенни видел то, в чём она никогда не хотела себе признаваться: она была лучшей шахматисткой, чем её отец. — Где ты находишься? — резко спросила девушка Бет. — В Чикаго. Только что приехала. Я видела твоё имя в брошюре. Самолёт Бенни только что вылетел из аэропорта. Авой вдруг овладела идея. Может быть, она сыграет. Может быть, это всё решит – с самой собой и с тем, что она чувствует внутри. С Бенни. С тем, как она поступила с ним. Однако эта мысль тут же показалась ей глупой. Она вспомнила о другом: об отце, его имени, его наследии. Она всегда ненавидела эту игру, потому что знала – если бы начала играть, все бы думали о нём. И, вероятно, всё равно будут думать о нём, если она выйдет играть сейчас. В то время как одна часть Авы хотела почтить его память, другая говорила, что это неправильно. Шахматы были его игрой, его жизнью, его миром. Она не могла растоптать это. Ава бы так не поступила. — Ты собираешься играть? — оптимистично спросила Бет. — Я могу заказать тебе билет на самолёт на ближайший рейс... — Бет, — прервала её Ава с печальной окончательностью. — Удачи тебе завтра на игре. Она повесила трубку прежде, чем Хармон успела что-то сказать, слишком боясь снова разбить кому-то сердце. Ава закурила ещё одну сигарету и почувствовала, как сжимается грудь. Несмотря на понимание, она всё равно не будет играть. Ава не могла так поступить с отцом после всего, чего он достиг. Она не могла внезапно стать столь же талантливой – если не лучшей – шахматисткой. Это было бы похоже на обесценивание его побед, его партий, его памяти. Это было не так просто, как войти в шахматный клуб «‎Колумбия»‎ и сесть за доску. Не так просто, как прошлые игры с Бенни. Как бы Аве ни хотелось доказать ему, кто она есть, она не знала, как это сделать. И у неё было такое чувство, что Бенни больше никогда не захочет её видеть. «‎Надеюсь, ты будешь счастлива, Ава»‎. Как она могла быть счастлива, если в её жизни не было Бенни? Ава вдохнула дым, когда её взгляд наткнулся на письмо, лежащее у неё на коленях. Она шмыгнула носом, вытирая слёзы, когда ком в горле наконец отступил. Шатенка сорвала печать, доставая два листка бумаги, один из которых был сложен. Ава посмотрела на первое письмо – и сигарета выпала изо рта, когда она пробежала глазами по строкам. Письмо было от адвоката семьи Парк. Он писал, что в конверте находится письмо от её отца, адресованное ей. У него были чёткие инструкции: отправить его через шесть месяцев после смерти, предполагая, что спустя время оно не будет таким болезненным. Ава почти рассердилась при мысли о том, что её отец специально оставил своему адвокату правила отправки письма. Сколько бы времени ни прошло, даже после её окончательного принятия в доме Мод, мысли о нём всегда будут причинять боль. Ава затаила дыхание, когда её руки задрожали, сжимая письмо. Она думала о том, чтобы не читать его, но не могла не прочесть последние слова, адресованные ей. Ава пыталась представить, что именно он написал, хотела ещё раз услышать его голос, увидеть почерк и вспомнить. Она хотела его запомнить. Ава медленно развернула письмо, заставляя себя дышать, глядя на листок бумаги. Оно было датировано 1962 годом – примерно тем временем, когда она переехала из семейного дома. Девушка наконец перевела взгляд на верхнюю часть листка, готовая прочитать то, что он написал. «‎Моя девочка. Должен признать, я боюсь сказать тебе это в лицо. Не потому, что это оскорбительно – я просто боюсь, что напугаю тебя. Прости меня за то, что я пишу это так. Я надеюсь, что к тому времени, когда ты получишь это письмо, мы уже поговорим об этом вместе, но если нет, то я предлагаю тебе вот что, моя дорогая. Однажды, когда ты была ещё маленькой, ты подсказала мне шахматный ход. До сих пор я не придавал этому значения. Это был единственный раз, когда ты заговорила со мной о шахматах. Я заметил, что ты прочитала все мои книги, журналы, газеты, и мне всегда было интересно – знала ли ты шахматы так, как знал их я, или, возможно, даже лучше? Честно говоря, я уверен, что ты прекрасно знаешь правила этой игры, но думаю, что ты не любишь этот мир. Мне жаль, что я окружил тебя им с такого юного возраста. Я беспокоюсь, что это лишило тебя детства, и я никогда себе этого не прощу. У меня всегда было чувство, что ты играешь в эту игру невидимо – мысленно, в тени, так, что ни я, ни твоя мать не могли этого увидеть. Но однажды я хочу это увидеть. Я хочу сесть напротив своей дочери и посмотреть, как она поставит своему старику шах и мат. На этом всё. Прощай, моя девочка»‎. Ава уронила письмо на пол. Она не плакала, не рыдала, не билась в истерике, но чувствовала, как каждая косточка в её теле будто застыла. Он знал. Он чувствовал это. Её знания и интерес к игре. Он видел, как она читает, учится, прогрессирует, отвергает шахматы. Он всё это видел. Ава не понимала, плакать ей или кричать, поэтому вместо этого рассмеялась. Это не было истерично – скорее радостно. Это были годы непонимания, когда она загоняла себя так далеко в угол, что думала, будто никогда оттуда не выберется. Это была боль и обида, которые наконец начинали отпускать. Она поднялась, сжимая письмо так крепко, что оно смялось в её ладони. Теперь Ава могла видеть больше, чем просто квартиру вокруг себя. Она могла слышать шелест листьев снаружи. Она могла чувствовать шорох шахматной фигуры, скользящей по доске к своему следующему месту. Ава никогда раньше не была свободна – она просто была отвлечена. Но это... Его слова, его признание, его явное восхищение собственной дочерью и время, которое Ава потратила, пытаясь скрыть эту часть себя от единственного человека, который мог бы понять её... Ава воспринимала это как разрешение играть в его игру. Не для того, чтобы закончить то, что он начал, – нет. Для того чтобы развиваться. Расти на собственных условиях, со своим стилем. Следовать за такими, как он, Морфи, Алёхин, Уоттс и Хармон. Играть в игру, в которой, как Ава понимала, она была хороша. Ава точно знала, что ей нужно делать – так же ясно, как знала историю, которая разворачивалась в её голове всякий раз, когда она садилась за шахматную доску. Девушка зажмурилась и представила себя одну за шахматным столом. В поле зрения появился молодой человек с мудрыми глазами и острым умом. Её отец сидел напротив, держа руку над часами, и улыбался ей. Его эмоции будто говорили, что он ждал этого момента с тех пор, как ей исполнилось восемнадцать лет. Ава смотрела на него с дрожащей улыбкой. Она хотела показать ему, на что способна. Хотела доказать, что всё, чему она научилась, было благодаря ему. — Готова? — спросил он. Ава сжала пальцами корону своего короля, словно вдохнув в него жизнь, и посмотрела прямо в глаза напротив. — Давай поиграем.