Не забудешь

Братишкин оглядывается, нервно ёрзает на сидении и облизывает губы. Хесус едва сдерживает смех, бросая на него взгляды, сам-то расслабленно закидывает ногу на ногу и глядит на дорогу в лобовое окно. — Знаешь, получить сообщение: «Жди, скоро буду» без, блять, хоть каких-то объяснений, а потом ещё и просто номер такси, пиздец как загадочно. — заявляет Вова, который всю дорогу сгорает от любопытства, но добиться каких-то ответов не может. — Всё увидишь. — пожимая плечами, отвечает Хесус и еле сдерживает улыбку. — Я… Сука, ладно, вот я тебя в следующий раз похищу, отвезу на заброшку и… — Трахнешь? — Убью! — резко вскрикивает Братишкин и краснеет до самых ушей, а от его крика даже водитель вздрагивает, хотя успешно полностью игнорировал их до этого. — Еблан. Ещё минуты три у Вовы получается посидеть молча, а потом он снова поворачивается к Хесу и дёргает его за рукав. — Ну скажи! Хес… Хес… — придурок едва мурчать умоляюще не начинает, двигаясь к нему ближе. — Будь у тебя мозги, уже бы давно загуглил адрес. — фыркает Хесус, кивая на навигатор водителя висящий прямо перед ними. — Я же не завязал тебе глаза. — А я хочу, чтобы ты мне сказал. Сам. Я не стану жульничать. — То есть то, что ты делаешь не жульничество? Делаешь такой голос… — Какой? Хес бросает взгляд на таксиста, но тот сосредоточен на дороге и тактично продолжает игнорировать их, Хесус точно оставит ему больше чаевых, чем обычно, к Братишкину он наклоняется ещё ближе и нежно чмокает в губы. — Что хочется так сделать. — Хес! Скажи, ты совсем еблан?! — возмущается Вова, отскакивая от него к двери, будь он котом, у него бы уже вся шерсть дыбом встала. Хесус только ухмыляется довольно, а они тем временем доезжают до места. Братишкин выскакивает из машины, как ошпаренный, щёки всё ещё красные, но он застывает, неверяще смотря на вывеску заведения, в которое они приехали. — Это?.. — Да. — подтверждает Хесус на его невысказанный вопрос. — Нет, серьёзно, ты сейчас не рофлишь, и мы не пойдём в какую-нибудь очередную дрочильню, а зайдём сюда, чтобы погладить киску? — с горящим взглядом и вцепившись Хесу в запястье, уточняет Братишкин. — Какой же ты… Ебантяй, Вов, я в ахуе. Так опошлить котокафе ещё нужно постараться. — Хес качает головой, но Вова так нетерпеливо топчется на месте, что он решает больше не тянуть и зайти уже. Братишкин сверкает глазами, лыбится во весь рот, вот-вот лицо треснет, радуется совсем как ребёнок, и у Хеса теплеет в груди, и хочется его обнять, уткнуться носом в макушку, чтобы впитать хоть немного этого счастья. — О, блять, какие они… Ушки, хвостики, пушистые бока. — бормочет Вова, еле держится, чтобы не рвануть в котячью кучу, собравшуюся на лежанке. — Только смотри, не тискай их и не хватай. — предупреждает Хесус, уже готовый схватить его за руку. — Я же не еблан, я знаю. — Братишкин садится на корточки и тянет руку к каждому проходящему мимо коту, а одного ему даже удаётся погладить по спинке, и тот ему мурчит. — Смотри какой, красавчик. Их отвлекает подошедший администратор, пока Хесус подтверждал их бронь, Вова уже облюбовал себе столик у окна рядом с деревом-когтеточкой, где тусуются сразу пять котов. Хес предлагает ему чай и вкусняшки, и тот на всё соглашается, потому что всё его внимание приковано к суперстатной белой кошке, устроившейся рядом с его головой на подоконнике. — Бля, как же тут охуенно. — спустя полчаса игр и поглаживаний котов сообщает Братишкин, отпивая свой остывший чай. Хес улыбается в свою ладошку и совсем смеяться начинает, когда к Вове на коленки запрыгивает кот, а тот от этого расплывается счастливой лужей. — Ты видел? Он сам ко мне на колени захотел. — восторженно говорит Братишкин и гладит свернувшегося клубком кота. — Это ты, Хес. — С чего бы? — фыркает Хесус, ревностно защищая белую часть своих штанов от чёрных котов, а чёрную от белых, поэтому постоянно с подозрением оглядываясь. — Такой же охуевший и пиздец красивый с надменной мордой. — Попизди, я вообще не такой, я добрый, милый, понимающий, но красивый это да, конечно. — Сука! Хес подхватывает его смех и ловит взглядом каждую ямочку на его щеках и блеск в глазах. — Почему мы пришли сюда? — вдруг спрашивает Вова, не сводя взгляда от пушистого наглеца, что с его колен никуда не собирается. — Ты ведь хотел ходить на свидания. — напоминает Хесус, но взгляд отводит, смутившись. — Оу… Хе-ес… — Вова растекается по столу и тянет к нему руки. — Ну что? — Я не могу сейчас залезть под стол и отсосать тебе. — Какой же ты дурак. — фыркает Хес, сплетая свои пальцы с его. — Конечно не можешь, у тебя котик на коленях. — Спасибо, мне тут очень нравится. — Я рад. — Я правда хочу поцеловать тебя прямо сейчас. Хесус закатывает глаза, сильнее сжимает его ладони и чмокает воздух, Вова чмокает воздух в ответ и утыкается в стол лицом от переполняющего кринжа. — Кот, кстати, ушёл, потому что я зажал его. — глухо сообщает Братишкин и поднимает голову. — Нас слишком легко увидеть. — настаивает Хес, они и так уже держатся за руки и это странно. — Ну вот… А если бы кто-то из нас был девчонкой, то можно было? — Нельзя. — Э?! Почему? — возмущённо спрашивает Вова, выпрямляясь, но тянет за собой его руки на середину стола. — На глазах у всех? — Хесус качает головой. — Это личное, я не хочу выставлять это напоказ. — Я даже не знаю, мне умиляться как это мило или возмущаться, что ты как будто меня стыдишься. Но ты прав, я тоже не хочу тыкать этим всем в лицо. — Я не стыжусь. Вон та администраторша пялится на нас уже пиздец сколько, а мне плевать. Братишкин мотает башкой, пытаясь понять о ком он говорит, а, перехватив чужой взгляд, недовольно кривится и выпячивает нижнюю губу. — Хес, а заведём кота? — вдруг предлагает Вова. — Думаешь, мы уже готовы вписать в наши отношения кого-то третьего, хотя мы это всё ещё мы? — уточняет Хесус, перехватывает его ладони удобнее и гладит большими пальцами их тыльную сторону. — Я шучу. Не хотелось бы потом делить кота или любое другое животное, заставлять страдать из-за того, что оно нас любит, а мы друг друга больше нет. Хесус не спешит его переубеждать, чтобы заявлять про навсегда, нужно знать друг друга больше нескольких лет и встречаться уж точно больше двух недель. Но Хес всё равно хочет, чтобы было так, чтобы долго и с этими заставляющими дышать чувствами. Они не размениваются на поход куда-то ещё, чтобы поесть, договариваются заказать еду и заваливаются к Хесу, наконец оставшись наедине. Братишкин не отпускает его, не позволяет взять в руки телефон и всё целует, неспособный оторваться от его губ. Они стоят посреди коридора, даже до какой-то комнаты не дошли. — Ты снова отправишь меня в душ? — нашёптывает ему в щёку Братишкин, крепко держит его за шею и жмётся к нему грудью. — Конечно, но в этот раз закрою дверь. — отвечает Хесус, пропуская сквозь пальцы его волосы на затылке, и чмокает его в ухо, шею, трётся носом об плечо. — От тебя воняет кошками. — Неправда. Хес только хмыкает, когда Вова вырывается из объятий и обиженно на него смотрит, а потом натягивает воротник толстовки и нюхает его, хмуря брови. — Вот и иди давай. — подгоняет его Хесус. — Тебе так не терпится? — лукаво интересуется Братишкин, оглядываясь через плечо. — Ты постоянно обещаешь мне чего-то большего, но в итоге… — Эй, что я мог поделать? — Я без претензий, мне в прошлые разы всё понравилось. — Хес обхватывает его щёки ладонями и успокаивающе гладит скулы, целуя в лоб. — Но хочешь большего? — тихо спрашивает Братишкин. — А ты? — Очень. Хесус улыбается и целует ласково в губы. — Тогда топай мыть жопу. — Пошёл ты, Хес. — ворчит Вова, надувшись, щёки у него уже красные и дальше им краснеть некуда, но в душ он послушно идёт. Хесус чистый после душа в одних штанах расправляет кровать, вырубает телефон, чисто по-деловому подсовывает под подушку смазку, а потом стыдится этого, будто бы он всё время только об этом и думал. Он падает спиной на постель и трёт лицо, старается дышать ровнее и успокоить бешено бьющееся сердце. Это не первый раз, в каком-то смысле первый, но они уже были близки, уже несколько недель вместе и всё было хорошо, очень хорошо. — Хе-есус… — зовёт Братишкин и плюхается ему под бок, закидывая руку ему на грудную клетку. — Меня ждёшь? Хес перекатывается на него сверху, расцеловывает лицо, стягивает с Вовы полотенце, единственное в чём он вышел из ванной, и подтягивает к себе его коленку, устраиваясь у него между ног. — Бля, не ожидал, что ты так сильно меня хочешь. — бормочет Братишкин, выгибаясь и подрагивая, когда Хес уже принимается покусывать и зализывать его шею. — Прости, я немного волнуюсь. — внезапно признаётся Хесус, ещё резче, чем начал, прекращает настойчивые поцелуи и встаёт. — Почему? — Я… — он садится снова на кровать и сжимает свои коленки. — Не хочу, чтобы ты думал, что я всё делаю ради этого… Если ты не хочешь, мне достаточно того, что есть, даже отсосы не нужны. Только ты. Вова сглатывает, садится, гладит его по спине, чмокает в плечо и тянет к себе в объятия. — Я тоже этого хочу, не только ты, Хес. И не нужно вот этого, жертвовать чем-то, мы оба хотим секса и это факт. Понятно? Хесус кивает и угукает, уложив голову ему на плечо, удивительно, но слова Вовы его успокаивают. Братишкин проводит ладонью от груди до живота и опускает на пах через штаны. — Хес, если ты сейчас не хочешь, я тоже ведь не настаиваю. — сообщает Вова, но его рука всё ещё мнёт его член поверх одежды. — Блять, ты лапаешь мой хуй и ещё спрашиваешь? — ворчит Хесус и наблюдает, как встаёт у Вовы только от этого. Братишкин смеётся и забирается ему на колени, они целуются, распаляя друг друга, это оказывается так просто, они хотят друг друга, даже после эмоционального всплеска. Хесус оглаживает его ягодицы, и Вова мычит в поцелуй, ёрзает, сильнее вжимаясь задницей ему в ладони. — Хес, я пробовал сам себе пальцы засовывать, но так хорошо, как с тобой, мне не было. — рассказывает Братишкин, от возбуждения становясь откровеннее. — Значит мои кривые пальцы всё же лучше? — хмыкает Хес и облизывает губы. — Сука. Хесус достаёт смазку, теперь ему совсем не стыдно, что он подготовился. Положение не очень удобное, но Вова выгибается, весь в его власти, ёрзает на его коленях, впивается пальцами в плечи и хватает воздух ртом. Приходится держать его крепче, когда смазанный палец надавливает на анус, Братишкин от этого совсем плавится и судорожно вздыхает. Хес ловит приоткрытые губы поцелуем, посасывает нижнюю и так медленно трахает его пальцем, что Вова скулит, подмахивает тазом сам и в порыве чувств кусает его в плечо. — Хес… Блять… Блять! Сука… — облизывая неустанно губы, бормочет Братишкин в перерывах между дрожью и громкими ахами. Ему тяжело, Хес это видит и убирает руки, не успев добавить даже второй палец, на недоумённый взгляд, он хлопает его по бедру и помогает улечься на постель. Хесус не возвращается сразу к прерванному, убирает с его лба прядку волос, разглядывает лицо, нежно целует распухшие от укусов губы и спускается вниз, осыпает лёгкими чмоками его торс и особенно мягкий животик, стягивает с себя наконец штаны. Он добавляет ещё смазки на пальцы, которые умудрился обтереть об одеяло, сильнее приходится надавить на Вовины бёдра, чтобы удобнее расположиться между колен, и на пробу Хесус начинает сразу с двух, не прогадав. Вова и так растёкся весь, извёлся, скомкав в кулаках одеяло, теперь и вовсе не сдерживается, простонав что-то неразборчивое, выгибается и насаживается на пальцы сам, рискуя сорваться раньше. Но Хес не против, он ловит кайф, смотря на него, слушая его хрипы-стоны, трётся щекой об его коленку и проводит пару раз по своему члену рукой, тоже находясь на грани. Братишкин умудряется в сумасшедшем темпе и остром возбуждении что-то там думать, анализировать, потому что в какой-то момент хватает Хеса за запястье, и тот сразу намёк улавливает, притормаживает, но пальцы вынимать не спешит. Они переглядываются, Хесус облизывает губы, отчего Вова мычит и откидывает голову, утопая затылком в подушке. — Вов, ты знаешь, удобнее будет, если… — начинает Хес и вздрагивает, когда его пихают в бок коленкой. — Да знаю я! Сука, какой же пиздец. — бормочет Братишкин, перебив его. — Я только представлю, как это будет выглядеть, в каком я предстану виде и… — Тебе не нравится? — Ну что за трагедия в голосе? Блять, я о том, что… Мой член, я уже чувствую, меня накрывает и… Хесус старается уловить суть в бессвязном бормотании, но и сам видит, как Вовин живот пачкает предэякулят, а головка члена совсем бордовая. Невыносимо смотреть, но и оторваться невозможно, невольно вспоминается Вовино лицо в сперме, и Хесу приходится пережать собственный член у основания. Им обоим нужно время. Но, когда Хесус вынимает из его задницы пальцы, Братишкин приподнимается на локтях, тяжело дышит и кое-как переворачивается на живот не без помощи, коленки дрожат и разъезжаются, руки и вовсе больше не слушаются, поэтому он утыкается лицом в подушку и грудью в кровать, оттого прогиб невъебический. Когда-то Хесус точно считал это мерзким, а сейчас сгорает от желания провести языком между его ягодиц, так призывно подставленных перед лицом, но он боится его смутить и ошарашивать такими мувами. Поэтому он лишь сжимает ягодицы, целует его копчик и двигается вдоль позвоночника, тянет даже сейчас, с удовольствием наблюдая, как Вову от этого томления плавит. Хес добирается до его затылка, а его член трётся об Вовину промежность, и это восторг даже в таком минимуме. Братишкин снова хрипит, сжимается весь и расслабляется, теряя окончательно контроль над собой, своим телом и дыханием, ему чудится, что, утыкаясь ему в затылок, Хес его отвлекает, и ждёт чего-то резкого и неожиданного, и скорее всего болезненного. А Хесус, он… Просто целует его в плечо и зарывается в шею, наваливаясь на него сильнее, и тёплыми пальцами лишь слегка оглаживает его между ягодиц, даже не проникая снова внутрь, только дразняще надавливает. Вова чувствует его горячий член, трущийся о бедро, понимает насколько ему не терпится, что он на пределе, но такой ласковый, долгий. — Хес? — Вова максимально выворачивает шею в надежде, что Хес сам догадается поднять голову и посмотреть на него. — Да? Что такое? — сразу спрашивает Хесус, хлопает глазами и лихорадочно разглядывает его лицо, а рукой так нежно гладит по животу, что у Вовы в этом же животе бабочки дохнут. — Нет, ничего… А… Ты ещё не засадил мне. — Не будь дураком, уж член бы ты в заднице почувствовал… — Хес понимает, что это даже не вопрос, но своими словами лишь выдаёт себя, он нервничает. — Это в разы приятнее, чем гонка к окончанию. Разве нет? — Да. — соглашается Вова, сдувает чёлку, лезущую в глаза, и тянется к нему за поцелуем. — Но всё же член в заднице тоже неплохо. Хесус фыркает ему в лопатку, в неё же целует, длинные пальцы продолжают дразнить, в этот раз обхватывая его стояк, и кулак пару раз проезжается с нажимом по всей длине, пока хесовской член в том же темпе трётся об его ягодицы аккурат между ними. Это сносит башню нахер, Братишкин кусает свои же пальцы, пачкает их в слюне, а хесовские снова внутри, широко расходятся ножницами и толкаются так глубоко, что давят на простату. Невыносимо. Вове уже хочется темп и скорость побольше, хочется заполненности и хриплого пыхтения над ухом. Хес не стонет, а Вове очень хочется, поэтому он первым заговаривает снова. — Я готов, Хес. — почему-то выходит так жалобно. — Я хочу тебя. — Я знаю, малыш, я тебя тоже. — отвечает Хесус, и словно бы не он вовсе, так громко дышит, утыкаясь лбом ему в спину. Братишкин потом ему всё выскажет, сейчас нет на это никаких сил, как и желания, только тепло Хеса обволакивающее всё тело, только его пальцы, только горячая головка, приходящая им на смену. Толчок и… Вова стонет совсем громко, не совладав с собой, скребётся пальцами об простыню и двигает бёдрами, с членом не сравнятся никакие пальцы, глубоко и жарко. По ногам течёт смазка, Хесус её не пожалел, в голове пусто, спину греет чужое тело, по животу блуждает ладонь. Всё словно замедляется до того самого момента, как Хесус входит полностью на очередном толчке. — Блять! — вскрикивает Братишкин, тянет руку назад и сжимает его бедро, не позволяя двинуться или отстраниться. Хес в образовавшуюся заминку расцеловывает его спину, ждёт, когда тот привыкнет, начнёт двигаться сам, а сейчас, опираясь на одну руку, другой он гладит Вову по груди, животу, ноге, возвращается вверх и сжимает сосок. Вова сопит, вдыхает раскалённый воздух и облизывает сухие губы, его трясёт всего, тело тянет и ломает, возбуждение течёт по венам вместо крови и плавит. Он расцепляет судорожно сжавшиеся на хесовском бедре пальцы и раскачивается, прицениваясь. Ему хорошо, Хес ещё не двигается, а ему уже так хорошо. Хесус выходит из него почти полностью под протестующее мычание, а потом толкается обратно, едва звонко не шлёпнувшись бёдрами об ягодицы Вовы, тот в этот момент беззвучно стонет, приоткрыв рот, и с шипением тянет воздух в лёгкие. Это тянется бесконечность, медленно и горячо. — Прости. — вдруг бормочет Хесус ему в кожу, обжигая. И Братишкин не успевает ни спросить, ни удивиться, как движения Хеса становятся нетерпеливыми, резкими и такими восхитительно быстрыми. Он втрахивает Вову в кровать в самом сладком смысле этого слова, и даже рычит что-то, утыкаясь носом ему между сведённых от напряжения лопаток. И это так нечестно быстро доводит Братишкина до исступления, что одеяло под ним грязно пачкается в сперме. Хес пытается, но всё равно забрызгивает собой его ягодицы, хотя бы не внутрь кончил. Они расцепляются, распадаясь снова на две отдельные личности, носами друг до друга дотягиваясь, и едва не вырубаясь прям так. Хесус потом безрезультатно пытается растолкать Братишкина и в итоге снисходительно вздыхает, чмокает его в плечо и приносит влажные салфетки. Всё остальное обождёт до утра, или, когда они там проснуться. И нужно чаще Вову на свидания водить, если потом он будет таким благодарным за это.