К твоим рукам

      Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя… Слова пляшут на языке, колются иголочками, щекочут горло, хотят сорваться и убежать.       — Твой кофе.       Я люблю тебя.       — Спасибо.       …       — Я допишу отчет. Езжай домой.       — Спасибо, Жан!       Я люблю тебя.       — Потом сочтемся.       Это ненормально. Он неплохо знает Жюдит, но для серьезных чувств этого недостаточно. Он думал, что разучился чувствовать, но нет. Его любовь похожа на одержимость, настолько сильное чувство пылает в груди. Серый туман, плотно окутывавший реальность, отступил. Не этого ли он хотел? Чтобы все закончилось? Чтобы мир стал прежним?       Хотел, но не так. Мозг, измученный переработками, антидепрессантами, кофе, сигаретами и спидами, решил, что одержимо влюбиться — отличная идея.       Просто великолепная.

***

      — Пойдем-ка покурим.       Гарри нависает над Жаном. Викмар зло смотрит в ответ. На темной форме расплываются влажные капли дождя: он только что вернулся с улицы, и мокрая одежда впитала сигаретную вонь. И Дюбуа с близкого расстояния не может ее не чуять.       Внутри Гарри словно что-то щелкает, и его тон меняется на более деловой.       — Не могу прицепить улику к делу. Нужен свежий взгляд.       Жан смягчается. Приятно видеть, что Гарри по-прежнему профессионал, несмотря на Мартинез. Потерю памяти, разбитую Купри, безудержный алкоголизм и чушь с криптидами Жан объединяет названием района, где всё и произошло.       Они выходят наружу и опираются на столбы, держащие козырёк. Моросит дождь, и перед входом растекается лужа.       — Что за улика?       Гарри морщится.       — Нет никакой улики. Не хотел, чтобы нас подслушали, вот и придумал.       — Что тогда?       — Ты, — коротко отвечает он и смотрит из-под опущенных ресниц. Викмар чувствует, как взгляд вскрывает его. «Открывашка», ну конечно.       — Я не Ким, чтобы слушать твои блядские загадки.       — Ты сам на себя не похож.       — О, а ты помнишь, каким я должен быть?       В спокойном тоне больше укора, чем если бы он говорил язвительно.       — Нет, — честно отвечает Гарри. — Но сейчас ты хуже, чем был в «Танцах».       Викмар тупо смотрит на него. «Спасибо за то, что вытащил меня на холод и говоришь очевидные вещи» — переводят голоса.       — Сделай что-нибудь. Пофлиртуй. Подари. Довези до дома.       — Приятно слышать советы от эксперта в отношениях.       — Можешь злиться сколько хочешь. Да, я обосрался с Дорой. Но знаешь, я не жалею ни минуты времени, проведенного с ней. Я любил. И поэтому я счастливее, чем ты.       Гарри возвращается в теплый цех. Жан смотрит на столб, о который опирался Дюбуа, и слушает его голос, доносящийся из проходной. Ему вторит мурлыкающий голос Кима, а потом они смеются.       Хочется удавиться.

***

      — Жан какой-то странный, — говорит Ким.       Он с Гарри стоит в пробке, и он единственный, кто не нервничает в ней. Наоборот, плотные ряды мотокарет успокаивают его, а стук капель дождя по крыше убаюкивает.       — Он по уши втрескался в Мино.       — Но она замужем.       — Угу.       — Сочувствую.       Он смотрит куда-то вдаль, и по взгляду Гарри понимает, что за этим таится какая-то история.       — Ты его понимаешь?       — Знаю, что это такое — любить того, чьи руки окольцованы.       — Грустно, наверное.       — Выбирать между моралью и чувствами? Да.       — Я думаю, они подходят друг другу.       — Ты бы выбрал чувства, — тонкая улыбка добавляет: «Я и не сомневался в тебе, Гарри».       — А ты — мораль? Нельзя разрушать чужой брак и бла-бла-бла?       — И бла-бла-бла, — язвительно отзывается Ким.       Гарри чувствует, что уязвил его. Для Кицураги важны правила и нормы, пусть и негласные. Что в этом плохого? В знак примирения он протягивает сигаретную пачку. Ким, как обычно, отказывается — его ждет вечерняя, но ценит жест извинения.       В милицейской синей «Кинеме» всегда царит мир.

***

      Жан очень не хочет, чтобы Жюдит узнала о его чувствах. Если над ситуацией исчезнет контроль, его потеряет Викмар над собой, и тогда плохо будет всем. Гарри и Ким обещают молчать, и Жан немного успокаивается.       Если он подарит ей цветы — это будет пиздец. Тогда она сразу все поймет. И это будет жалко. Если и есть цветы, способные выразить его любовь, то ядовитые из далеких джунглей. Это не просто служебный роман, это глубже и больнее, и цветами здесь не обойтись.       Мысль подвозить до дома кажется адекватной и не вызывающей подозрений, пока он не узнает, что Торсон, Маклейн, Мино и Кицураги устроили гонки на Кинемах. Как начальник, он обязан отчитать их, и он это делает, игнорируя озорной блеск в глазах и смешки.       Кто кого еще подвозить будет.

***

      Однажды Ким осторожно намекает, что вечеринки — хороший повод познакомиться ближе.       Через два месяца Фортуна наконец поворачивает свое уставшее лицо к Викмару и голосом патрульного — двадцатилетнего новобранца, еще не утратившего вкуса к жизни — сообщает, что в участке будет вечеринка по случаю дня рождения.       — Лейтенант-дважды ефрейтор Дюбуа дал добро. Вы тоже приглашены.       — Чудесно, — с жизнерадостностью мертвеца отзывается Жан. — Спасибо за приглашение.       Видит небо, Викмар не хочет тащиться на эту вечеринку. Тащиться — громкое слово, ведь проходить она будет в том же цеху, где и работал сорок первый. Но на ней надо будет присутствовать, выдавить из себя несколько поздравлений в адрес именинника, постараться не нажраться до коматозного состояния (а хочется!)…       Ким прав, болтать в неформальной обстановке — рабочая идея, но Викмар не готов даже изображать веселье. Раньше с горем пополам получалось, сейчас — нет, и пока все днем обсуждают предстоящую вечеринку, Жан ясно представляет, каким путём сбежит.       — … ты будешь?       Честер отдает Жюдит бумаги и спрашивает о том, что у всех и так на слуху.       — Конечно! Я что, зря привезла платье?       — Погоди, ты хочешь сказать, что у тебя в шкафу не висит двадцать одинаковых       комплектов формы?       Жюдит фырчит под довольный гогот Честера, а внутри Жана что-то ломается. Грош цена его словам: он останется.

***

      Над Джемроком сияют звезды. Почти незаметно из-за света фонарей, фар и вывесок. В цеху всегда светло из-за ночных смен, но сегодня свет кажется ярче прежнего. В последний раз Жан замечает Мино в компании Гарри. Он что-то втолковывает с умным видом — наверняка очередной раз рассказывает, как видел фазмида.       Жан сбегает от праздничного хаоса в свой кабинет. Условно свой — он делит его с Гарри, а к нему захаживает весь отдел. Викмара это бесит, но Дюбуа говорит, что так ему проще настроиться на полицейскую волну.       Он открывает окно, убирает в сторону стопку документов и закуривает. Надо идти домой. Здесь он всё равно ничего не сделает: Жюдит где-то там, веселится со всеми, а он отирает стены и медленно, но верно надирается. Нельзя потерять над собой контроль.       Из-за стука в дверь он дергается и едва не попадает зажженной сигаретой в глаз.       — Блять!       — Жан? Я зайду? — голос Мино.       — Заходи.       Она закрывает за собой дверь и нерешительно останавливается в центре. Здесь темно, только уличный фонарь бьет в окно, кладя неровные геометрические куски света на объекты: часть стола, пояс платья, трещины потолка, половина лица. Черно-белая абстрактная картинка.       — Ну?       — Гарри просил зайти, — объясняет она. Ее голос ложится поверх недовольного вздоха. — Сказал, что ты должен что-то объяснить.       — Гарри, блять!       Крик тонет в хохоте из-за двери.       — Он собирался пить подожженную «Маргариту», — поясняет Жюдит. — Мне будет не хватать его бровей и ресниц.       — Без них будет тяжело, — соглашается Викмар.       Жюдит улыбается. Жан не понимает, почему — сейчас внешность Дюбуа пробивает очередное дно, и это не предмет для шуток.       — Так… что ты должен был объяснить?       Очень хочется сломать Гарри шею. Конечно, он ее не сломает, но Гарри пожалеет об инициативе.       — Ничего. Он просто старый пьяный дурак. Можешь идти.       Жюдит подходит ближе и останавливается в шаге от него.       — А я думаю, что Гарри прав. И ты что-то должен мне сказать. Ты не хочешь сопротивляться. Можешь, но не хочешь. Сколько лет ты сопротивляешься? Сопротивляешься миру, себе, мыслям? Хоть раз поддайся. Смягчись. Отпусти контроль.       — Тебе не понравится.       — Я патрульная РГМ. Я каждый день вижу то, что мне не нравится.       Они смотрят друг на друга. Темная форма сливается с темнотой кабинета, светлое платье словно сияет. Иди на свет.       — Я хочу быть твоим другом. Ты… помнишь?       Он помнит. Он был пьян, но он помнит нервное признание. «Я никогда не буду так близка, как Гарри…» О. Это совсем иная плоскость отношений, и расстояния здесь другие.       — Мы никогда не будем друзьями.       Жюдит обиженно поджимает губы. Жан всегда говорил прямо, так с чего ему юлить сейчас? Спасибо за правду, офицер.       — Потому что я люблю тебя.       Удивление накатывает волной, горячей и ледяной одновременно, проходит по лицу, ключицам и плечам и спускается ниже. Она потрясенно смотрит, не проронив ни слова, и Жан нервничает.       — Я говорил, тебе не понравится.       — Я… замужем. И у меня есть дети.       — Я помню.       Она хочет что-то сказать, но не подбирает слов. Отчаяние, ужас, страх быть отвергнутым и бесконечная, тянущаяся за Серостью усталость — вот что она видит в его глазах. И протягивает руки.       — О, Жан.       Она нежно обхватывает его лицо, поглаживает по щекам. Тонкая кожа обветрилась, и Жан чувствует, как заусенцы цепляются за волоски. Приятное несовершенство, напоминающее, что он жив, что не разучился чувствовать, как бы ни пытался воспаленный разум доказать обратное.       Он берет ее руку, подносит к губам. Его губы тоже обветрившиеся — джемрокская погода не щадит, обтачивает, закаляет. Он целует каждый палец и смотрит на нее. Мино это не нравится. В любой момент она отдернет руку, она напряжена, как зверь, понявший, что на него идет охота. Ей не нравится то, что вытворяет Жан, и она права в своем чувстве. В обмен на нежную заботу получить безумное вожделение — кому такое понравится? Не той, кто прочно стоит на земле.       — Нас заждались, — говорит она.       Оба понимают, что это глупость и ложь. Шум из-за двери не прекращался, уставшие копы вымывают алкоголем налет усталости и бессонницы. Кажется, сейчас они играют в «крокодила»?..       Жан отпускает ее руку, и Жюдит отходит на шаг назад.       — Я не мог держать это в себе. Просто не мог, — тихо извиняется он.       — Что мне делать с твоей любовью?       — Если бы я сам знал.       Она садится на краешек стола. Плечи безвольно обвисают, придавленные грузом. Всё, чего она хотела — повеселиться на дне рождения коллеги. Как все. Но она в темном кабинете наедине с человеком, который признался ей в любви. И которого она не любила. Не любила так, как рисуют любовь — страстно, яростно. В дружбе любят иначе. И это противоречие было с одной стороны.       А с другой — сложные отношения с мужем, дети, пропадающие на продлёнке, опостылевшие грязные улицы… Раньше она думала, что до состояния Жана ей бесконечно далеко, но теперь бесконечность уменьшилась до зрительных пределов.       — Гарри рассказывал, что… — она умолкла, подбирая слова, — … ты знаком с некоторыми веществами… не понаслышке.       — Угу.       Какая разница, как давно это было? Какая разница, что Гарри — тот самый — кричал, что добром это не кончится? Какая разница, что открытое окно восьмого этажа выглядело слишком манящим?       — А в ремиссию ты не выходил…       — Пять лет.       — Пять, — со вздохом повторяет она.       Жан закуривает и предлагает сигарету ей. Подумав, Жюдит берет пачку.       Депрессивный трудоголик-наркоман — мечта, не партнер! Говёная, правда, но что есть. Больше Викмару предложить нечего. Тебе никогда не было, что предложить.       — Муж будет в ночных сменах. Можешь приходить по вечерам, — слышится усталый голос.       Это кажется галлюцинацией. Жан настолько отчаялся, что придумывает слова за нее.       — Ты что-то сказала?..       — Я сказала, что ты можешь приходить по вечерам. Ко мне домой.       Она докуривает и встает со стола.       — Мне нужна помощь по дому, только и всего. Я могу позволить себе выбирать мужчину только по практическим причинам. Никакой романтики, — она грустно улыбается.       — Я очень надеюсь, что я справлюсь, — Викмар абсолютно серьёзен.       Жюдит кивает.       — Идем. Гарри обещал мне дайкири.       Она открывает дверь, и волна веселья врывается в темный кабинет светом и хохотом. Жюдит надевает широкую улыбку и идет к Гарри, лавируя между пьяных коллег.       Жану становится страшно. Там ярко, шумно, жарко, а здесь — темно, тихо и… безопасно. Привычно. Жюдит исчезает в море людей, Викмар судорожно ищет ее взглядом и не может найти.       Значит, придётся выйти на свет.