Двенадцать записок

      Эта ночь выдалась холодной. После прошедшего дождя и завываний ветра, темнота поглотила все оставшееся от солнца тепло. Все его маленькие частицы. Тучи расступались неторопливо, проявляя яркий, полный диск луны, льющий серебряный свет на остров Рито. Было невероятно тихо. Листья молчали. Люди попрятались по домам. Даже кошки разбежались по углам. Ни души. Пустынная, мрачная ночь, развеять которую способны были лишь уличные фонари, освещавшие площадь золотом — луна бы не справилась с объятиями тьмы сама.       Альбедо вынес портреты на площадь, ставя их возле огромного старого клена. За несколько часов он смог закончить картины Акахито и Сумидзомэ. Оставалось самое желанное и трудное дело — изобразить Куронуши. Альбедо удалось смешать краски и чернила так, чтобы, высыхая, они исчезали. Однако работу это не упрощало. Как только акрил начинал подсыхать, он неизбежно исчезал. Боясь испортить картину, которая должна была стать его шедевром, он решил не торопиться и попробовал краски в своем скетчбуке. Все было так, как он и думал — когда эскиз будет завершен, ему нужно покрыть ширму краской за считанные секунды. Чем быстрее он справится, тем меньше ему нужно будет вспоминать исчезнувшие цвета и детали. Он никогда не жаловался на свою память, но эта картина была испытанием даже для него.       Время близилось к трем ночи. Становилось все холоднее. Альбедо ощущал холод лишь отчасти, он никогда не чувствовал его столь же остро, что и обычные люди. Его плаща вполне хватало, чтобы согреться, а вот без перчаток руки будто покрывались льдом. Но он не мог сковывать движения руки — иначе ему не достигнуть желаемого изящества. На небе поочередно загорались звезды, тучи давали им право показаться; право ярко светить. Альбедо ждал. Он старался ровно дышать, выкидывая из головы все мысли, которые могли бы пошатнуть его эмоциональное состояние. Никаких тревог. Уверенность. Он должен быть уверен, иначе его руки начнут дрожать, а они и без того иной раз замирали от прохлады. Он чувствовал на себе взгляд, но Скарамуш не спешил появляться. Альбедо не собирался звать его, он не хотел и торопить. Скарамуш должен был прийти сам. Таково было обещание, и ни одна сторона не должна его нарушать.       Альбедо дочертил углем эскиз, растирая грань веревок, что тянулись вслед за шляпой. Он устало выдохнул, наклонился к сумке и достал оттуда фотографию. Если Скарамуш не явит себя, то у него, конечно, был запасной план. Никогда не знаешь, какое испытание выпадет на твою долю в тот или иной миг, а потому нужно всегда просчитывать все наперед. Этот ход он предусмотрел. Внимательно рассмотрев снимок, Альбедо поднял глаза на эскиз.       Он смешивал краски на палитре, заранее подбирая все нужные ему цвета — темно-фиолетовый, серый, черный, немного темно-красного и больше лилового. Стакан воды стоял на подставке, в нем отражалась луна. Кисти в папке лежали в хаотичном порядке, а в руках Альбедо держал одну. Он смочил ее в воде и замер. Прямо за его спиной послышались шаги. Тот самый стук гэта, что он слышал каждую ночь у своего окна. Перехватило дыхание, и Альбедо не смог двинуться. Он так и смотрел на портрет, пока шаги не стихли. Плавное прикосновение к его руке заставило вздрогнуть. Скарамуш наклонился к его уху и тихо прошептал баюкающим голосом:       — Выходит, я был тебе не нужен?       Альбедо молчал, слушая, как тот усмехается.       — Ты потратил так много сил на встречу со мной, чтобы в конце концов заменить меня фотографией?       Голосу сложно было сопротивляться. Успокаивающий тон, мелодичный тембр окутывали, словно погружая в бесконечный сон, из которого не было пути к пробуждению. Альбедо нервно сглотнул, напряженно выдыхая. Скарамуш погладил его руку, а затем плавно забрал кисть, откладывая ее на подставку.       — И все же я здесь. Тебе больше не нужна фотография, — он провел по его левому плечу, задерживаясь на нем. Альбедо проследил за его касанием. Это были те самые изящные, совершенные руки, которые он видел день назад. Совершенные пальцы, но холодные.       Скарамуш нежно погладил его плечо. Он приник к его уху, говоря:       — Порви ее. Разорви ее в клочья, алхимик.       Альбедо взял снимок двумя руками, намереваясь разделить его ровно на две части, но тут же остановился. Он молчал, не двигаясь, почти не дыша. Скарамуш не был столь терпелив, чтобы дожидаться ответа, он надавил на его плечо.       — Имя, — произнес наконец Альбедо.       — Что?       — У меня есть имя.       Скарамуш опешил, но затем рассмеялся. Его смех напоминал звон колокольчиков. Альбедо заслушался, пускай реакция его напрягала. Он чувствовал себя послушным, словно одними словами его заставили встать на колени, а он и рад был подчиняться. Ему не хотелось терять собственную волю, но он был на грани того — сознание ускользало, когда он слышал голос Скарамуша.       — Хорошо. Имя, — справившись со смехом, сказал Скарамуш. — Порви фотографию, Альбедо. Ты ведь хочешь, чтобы я остался, верно?       От его шепота по спине пробежали мурашки. Альбедо тяжело выдохнул, разрывая фотографию на две части, затем — еще на две, и еще...до тех пор, пока от нее не остались крошечные обрывки. Он усыпал ими землю под ногами, и остатки былой фотографии смешались с листвой. Вновь стало тихо.       Краски ложились ровным слоем на холст. Вот уже час он старательно споласкивал кисть, а затем набирал новый цвет, выкладывая его так быстро, как мог. Акрил исчезал на глазах, но картина получилась восхитительной. Идеальные руки, стройные ноги, прекрасные волосы и глубокие голубые глаза вместе создавали собой истинно не человека, но божественное создание, сотканное из мрака и пурпурных молний. Альбедо промыл кисть и устало бросил ее на подставку. Он закончил последний портрет.       Скарамуш оценивающим взглядом посмотрел на результат. Он не говорил, понравилось ему или нет, вместо этого, он наклонился и оставил на плече Альбедо поцелуй. Все случилось так, как он того хотел — получил картину, но и скрыл свое существование. Никто лишний не должен был знать, что он все еще рядом. Искусственная тень может быть рядом только с искусственным солнцем.       — Посмотри на меня, Альбедо, — попросил Скарамуш, усмехаясь.       Альбедо утомленно отвел взгляд от портрета. Он видел руку на своем плече, но оборачиваться было страшно. Ожидание поглотило его с головой так, что он привык в нем жить. Предвкушение стало для него привычным. Сейчас он должен был его развеять, но момент хотелось оттянуть как можно дольше. Эта встреча и этот человек, от которого у него дрожало сердце, могли запросто погубить его.       — Что такое, Альбедо? Не хочешь узреть совершенство, о котором мечтал? Боишься?       — Не боюсь, — он положил руку на подставку. — Ты не то совершенство, которое я искал. Ты не создан природой, ты творение рук человека.       — Человека? Стало быть, без сердца можно заключить, что Эи — человек?       — Эи — разумное создание, стремящееся к таким недостижимым, глупым понятиям как вечность и идеал.       — И ты, не стремишься ли ты к тому же?       — Я ищу, но не стремлюсь ко лжи. Ты совершенство, но я не восхищен тобой, ведь и я, если захочу, смогу стать совершенным, — Альбедо дрогнул и ненароком смахнул стакан с подставки. Стекло громко разбилось о плитку, разлетевшись на осколки, вода смочила пол. Скарамуш раздраженно выдохнул.       — Я сказал тебе посмотреть на меня.       Альбедо обернулся, оказавшись вновь в его руках. Он смог увидеть. Впервые так близко увидеть того, кого искал столько дней. Ему не верилось, что такой человек и вправду существует, что он жив. Смотреть на то, как он двигается было чем-то удивительным, необычным. Даже то, как менялось его выражение лица, казалось открытием чего-то небывалого. Настоящим чудом. Живая...кукла, что держит его за плечи.       Скарамуш перенес руку, коснувшись щеки Альбедо. Он умел прикасаться нежно, пускай, по видимому хотел бы надавить. В его глазах Альбедо не увидел ничего иного, кроме желания разрушить все вокруг. И, когда их взгляды соприкоснулись, Скарамуш засмеялся.              — Надо же. Ты влюблен в меня, — он звучал так, будто был доволен. — И как тебя угораздило? Ты ведь совсем меня не знаешь.       — Я не могу испытывать таких сильных чувств к кому бы то ни было. Я ненавижу тебя. Злюсь. Предполагаю, что так, — он постарался отвести взгляд, но Скарамуш взял его лицо в руки, не давая отвернуться. Он хотел, чтобы Альбедо смотрел только на него; чтобы лишь он отражался в лазурных глазах.       — Ненависть, любовь — чувства одного толка. Не важен спектр, важна сила. И, если уж ты ненавидишь меня, я смогу легко это обратить в любовь. Ты будешь предан мне. Ты захочешь всегда быть со мной. Если... — он внимательно присмотрелся и произнес: — Если ты уже не хочешь этого.       Альбедо накрыл его руки своими, пытаясь вырваться, желая сбежать из клетки, в которую его заключали мелодичный голос и невыносимо сладкий аромат сакуры. Он знал, что погибал. Знал, что обратной дороги нет, а сопротивляться становилось все тяжелее.       — Осторожнее. Ты запачкаешь меня, — отозвался Скарамуш. — Твои ладони сплошь в краске.       Сердце забилось, и он замер. На миг ему стало так больно, что хотелось схватиться за грудь, погладить рану, чтобы она побыстрее зажила. Но боль доставляла удовольствие, которое ныне разносилось по всему телу. Кровь прилила к его щекам, и он вернул взгляд к Скарамушу, не в силах смотреть куда-либо еще, нежели на его губы. Скарамуш это заметил.       — Хочешь, чтобы я поцеловал тебя? — предложил он, смеясь россыпью звона колокольчиков. — Тогда хорошо попроси меня. Умоляй.       — Зачем... — завороженно произнес Альбедо. — Зачем мне умолять того, кто делит со мной мое желание?       Он схватил Скарамуша за ткань одежды, приникая к его губам. Мягко и нежно, хотя и очень холодно — так чувствовался поцелуй. Тепло нарастало так медленно, но его хватало, чтобы согреться в холодную ночь. Скарамуш приобнял Альбедо за талию, прижимая его ближе к себе. Он ответил на поцелуй, и сам не подозревая, что обретает жар. Альбедо в его руках задрожал, он не мог сдержать вздохов и вскоре захотел отпрянуть, ощущая близящуюся гибель от переизбытка чувств. Эта квинтэссенция была похожа на самую сильную концентрацию дурманящего вещества, к которой с первого приема вырабатывается сильная зависимость. Но Скарамуш его не отпускал. Он больше не собирался позволять ему быть свободным. Его руки впились в тело Альбедо, пока он жадно углублял поцелуй, и холод ночи постепенно отступал.       На утро он исчез, словно вся ночь была сном. Все, что он оставил после себя — приятную боль в сердце, воспоминания и записку с адресом. Шестую записку.