Двенадцать записок

      Дни идут, но снег на Драконьем Хребте не тает, а ветра не утихают. Кажется, что Хребет не меняется никогда: и ночью, и днем он остается далекой гаванью одиночества и тишины. Все погибает в пелене белоснежных объятий, в краю всепоглощающего холода. Жизнь застывает. И Альбедо чувствует, как по его венам растекается тающий лед. Кусочки ранят изнутри, и это единственное, что напоминает ему о том, что он все еще жив.       Время для него остановилось, превратившись в бесконечный, неуловимый, неопределяемый поток. Солнце заходило и снова восходило, но не менялось ничего. И весь мир для него застыл в ожидании новой встречи. В ожидании глотка надежды.       Он поднимался по оледенелым ступеням, сжимая в руках подшитую толстую рукопись, завернутую в сверток. Утро переходило в обед. Альбедо совсем недавно вернулся из Ли Юэ, где забрал новую работу Син Цю, и в очередной раз не получил ни одной записки. Сколько бы писем он не отправлял, он ни разу не получил ответ. Ни разу за все месяцы. Лишь он каждый раз слал записки. Поначалу они были длинными. Он мог на трех страницах описать свое восхищение Инадзумой; поделиться тем вдохновением, которое окутывало его от макушки до пальцев ног, дополнить рисунками и набросками, а иногда даже строчками стихов, если его навещала красивая идея. Но ныне его записки сократились до нескольких предложений. Сегодня же он не смог придумать ничего лучше, чем написать одно слово.       «Почему?»       Он думал, что он пуст, но со временем понял, что ошибался. Даже спустя столько дней в нем теплилось семечко, посаженное при их встрече. Это семечко дарило ему нежность и тоску, которые, пожалуй, разъедали его тело быстрее, чем то могло быть без них, но и поддерживали его дух в смутном, разрушительном беспокойстве.       Альбедо остановился перед своей лабораторией, опустился на колено, срывая свежий стебель перечной мяты. Семена мяты могли взрасти в любых условиях: на берегах Инадзумы, в засушливых равнинах Ли Юэ, сплошь покрытых пылью руинах, в мягком климате Мондштадта и среди суровых ветров Драконьего Хребта. Если даже такой мороз не способен убить хрупкое растение, то что будет с тем семечком в его груди? Он знал, что оно неизбежно прорастет. Убить его оказалось сложнее, чем вырастить. Все, что ему удалось сделать — прикрыть его пеленой, в которой оно медленно, но верно покрывалось льдом. Альбедо поднял голову. С неба, кружась, сыпался град снежинок. Это означало, что совсем скоро может начаться метель, и он снова будет заперт на Хребте, пока погода не прояснится. Альбедо тяжело выдохнул. Возможно, это было к лучшему.       Он разжег костер. Хватило пару искр, чтобы пламя засияло, отдавая свет и тепло лаборатории. В преобразователе все еще варилось тестовое зелье. Ему требовалось около двух дней, чтобы достичь нужной консистенции. Уже несколько недель Альбедо работал над тем, чтобы ускорить этот процесс, но пока его исследование не дало никакого прогресса. Виной тому, может, была его тоска, или нежелание работать, или хаос в голове, водоворот мыслей, а может и та нежность, от которой он не мог избавиться, а может и все это сразу. Он увядал. Аято был прав, что разлука печалит его, но теперь к этой печали добавилось и сомнение в том, что он способен созидать. Он снял сумку, положил рукопись и сел за стол, придвигаясь к нему ближе. Он надеялся, что хотя бы новая история поможет ему отвлечься от реальности, пускай и не знал, сможет ли вообще сконцентрироваться на чтении и хоть на это время ни о чем не думать.       Син Цю был из тех писателей, для которых первоочередное значение имели персонажи и сама история. Он не так сильно гнался за успехом, как с пылким желанием тонко прописывал характеры и восхитительно сочетал их в любовную линию. Он не боялся, что его творчество будут осуждать, а потому уже во второй раз написал историю любви между двумя юношами. Наверное, после успеха «Легенды» в Инадзуме, эту книгу раскупят даже быстрее. Она была действительно хорошо написана, а Альбедо редко хвалил кого бы то ни было за стиль письма. Каждый раз при чтении что-то бросалось ему в глаза и неизменно разочаровывало, либо наводило скуку. С «Летней грозой», а именно так называлась новая работа Син Цю, такого не произошло. Он быстро перешагнул через пятьдесят страниц, и на том не смог остановиться.       Странник, бредущий по краям страны, как одинокое облако, однажды встречает прекрасное существо, заключенное в цепи и ветви в дремучем лесу. Он очищает ветви, пытаясь высвободить животное, но его все еще сдерживают магические оковы, повязанные на руки и шею. Странник проникается чувствами к черному волку и навещает его каждый день. Однажды день проходит слишком быстро, и странник успевает прибежать к зверю лишь ночью, тогда он узнает, что зверь обращается в красивого юношу, который, похоже, вовсе не является человеком. Расспросив местных, он узнает легенду, гласящую, что человек в лесу отверженный бог, которого заковали в цепи предки. Тот, кто освободит бога, должен понести наказание. Вместе с тем власти обнаруживают, что кто-то обрубил ветви, сдерживающие пленника. Они начинают разыскивать странника, и тот больше не может оставаться рядом. Он сбегает, но обещает приносить записки. Так идут годы, со временем странник перестает слать записки, его разыскивает власть. Божественный юноша ждет и ждет, теряя надежду. В один день, когда небо заволакивают тучи, а на деревню осыпаются молнии, странник возвращается с заклинанием, способным снять магические оковы. Осужденный бог и одинокий странник сбегают вместе, исчезая из мира. И больше ни одна душа не знает, куда они отправились.       Альбедо отложил рукопись, откидываясь на спинку стула. Наверное, ему стоило ожидать такой концовки, но почему-то она застала его врасплох. Тепло и сожаление смешались в нем, и он обнял себя за плечи. Сбежать вместе, чтобы больше никто не смог разлучить. Это звучит...как недостижимая мечта. Ему тяжело представить, какого это — быть всегда рядом. Какого это — жить, не считая проведенных рядом часов. Та ночь, что они провели вместе, была наслаждением в каждой своей минуте. Он ни с кем доселе не чувствовал такой связи, и мог поклясться, что второй раз такого шанса жизнь не дает. Но все, что ему оставалось переживать теперь — неизвестность будущего. У него были связаны руки. Он бы хотел стать героем этой книги.       Он бы хотел встретиться в такую грозовую ночь, чтобы воздух пропах сыростью, а кожу щипала легкая прохлада. Аромат сакуры окутывал все тело. Он ясно помнил, как Скарамуш коснулся его плеча. На месте поцелуя остался жар, распространяющийся по всему телу. Альбедо коснулся себя там, где его касались холодные руки Скарамуша. Он провел ниже, вспоминая, как это было в ту ночь.       На Хребте начиналась метель. Костер все еще пылал, отбрасывая тень алхимика на каменные стены лаборатории. Альбедо было тепло. Он снял накидку, чтобы потрогать свою кожу. Это было странно, но приятно — представлять, что руки Скарамуша касаются его вновь и вновь, что не он гладит себя по волосам, не он обнимает себя за плечи. Альбедо расстегнул верхние пуговицы рубашки, заводя под нее руку. Пальцы прошлись по выпирающим ключицам, поднимаясь вверх. Он взял себя за шею, сдавив ее. Нет, Скарамуш делал это лучше. Он мог быть нежнее, даже если применял больше силы. Альбедо ясно помнил, что тепло становится жаром, когда едва успеваешь хватать воздух ртом. По спине прошли мурашки ровно там, где Скарамуш целовал его спину, обжигая дыханием. Он что-то шептал охрипшим голосом. Он крепко держал его в своих руках. Он был рядом, и Альбедо казалось, что его тело перестало быть холодным. Он слышал, как бьется его сердце. Настоящее, живое сердце. Оно ведь правда было? Он не мог ошибиться. С его губ сорвался шумный выдох. Он впился ногтями в тело. Ему было так волшебно тепло.       Альбедо вдруг ощутил холод на щеках. Он открыл глаза, отвлекшись от мечтаний, и посмотрел на свои руки. Он не до конца понимал, что это было. Его движения были непроизвольными, словно он охвачен неизвестным заклинанием. А теперь...Он коснулся пальцами щек, собирая с них влагу.       — Слезы? — спросил он себя, голосом перебивая потрескивания костра. — Я плачу?       Он знал, что люди плачут от огорчения. Слезы захватывали их от переизбытка чувств, но сейчас ему не было грустно. Все его переживания исчезли, и все, что он мог ощущать — это тепло; нет, это жар в груди и низу живота. Альбедо положил руку на колено, посмотрев вперед. Он как будто плакал от счастья, которое испытал всего лишь представив, что Скарамуш рядом. В его голове мысли запутались в тугой узел, и он не знал, чего ожидать от себя самого. Он злился, он улыбался, он испытывал возбуждение, а теперь он...заплакал от того, что его радость достигла своего апогея. У него, безусловно, была восхитительная фантазия, она переливалась через край. И только сейчас он по-настоящему понял, что такое одиночество.       Альбедо с безразличием смахнул слезы рукой, возвращаясь к рукописи. Он должен был закончить ту оставшуюся страницу, в которой сам Син Цю оставлял заметки и пожелания. В этот раз его заметка оказалась длиннее, чем обычно.       «Уважаемый мастер Альбедо, надеюсь, что история пришлась Вам по вкусу. Я имею честь попросить Вас нарисовать обложку к моей новой книге. Я знаю, что вы всегда справляетесь с работой восхитительно, но думаю, что в этот раз Вам придется поработать усерднее, поскольку моя история может затронуть Ваши личные чувства. Не беспокойтесь, я на это и рассчитывал. Ничего страшного, если рисунок окажется для Вас сложнее, чем все предыдущие. Я хочу, чтоб вы использовали все свои возможности, чтобы создать то, что угодит не только мне, но и Вам».       Возможности? Личные чувства? Альбедо думалось, что у него их нет. Его удивило содержание заметки, но спустя мгновение он уже не испытывал ничего. Альбедо устало протер лоб.       Все, чего ему сейчас хотелось — это оказаться не здесь. А рядом с ним.