Не тревожь питона

XI

             Последний выход дался Арсению до невозможного утомительно. Сегодня школьников и бабулек присутствовало катастрофически много, и приходилось даже немного нервничать, декламируя шуточные реплики не самой популярной в репертуаре театра русской комедии. Её ставили не часто — особого спроса она не имела, хотя актёры отдыхали во время игры на сцене.       Среда — не день светских изысков. Зато в субботу будет аншлаг. В субботу — премьера Сартровской «REDROOM».       За последние три месяца, в течение которых Арс с головой ушёл в репетиции, ещё больше увяз в рутине и практически полностью отделился от человечества, он отточил свою роль на максимум. Ему нравилось каждую прогонку трогать красивых актрис, катать их на своих коленях, крича у себя в голове:       «Ну вот, мне же нравится эта девушка — приятная такая, милая».       В роли писателя Гарсэна он был любимцем для каждой из них. На сцене он носил их на руках, клал на софу, изображая страстное вожделение, подкрадывался из-за спины и произносил речь на самое ухо красивых и молодых партнерш, сменяющихся по ходу сюжета.       В постановке Арс нашёл спасение. Никто не решит, что всё, что ты хочешь, — это высокий, худой и кудрявый мужик, когда на тебя садится полуголая брюнетка. Мужчинам на зависть, так сказать.       Вторая половина спектакля нравилась ему намного меньше. Знакомство с девушками обещало главному герою райское наслаждение, но обернулось адскими муками. Арсений-Гарсэн хотел выбраться из чёртового номера, чтобы сохранить в тайне секреты своего прошлого, но как бы он не пытался, в Красной комнате не было дверей.       

***

      — Сень, тут даже ограничение 18+ не поможет. Моя любимая порнушка, — сказала Варнава и затянулась.       — Даже не знаю, комплимент это или оскорбление сравнением с дешевой игрой, — посмеиваясь и подпрыгивая, чтобы согреться, ответил Арсений.              Конец ноября в Москве — настала натуральная зимняя стужа, и выйти в курилку, чтобы составить компанию Кате и просто вдохнуть мороза, в водолазке и тоненькой шапке, оказалось опрометчиво. Арсу одному ждать в театре наскучило: до грима ещё полтора часа, а обед уже съеден.              Три месяца назад они с Катей стояли тут же, согреваемые теплом, но разговор про прекратившуюся интрижку с «милым барменом» бил таким же холодком, как ноябрьский ветер. Тогда она посочувствовала Арсу. Сейчас вовсе забыла про его уже давнего знакомого.       Арс тоже очень старался забыть. Он больше не приходил в его бар, избегал улицу, на которой располагался «Big Snake», за километр, не останавливался около знакомого подъезда, хотя сам не заметил, как сменил маршрут, чтобы непременно видеть этот дом по пути в театр. Старался сверх возможностей — дважды первым писал девушкам в Instagram, но уже через полчаса сливался, понимая, что ему не интересно. Речи о том, чтобы освежить диалог с контактом, записанным как «Самый лучший», и не шло. А он ведь так и не решился переименовать его в «Антон работа».              С каждой неделей дышалось всё легче, и сегодня он вспоминал Шастуна на пару раз меньше обычного. Всего миллион раз, а не миллион раз и два: когда проснулся, когда дрочил в душе, вспоминая его руки, когда на улице услышал, как кого-то окликнули его именем. Хотя бы немного, но легче! Арсений убедил себя в этом и запрятал образ бармена в маленький сундучок, запер на ключик и отодвинул подальше.       Серёже он объяснил, что Антон случился с ним как суточное помешательство, и ещё долго пытался убедить друга в своём полном неукоснительном безразличии к парню. Про небезразличие к его члену он тактично умолчал. Матвиенко тоже молчал и с тех пор в бар его больше не звал, соглашаясь на домашние встречи. Арсения это устраивало, сундучок продолжал быть заперт.              — Ты с кем-то из них спишь? — вопрос Кати ничуть не удивил Арсения. Многие приписывали романы разнополой паре актёров.              — Кать, я ж их триста лет знаю, брось. Они давно у нас в труппе. Девочки совсем молодые. Им сколько, лет по двадцать? Двадцать пять?              — И что? Твоему Антошке сколько сейчас? Тоже двадцать пять? Не пизди, что больше, — девушка больно щипнула его за руку.              — Ай, прекрати! Зачем ты вообще его вспомнила? — Арс защищался в словесной перепалке, изворачиваясь от её попыток прищемить побольнее.              — Потому что двадцать пять — баба-ягодка опять. Взял бы и сорвал урожай.              — Ты ужасна.              — Зато не страдаю по мужикам с недоёбанным видом.              — Что? — Арс весь собрался и прокрутил выбор подходящего возражения. — У меня недоёбанный вид? — на часть про «мужикам» он предпочёл не реагировать.              — Как тебе сказать. Заёбанный жизнью, но не ёбанный. Что-то среднее. Арсюш, я шучу, — хохотала девушка, похлопывая его по плечу. — Пошли обратно, собираться скоро.              Спустя час театр зашумел подготовительными звуками — усиление мата концентрировалось прямо пропорционально близости премьеры. Катя орала на персонал, Паша — на труппу, декораторы орали на серебристые кубы, используемые в качестве стульев, световики не орали, а только молча тестировали освещение.              Как только свет потух, и прозвучал третий звонок, Арсений глубоко вдохнул и сделал шаг на сцену, полностью отдавая себя игре.              Вот он попал в странный номер, пытался раскрыть загадку, где же окна или какие-то минимальные вещи. Отсутствие элементарных удобств компенсировалось заманчивым соседством. К Арсению-писателю подселили двух красоток Инес и Эстель. Его реплики с мягких и осваивающихся сменились на требовательные и жёсткие.       — Они провели нас как детей. Если бы меня поселили с мужчинами… мужчины умеют молчать. Но к чему требовать слишком многого? (Идет к Эстель и берет её за подбородок). Ну как, крошка, я тебе нравлюсь? Говорят, ты строила мне глазки?              Актрисе он точно нравится, но у неё роль, и она отвечает лишь за Эстель:              — Не прикасайтесь ко мне!              — Я очень любил женщин, знаешь. И они меня очень любили. Подумай, нам ведь нечего больше терять. К чему эти условности? К чему церемонии? Здесь все свои. Скоро мы будем голыми, как черви.              — Оставьте меня!              — Так вот, нам нужно идти до конца. Голые, как черви: я хочу знать, с кем имею дело, — Арсений вживается в образ, живёт жаждой разгадать эту личность.              На протяжении пьесы он мечется между девушками, одетыми в тончайшие серебристые полупрозрачные платья, делает сексуальные намёки, обыгрывает разочарование от смерти со всей возможной притягательностью.              — Я отдаю тебе свои губы, свои руки, всё свое тело; всё могло быть так просто!.. Доверие? Этого я обещать не могу; ты меня очень стесняешь, — Арсений не мог позволить себе споткнуться на реплике, но, произнося её, он зацепился за образ в зале — ему начала мерещиться кудрявая макушка. В темноте не разглядеть, да он и не мог отвлекаться.              Психология и драма, секс и энергетика, разочарование и мистика. Всё, что копилось в Попове три месяца подготовки, разом выплеснулось на сцену, а его в ответ окатило волной оваций от зрителей. Это был грандиозный успех.              Актёры стояли до последнего, получали цветы и восторженные похвалы под громкие нестихавшие аплодисменты. Как ни старался Арсений поверить, что Шастун придёт на его премьеру, парня в зале он не видел. Еле-еле скрывшись за кулисами, актёры шумно принимали подарки уже от своих, кричали, довольные результатом состоявшейся премьеры. Наденька позвала всех в гримёрку.              — Ребята, вы мои звёзды! Я горжусь, — чуть ли не всплакнув и поднимая бокал, начал Паша.              Они говорили цитатами из пьесы, много пили, заедали дорогими закусками, щедро спонсированными по старой традиции из кошелька Воли, и шутили над тем, что влажность воздуха была повышена исключительно за счёт наглости Арсения. Атмосфера небольшой гримёрной напоминала последний день в летнем лагере, когда все преисполнены благодарностью и радостью от проведённых здесь дней.              — Он меня вообще меньше всех волновал, потому что, — Надя не смогла договорить: в дверь постучали, и она приоткрылась.              Из коридора показался бармен. Арсений сел в кресло-мешок и смотрел, не моргая.              — Добрый вечер, — непринужденно и без капли стеснения, но всё же очень спокойно и осторожно, начал Шаст, — я в полном восхищении.              — А вы кто? — Паша не понимал, кто из зрителей мог остаться в театре в такое время.              — Это ко мне? — то ли отвечая, то ли спрашивая, сказал Арсений, смотря в зелёные глаза. Настоящий. Здесь. Такой же красивый. До мурашек.              Варнава сориентировалась первой и подскочила к бармену, как к старому другу.              — Антоша, дорогой, ты к нам присоединишься? А мы как раз сегодня с Арсом говорили, что ему неплохо было бы…              — Замолчи! — прошипел Попов Кате, повернулся ко всем и с невинным видом сказал: — Мы на пять минут поговорить выйдем, и я вернусь.              Он спешно начал выталкивать Антона из гримёрки.              — Ты какого чёрта пришёл именно сюда? — Арс рассматривал его лицо так близко, словно боялся чего-то не заметить.              — Ты не рад?              — А должен? Ты бы на сцену ещё выпрыгнул, хули тебе? Тут же знакомые все!              — Знакомые, которые не знают, что ты хочешь мужика.              — Шаст, ты ебанулся с утра об дерево, сварил самогонки и опрокинул на пробу? Откуда ты вообще? Зачем ты здесь?              — Я пришёл тебе сказать, что ты конченый мудак, Арс. Просто, — Шастун злобно зарыл руки в волосах, которые отросли ещё больше, из-за чего он походил на холеную породистую собаку, — просто я пришёл. Иначе сойду с ума. Крыша едет. Это унизительно и очень сильно бьет по моей самооценке, но я пришёл. Я хотел лишь посмотреть спектакль. Но что ты делал?! Ты просто конченый мудак, Арс, ты знаешь?              — Да, ты упоминал.              — Когда я увидел, что ты делал на сцене... Боже, Арс! Я решил ещё и добавить, что ты сука, из-за которой у меня теперь будет стоять до следующего четверга. Все эти женщины, и ты трогал их везде, ты так двигался, как будто каждую из них уже отымел по миллиону раз. Весь зал вскипал, а я бы и выскочить мог, ты знаешь? Думаешь, я бы не посмел сорвать с тебя штаны прям на сцене? Короче, — он сделал короткий выдох, пытаясь утихомирить эмоции и подрагивавшие ладони, — конечно, нет. Я пришёл, потому что хотел тебя увидеть. Я пиздец как соскучился по тебе. Я предлог выбрал даже. Мог бы рассказать, что миллион человек после рекламы и постов от моей пиарщицы пишут мне с просьбами дать контакты модели. Пишут, что это лучшая реклама. Прибыль увеличилась. Народ смотрит нас в соцсетях благодаря тебе. Всё это я хотел рассказать тебе, чтобы поблагодарить, но решил, что это подождёт, потому что я не хочу делового общения. Хотя я жил три месяца и шесть дней без тебя, это ещё хуже. И вот я стою здесь, нелепый, говорю тупые вещи, и ты...              — Прекрати их говорить, — Арсений сделал шаг вперёд, рывком притянул бармена к себе за воротник толстовки и впился в его губы требовательным поцелуем, сминая их так, чтобы он почувствовал, насколько тот его понимал, насколько он, гордый и гетеросексуальный Арсений, желал целовать его все эти дни. Шаст среагировал моментально. Он обхватил Попова за шею, прижался к нему, как будто хотел вобрать в себя все месяцы ожидания. Как будто только сейчас его спустили с поводка после долгого воздержания.       Антон, не сдерживаясь, целовал актёра, ощущая его гладковыбритую кожу и запах мускусного тяжелого одеколона. Губы двигались в унисон, язык ласково водил поверх его языка, медленно, трепетно и, в то же время, настойчиво.              Арсений окончательно потерял ощущение времени и пространства. Он обнял Антона, сцепив ладони за его спиной, в ответ на что бармен тут же прижал его вплотную к стене.              Разрывая влажные губы, Антон крепко сжал пальцы на подбородке Арса и рассматривал поплывший взгляд.              — Арс, ты только мой. Пусть они все облизываются, но это всё, — он опустил руку на его задницу, — это моё. Ты понял меня? Это моё, моё, моё, — Шастун судорожно покрывал поцелуями каждый сантиметр его лица, уголки губ, шею, и Арсений откинул голову назад, подставляя её под горячие ласки.              Шаст ощутимо возбуждался, и его жадные поцелуи стали перемешиваться с укусами, которые он сразу же зализывал, продвигался всё ниже, оттягивал футболку, засасывая тонкую кожу на выступающих ключицах.              — Скажи ещё.              — Ты мой, Арс, запомни это, — снова укус, и Арсений начал постанывать, притягивая Шастуна ближе и бесстыдно потираясь пахом о его ширинку.              — Антон, нас увидят, тормози, — а сам продолжал тереться уже вставшим членом.              Шастун резко остановился, словно опомнившись, медленно урезонил свои намерения и чуть отодвинулся. В синих глазах напротив уже плясали черти.              — Почему ты так долго? — всё ещё опираясь на стену, спросил Арсений.              — Ты же сам хотел прекратить. Я хотел попытаться тебя забыть, но не смог. А потом надеялся, что тебе нужно время, я это понял.              — Что-то поменялось за это время?              — Я тебе сказал о своих чувствах ещё тогда.              — Что ты сказал? — Арсений притворился, что не помнил тех слов.              — Ты знаешь. Знаешь и выпрашиваешь. Если ты захочешь, я буду говорить тебе это каждый день, раздвигая твои ноги, — рука Шастуна уже потянулась вниз и накрыла член под слоем плотной джинсовой ткани.              — Скажи ещё раз, — прошептал Попов, улыбаясь и млея, как кот, тихо постанывая при каждом касании чувствительной головки.              Тут дверь гримёрки резко открылась, и вылетевший, видимо, в туалет, Воля увидел вполне однозначную картинку: Попов, прижатый к стене, Шастун, взлохмаченный как бордер-колли, раскрасневшийся и смущенный, гладит очень заметный стояк, они стоят друг к другу вплотную и явно не замечают никого вокруг.       На автомате он выпалил только:              — Ух ты ж блять, Виолетта Фиолетовна. Мальчики! Что ж вы ключ от комнаты отдыха не спёрли? Милые геюги, — и, посмеиваясь, пошёл дальше по коридору.              Парни расхохотались, Арсений прикрыл лицо ладонями, пока голова Шастуна опустилась ему на плечо.              — О чём мы говорили?              — Возвращайся к коллегам. А мне пора, я обещал Оксане к закрытию приехать, — отстранившись и целуя Арса в щеку, он добавил: — Я сделал шаг. И очень хочу, чтобы этот шаг был не впустую. Но, Арсений, нельзя идти навстречу только одному из двоих. Когда-то я устану это делать.       Попов медленно кивнул и проводил взглядом высокую фигуру в конце коридора.