Море волнуется раз

Напрасно нас бури пугали. Вам скажет любой моряк, Что бури бояться вам стоит едва ли, В сущности, буря — пустяк. В бури лишь крепче руки, И парус поможет идти. Гораздо трудней не свихнуться со скуки И выдержать полный штиль. Я пью до дна За тех, кто в море, За тех, кого любит волна, За тех, кому повезет. (Машина времени — За тех, кто в море)

***

Июнь для жителей Петербурга начался с дождей. А для одного конкретного жителя он начался с заявления по собственному, выезда с новой съемной квартиры, звонка Раисе и долгих разборок у родителей дома. Последние несколько месяцев вся семья толком не понимала, что происходит и откуда у сына стали возникать все эти странные идеи. Он объявил ещё в начале весны, что будет уходить с работы, а на мамин немой вопрос «на другую ли должность?», мужчина только покачал головой и сообщил, что вакансии даже не искал. Следующим внезапным событием стала продажа машины, на которую Арсений работал несколько лет. Отец даже не пытался проследить логическую цепочку, которая привела к этому внезапному решению. Квартиру в ипотеку он брать не собирался, как рассчитывали родители. Все были уверены, что смена работы и разрыв контракта аренды — это лишь часть плана. На крайний случай, семья надеялась, что мужчина с кем-то сошёлся и собирается переезжать к этому человеку. Но к концу месяца стало понятно, что все эти домыслы не имеют никакого отношения к реальности. Арсений разорвал даже приятельские отношения с бывшими коллегами, отказался от всех предложений других компаний, которые хотели его переманить к себе, не искал квартиры ни в аренду, ни для покупки, не собирался покупать новую машину, а в итоге выдал то, от чего родители были в ужасе — за два дня до поезда он всем сообщил, что уезжает на всё лето. Попов никогда не был зависим от родителей, от сестры. Он очень давно жил сам, а волнение семьи было обусловлено, скорее, очень большой любовью, чем опекой. Его любые решения всегда принимались адекватно, его поддерживали в любых начинаниях, да и «отчий дом» всегда был настоящей опорой. Но в этот период жизни эту опору он не собирался ставить в известность о происходящем в своей жизни. Арсений просто отделился, продолжая существовать в каком-то своём мире. Когда мужчина за день до отправления объяснял отцу, что больше не справляется, что его замучила вся эта давящая атмосфера, что он не видит никакого смысла продолжать что-то строить в Петербурге, папа лишь попросил не врать и сказать прямо, что изменилось той зимой. Он знал, что у сына уже были идеи остаться в одном городе на Черноморском побережье, но его всегда что-то останавливало. А в этот раз решения принимались с какой-то невообразимой скоростью. Арсений тогда сказал честно, что он узнал самое главное — какая на вкус свобода. Сказал, что стал доверять жизни. А ещё произнес фразу, на которую отец только понятливо кивнул, словно теперь точно понимая. — Я на днях читал одну книжку, и там герой говорил, что «моряк сделает, что сможет, а море — что захочет», и я подумал, что с нашей жизнью так же, — это прозвучало, как тост, и они с отцом чокнулись стаканами с виски. — Я уже долго делаю, что могу, но жизнь толкает совсем к другому, и, пап, я думаю, что она права. Арсений принял решение. После недолгих семейных обсуждений, все либо смирились, либо сделали вид, что смирились, но день в день родители, сестра, и даже тётя с дядей стояли на перроне и провожали мужчину на поезд. Он не думал о том, куда будет возвращаться, не знал, как осенью будет искать квартиру, понятия не имел, будет ли хоть одно предложение о работе к сентябрю, но почему-то сейчас его это не волновало. Накопленных средств хватало более, чем на два месяца лета в другой стране. Арсений не знал, что будет делать два месяца на море, плохо представлял, что его ждёт в этот раз, но его туда тянуло. Ему не было страшно ехать одному, потому что ему больше не было страшно быть с самим собой. Поезд трогался. Его ожидала Одесса.

***

Летняя жизнь на Черноморском побережье напоминала нескончаемый, но очень счастливый день сурка. Мужчина даже выработал свой график в первый месяц: вставал он рано утром, когда солнце ещё не пекло, шёл на море, возвращался домой ближе к двенадцати, завтракал, заваливался спать, во время солнцепёка обычно проводил время на качельке во дворе, что-нибудь читая, к четырём же снова выбирался на пляж. А вечера обычно состояли из просмотра кино под открытым небом или долгих прогулок по городу. За первые две недели он обошёл всевозможные музеи и театры, побывал у всех достопримечательностей, которые ему подбросил интернет, даже несколько раз покатался на катерах. К середине июля уже хотелось какого-то разнообразия. Время шло очень быстро, погружая мужчину в эту безмятежную жизнь на побережье. Он быстро познакомился с владельцем ресторана, в который иногда заезжал обедать. Готовить самому на общей кухне хотелось далеко не всегда, а вот съесть что-нибудь сытное с видом на море — очень даже. Так, сначала Арсения стала узнавать жена владельца, которая была арт-директором и заведовала залом, а потом уже и «большое начальство». Если бы мужчине кто-то сообщил, что этот милейший человек с гитарой — владелец ресторана, наверное, он бы никогда не поверил. Конец июля начинался с прекрасного вечера на террасе, где Дмитрий рассказывал, как познакомился с Екатериной, как теперь вечером аккомпанирует ей, когда она поет на сцене в их ресторане. Они оказались не только приятными людьми, но ещё и замечательной парой, которая делает очень успешный бизнес, о чём и не скажешь с первого взгляда. Потому что они оба оказались максимально простыми. Для Арсения довольно скоро Дмитрий стал Димой, а Екатерина — Катюшей. Первый в свободное время выходил в зал, помогал на баре, всегда контролировал, довольны ли гости, вторая же выбегала помочь официанткам, когда был загруз, и сама разбиралась с замедляющейся кухней. Вообще, Арсений в Одессе достаточно быстро стал обзаводиться новыми знакомыми. Первое время ему было даже несколько дискомфортно и неловко от всеобщей доброжелательности, но с каждым днём он всё больше и больше вовлекался в эту атмосферу. Он уже не чувствовал себя туристом, а вполне ощущал в себе эту жилку городского жителя. Ближе к августу он и вовсе стал спрашивать у Димы, в каком районе сейчас сдаются дома, где их выгоднее покупать и какова цена вопроса. Как так получилось, что отдых медленно перетекал в желание «задержаться на подольше», было вопросом даже для самого Арсения. Оставалось ещё больше месяца этого ленивого времяпрепровождения на побережье, но оно всё меньше начинало напоминать просто отпуск. Потому что в распорядке дня появились тренировки, бег по Трассе здоровья, постоянная езда на велосипеде, какие-то неожиданные приглашения в гости, встречи с друзьями родителей. Да и большую часть дня Арсений уже не посвящал морю, а ездил с новыми знакомыми по всяким местам, о которых туристам не расскажут. Итогом месяца оказался день, когда мужчина заехал на ланч к Диме и застал раздосадованную Катю, которая сидела с бухгалтером и всё никак не могла понять, как сократить расходы. Так Арсений снова встретился с цифрами. А потом встретился ещё раз. И ещё раз. Неожиданным образом Дима предложил другу работу в свободное время. В целом, его ни о чем серьёзном не просили, устроили неофициально, денег платили немного, но мужчина свои знания толкового финансиста применял на полную. К августу он познакомился с детьми своих «начальников», и по выходным они все вместе часто выбирались на рыбалку, катались на лодках. В ресторане коллектив был оперативно извещён о том, что у них появился новый работник, который будет заезжать пару раз в неделю. И приняли его, на удивление, очень быстро. А потом случились даже парочку вечеринок всем составом на берегу моря. Раиса вечерами часто ловила Арсения в саду рядом с домом, и они долго болтали о том, какая жизнь в северной столице, почему убеждённого петербуржца прибило к черноморским берегам. И по ночам, когда мужчина выходил покурить на балкон, он думал лишь о том, что за последние два месяца в его жизни случилось намного больше, чем за последние несколько лет в Петербурге. Здесь он расцветал и чувствовал себя живым человеком. С родителями приходилось созваниваться по видеосвязи несколько раз в неделю, а Попов был и не против. Он показывал семье и улицы, и красивые домики, и центральные пляжи, усеянные народом. Мама всё же переживала, когда слышала о том, что сын не просто устроил отпуск, а уже и пустил какие-то корни в Одессе, но её страхи перекрывало счастливое лицо её мальчика. Да, Арсений был от них далеко, но они были рядом. И для родителей счастье их ребенка было самым главным фактором, чтобы просто отпустить. Просто они знали, что счастье — очень хрупкая штука, и иногда человека лучше отпустить в свободное плаванье, как бы ни было тяжело, чтобы эту штуку случайно не разбить. В этот летний вечер, закончив свой очередной диалог с мамой, которая рассказывала про то, как соседские дети на даче своровали её малину, мужчина снова пришел на своё любимое место — садовые качели за домом, где ближе к ночи уже обычно никого не было. Какая-то семья жарила шашлыки на территории гостевого дома, и этот аромат разносился повсюду. Арсений раскуривал сигарету, вдыхал солоноватый морской запах, перебиваемый ароматом шашлыка, открывал свою бутылку красного сухого и думал о том, что именно этого в его жизни так не хватало. Каждый его день начинался с яркого южного солнца, а ещё такого теплого и прекрасного украинского языка, на котором разговаривали все вокруг. Он тем временем очень усиленно учил слова, чтобы понять, что, когда у него просят «запальничку» — это означает, что просят зажигалку. В его жизни было много забавных ситуаций с языковыми штуками, и каждый раз он удивлялся, что Раиса открывала не форточку, а «кватирку», а в дождь давала ему не зонт, а «парасольку». То, как он мучился с произношением буквы «и» и «ы» в словах, вызывало смех абсолютно у всех постояльцев. Но он бесконечно любил эту страну, любил прекрасных людей, любил город с его уникальным колоритом. А ещё он в этот вечер думал о том, что всё в его жизни происходило не зря. Думал, пока к нему на садовые качели не уселся какой-то молодой человек, протягивая гроздь винограда. Наверное, в другой раз Арсений как всегда поздоровался бы, затеял рядовой диалог, спросил, когда гость заехал, и после часа бесед обо всём на свете, отправился бы к ночному морю раздумывать о завтрашнем дне. Но этот человек рядом оказывался совсем не незнакомцем. — К винограду, конечно, лучше белое вино, но красное тоже сойдет, — этот голос зимой звучал совсем иначе. Прежде, чем повернуться, мужчина коротко улыбнулся. Он сделал совсем не джентельменский глоток из бутылки. Антон сидел совсем рядом, ожидая, пока гроздь винограда перехватят. Молодой человек выглядел совсем иначе. Его чёлка отросла, теперь прядки забавно вились, на лице выступили веснушки, а футболка так спадала, что обнажала часть груди. Единственное, что не изменилось — эта тёплая улыбка. — Здравствуй, — и мгновенно исчезло такое официозное обращение на «вы». Почему-то отшучиваться не хотелось. Они столкнулись взглядами, протягивая друг другу руки. Конечно, надо было обменяться сухим рукопожатием, но сейчас получилось только застыть. Если бы Арсению сказали, что он будет рад видеть человека, с которым провел всего два вечера в коротких разговорах, он бы вряд ли поверил. И уж тем более, посчитал каким-то бредом предположение, что он мог скучать. Он по жизни это чувство не то, чтобы испытывал. Но, видимо, это было именно оно, потому что тот брелок поселился на ключах с момента приезда в Петербург. Арсений особо не надеялся, что они увидятся ещё раз, но остро ощущал, что даже те два вечера дали ему что-то большое, подталкивающее меняться. Тот парень не сделал ничего такого, разве что просто поговорил, рассказал парочку историй, поделился нюансами работы на флоте, отдал свои контейнеры с фруктами. Но он дал мужчине почувствовать это странное единение, когда люди толком не знакомы, но ощущают нечто схожее. Кто-то говорит, что так притягиваются знаки зодиака, кто-то, что все дело в датах рождения, а кто-то просто считает, что люди, которым суждено встретиться, должны встретиться. Мужчина не пытался искать своего соседа, не устраивал сцены из сериалов, когда просил друзей пробить человека только по имени и предполагаемому месту работы, не звонил Раисе, чтобы выведать у неё о постояльце. Ему всё это было не нужно. Антон за два дня сделал достаточно — он заставил его впервые улыбнуться той зимой. А теперь Арсений улыбался гораздо чаще, ещё чаще смеялся. Он не знал, какие мысли сейчас летали в голове у молодого человека, но они оба точно думали о своём, потому что руки они пожали только спустя пару минут пристального наблюдения друг за другом. Они застыли в одинаковых позах: один с бутылкой вина, другой с виноградом, и пришли в себя только тогда, когда где-то во дворе один из шампуров рухнул на землю с диким грохотом. — Вы… — Ты… Они начали одновременно, и ещё пару секунд пытались определиться, кто начнёт диалог. — У вас в Одессе остановка? — всё, что Арсений смог произнести. — Я в Одессе не по работе. В «вольном плавании», скажем так, — тот только улыбнулся и наконец всучил этот виноград соседу. — А у Вас? — А у меня пока нет раздвоения личности. Оба захохотали, понимая, что сами запутались, где местоимением «вы» обозначали множественное число, а где уважительную форму обращения. — Это самый нелепый в мире переход на «ты». В августе гостей было намного больше, но почему-то сейчас Арсения совсем не интересовал ни включенный свет у него на балконе, ни громкий смех, который мог перебудить парочку с первого этажа, ни тот факт, что пить алкоголь на территории очень не рекомендовалось. А зимой он переживал за каждую пылинку. — Нелепее, чем эта ситуация? — он пожал плечами и передал бутылку Антону. — Уж извините, что не прислал почтового голубя в виде Раисы, чтобы она сообщила о моём пребывании, — мужчина на это только закатил глаза. — Значит, у Вас… — он сделал паузу, — точнее, у тебя отпуск? — Отпуск — это когда тебя работа ждёт, а у меня, как кое-кто выразился, «свободное плавание». — Уволили? — он внимательно рассматривал чужое загорелое лицо. — Уволился, — Арсений чувствовал, как алкоголь развязывал ему язык, а потому стремительно пытался закусывать виноградом. Антон минуту помолчал, а потом достал свой портсигар. — И давно? — мужчина передал ему зажигалку, даже не спрашивая, нужна ли она соседу. — Я прямо физически ощущаю эту неловкость от того, что я так и не конкретизировал хорошо это или плохо, — ему показалось, что на этом моменте парень даже выдохнул. — Это хорошо. И хорошо уже месяца два. — Звучит жизнеутверждающе. Они улыбнулись друг другу и синхронно закурили. — А у тебя что со «свободным плаванием»? — и говорили так, будто были знакомы тысячу лет, даже не уточняя друг у друга, как так вообще получилось, что они всё же встретились. — До конца лета здесь, а дальше планов нет, — он смотрел куда-то в даль, чувствуя, как его рассматривали. — Следующий рейс только в начале октября. Пока не представляю, что делать месяц в Одессе, — парень как-то тяжело вздохнул, а в его тоне не было ни капли радости, — и что делать потом — тоже. — Ну, я, как человек, который провел здесь почти два, могу сказать, что можно даже шибко не стараться, чтобы найти, чем заняться. Достаточно погрузиться в городскую, а не туристическую жизнь, — на него удивленно взглянули. — Может, даже работа внезапно подвернётся. Антон скорчил максимально непонятливое лицо. — Два месяца? — его брови взлетели наверх. — Это в смысле два месяца? — Зачем же так удивляться? — Арсений хмыкнул и рассмеялся. — Да, иногда и я совершаю глупости. — Ещё и работа? — а он будто и не слышал, что ему сейчас говорили. — Да не то чтобы что-то серьезное, — тот только сделал затяжку. — Это у меня, скорее, такой вид отдыха, — он выдержал паузу. — Меня цифры, видимо, и здесь нашли. Парень, определённо, не ожидал ничего подобного. — Цифры, значит, — парень сделал глоток из бутылки. — А что, я так не похож на экономиста? — А ты экономист? Алкоголь приятно обжигал грудь. — Ну, последнее время я в этом сомневаюсь, — мужчина хмыкнул и отвернулся. — Это, скорее, нелюбимое дело, но оно приносило доход и раньше, и сейчас, — Арсений чувствовал этот запах шашлыка и с каждой минутой его пьяный мозг хотел всё сильнее дойти до того мужика с шампурами и украсть один. — За это время со многими одесситами познакомился, весь город объездил, всё изучил, и как-то между делом завел дружбу с одной парой рестораторов, у которых не было нормального финансового аналитика. Антон бросил бычок в урну и обернулся к соседу. — Вообще, удивительно это как-то. Он сказал это почти шёпотом, но Арсению хватило слуха, чтобы расслышать. — Почему удивительно? — мужчина заинтересованно на него взглянул. — Потому что в отпусках люди редко пытаются обосноваться на том месте, куда приехали. Для них эта неделя-две — череда дней и моментов. Туристы всегда хотят что-то попробовать, везде успеть, всё изучить — они не цепляются за какие-то места, потому что бегут постоянно, не строят более глубоких отношений, да и делают всё, чтобы, отпуск остался воспоминанием без привязки к месту, — Антон, кажется, ему подмигнул и оторвал пару бусин винограда. — Мы иногда делаем остановки на пару дней, когда приходим в нужные порты, и эта особенность с годами очень бросается в глаза. — Намекаешь на то, что я выгляжу, как человек, который думает о переезде? — А разве нет? И Арсений задумался, моментально замолкая. Он серьёзно не размышлял, что будет делать в конце августа, куда будет возвращаться, что будет дальше, но в Одессе ему не просто нравилось, здесь ему было хорошо. Но было «но»: оставить Петербург он не мог. — Да я и сам толком не знаю, — мужчина помассировал виски. — Потому что есть сомнения. — Нет, но как бы… — его в секунду перебили. Антон задумывался о чем-то своём, и сосед это ясно понимал. — Это не вопрос, думаю, что так и есть, — он сделал еще один глоток. — Да и я понимаю. Чем старше становишься, тем сложнее эти решения даются. Мужчина выгнул брови. — Ну, до тридцати с этим правда проще, — а дальше Попов сказал то, чего сам от себя не ожидал. — Так что, у тебя ещё есть шанс сменить место жительство при желании, — он улыбнулся, а чужой взгляд помрачнел. — Мне тридцать два, Арсений. Тот аж подавился вином, которое от неловкости экстренно заливал в себя. — То есть как тридцать два? Определённо, его удивление сейчас пробивало потолок. — А ты думал, сколько? Лет двадцать? — Антон только устало усмехнулся. — Ну, не двадцать, конечно, но что у нас разница меньше четырёх лет я как-то и не… — и замолчал. Пить, определённо, надо было прекращать, потому что смущение с каждой секундой всё сильнее заливало щеки краской. — Да это обыденная ситуация, — он перехватил у мужчины бутылку и отставил куда-то за качели. — Обычно люди ещё сильнее удивляются, когда я говорю, что я капитан второго ранга на корабле. — Можно расшифровку? Тот только ласково улыбнулся. — Подполковник, — тот только пожал плечами. — К тридцати — редкость получить старшее офицерское звание. К моему возрасту обычно воинское только-только получают майоры, а лет через шесть-семь подполковника. Но не было в этих глазах радости или гордости за себя. Там читалась только тяжёлая тоска. — То есть ты не на грузовых или пассажирских судах? — и в момент Арсению всё стало понятно, когда на него перевели уставший взгляд. — Военно-морские силы, значит. — Это одна из причин, может, и основная, почему я не могу «сменить место жительства при желании». — А хочешь? — он спросил это аккуратно, но почувствовал, что в секунду у Антона по шее пробежали мурашки. — Честно ответить? — ему кивнули. — Я много чего сменить хочу, не только место жительства, но к каждому пункту есть сомнения, поэтому я и говорю, что понимаю, почему просто нельзя оставить всё и переехать. Мужчина только сел чуть ближе, отрывая бусины винограда, и чуть толкнулся ногами, чтобы раскачать качели. — Я могу спросить что-то, за что меня может захотеться выгнать с качели? На него только заинтересованно взглянули. Но во взгляде, кроме мягкости, не было никакой опаски. Антону был важен этот разговор. — Спрашивай, — он снова по привычке пожал плечами. — Нам всё равно потом один балкон делить, так что не выгоню. — Ты снова поселился в ту комнату? — мужчина скорчил подозрительное выражение лица. — И как ты узнал, что я снова живу на втором этаже? — Во-первых, это два вопроса. А во-вторых, я так и не понял, ты это и хотел спросить изначально? Они громко засмеялись, и проходящая мимо Раиса, грозно на них шикнула. Пришлось перейти на шепот. — Вообще-то нет, но на них тоже было бы неплохо ответить. — Комнату мне придержали с прошлых гостей, — Антон закинул голову, рассматривая чёрное небо, на котором красиво блестела полная луна. — А о тебе мне просто сообщила Раиса. — Откуда она вообще знает, что мы знакомы? — он выгнул брови. — Не знает, просто сказала, что рядом с моим номером живет никотиновый паровоз, — теперь приходилось смеяться беззвучно. — У меня было подозрение, что это может быть за человек, но всё-таки моя мысль казалась мне какой-то совсем нелепой догадкой. А потом… — Арсений остановил эту пламенную речь. — А потом ты увидел меня на качелях и по старой традиции принес фрукты? Семья, которая жарила шашлыки, уже ушла в свой номер, и теперь на территории воцарялась абсолютная тишина. — Я нёс виноград себе, это вообще случайность. — Ясно всё, — тот только хмыкнул. — С меня виноград. Они встали с качельки, чтобы выйти во двор, потому что время уже было позднее, а своими громкими разговорами совсем не хотелось будить соседей. Мужчины провели в молчании минут десять, выискивая в темноте дорогу. В итоге они вышли за калитку, останавливаясь возле высокого дерева. — Так что ты хотел спросить? — Арсений лишь сглотнул ком в горле, уже понадеявшись на то, что Антон и не вспомнит. Но он вспомнил. — «Много всего», которое ты хотел бы поменять, это ведь, — он перешел на шепот, — и место работы тоже? Парень только тяжело выдохнул. — Ты не сильно торопишься? Завтра никуда не надо? — и весёлый настрой молодого человека резко куда-то пропал. Он интересовался аккуратно, будто опасаясь отказа. — Да нет, думаю, месяц где-то ещё мне никуда не надо. Арсений пытался в юмор, но юмор сейчас не шлифовал ситуацию. — Тогда, может, пойдем к морю? — Может и пойдем. Пока шли к лестнице, потом спускались, потом искали местечко со скамейкой — молчали. И молчание это было не неловкое, скорее тяжеловатое, но разделенное на двоих. Они, определенно, молчали о чём-то своём и одновременно общем. Когда снова закурили, парень прервал молчание, попросив не делать никаких выводов. — Проницательные люди — редкость, и когда они попадаются, им приходится что-то искреннее говорить, — парень, еле касаясь, положил руку на спинку скамейки, а мужчина устроился чуть поудобнее. Теперь они оба смотрели на ночные волны. — И в этом всегда есть определённая подстава, потому что озвучить то, что ты сам там с собой думаешь не так уж и просто. — Антон, — на него перевели затуманенный взгляд, — мы — абсолютные случайности в жизни друг друга, которые не знают ни биографий друг друга, ни номеров, и общих знакомых не имеют. Разве что Раиса, но мы ей вряд ли что-то сообщим, — и на этом веснушчатом лице расползлась улыбка. — Поэтому, сказать что-то сейчас — это вряд ли что-то потерять, — Арсений сделал затяжку. — Вон, видишь, даже на море не штиль. Считай, что я даже не услышу из-за волн твои слова. Только оба знали, что таких случайностей не бывает. И оба прекрасно понимали, что даже при шторме они бы услышали друг друга. — И правда, из-за моря не услышишь, — он усмехнулся и снова отвернулся. — Я потому и пошёл служить, потому что на воде ты совершенно не слышишь себя. Да и почти не знаешь, что происходит на берегу, — мужчина тяжело выдохнул и продолжил наблюдать за волнами, размывающими песок. — Тем более, военная служба — это ещё и про постоянную дисциплину, когда времени лишний раз на «подумать» нет вообще. — Такое своеобразное бегство от своих мыслей? Тот только кивнул. — Когда мы встретились зимой, ты сказал, что ты в Одессу «сбегаешь», — Арсений только заинтересованно на него взглянул. — Мне тогда показалось, что такие фразы люди просто так не произносят, потому я тогда и дополнил, что у меня с морем такая же традиция. И сегодня, когда речь зашла о том, что цифры — это твоё нелюбимое дело, но оно приносит доход, я снова вспомнил тот диалог. — Потому что это тоже самое? — они синхронно затянулись. Волны стали становиться меньше. — По сути да, — он устало выдохнул. — Раньше мне казалось, что вода будто забирает все лишние ощущения, и ты приходишь на сушу уже без лишних заморочек. А потом, с каждым возвращением с рейса, я стал ловить себя на мысли, что на судне у меня что-то вроде маленького мира, где своя жизнь, свой распорядок дня, свои проблемы — эдакий отрыв от реальности. И вот, когда я оказываюсь на берегу, то сразу возникает желание вернуться, — он грустно взглянул на соседа. — Не из-за любви к службе, Арсений. — Не думаю, что то, что ты говоришь — это что-то ужасное, нет, даже наоборот, — он внимательно смотрел молодому человеку в глаза. — Мне тоже с самого детства казалось, что вода должна забрать мои проблемы и скрасить одиночество, я потому и мотался в Одессу постоянно, — Антон его внимательно слушал. — На побережье я тоже всегда погружался в маленький мир, в котором не было забот и лишних мыслей. И именно это сейчас меня останавливает от переезда, — он выдержал паузу. — Я хочу, чтобы море было в моей жизни помощником, а не спасателем, которое временно перекрывает все проблемы. Молодой человек погасил сигарету и выбросил его в мусорный бак. — Это и правда побег: у тебя — сюда, у меня — на флот, но суть всё равно одна, — парень выдохнул. — У меня кроме моря вряд ли что-то осталось тут, на берегу. Поэтому жизнь похожа на существование от рейса к рейсу, — он грустно улыбнулся. — У меня, если честно, тоже. Может, поэтому, кроме семьи меня ничего и не останавливало, чтобы рвануть в Одессу на все лето, — они повернулись друг к другу. — Эти схожести даже забавны. — Почему забавны? Арсений пододвинулся чуть ближе. — Потому что, как ты сказал, нам всё равно придётся возвращаться на берег. Тебе — в прямом смысле, мне — в переносном, — ему только кивнули, показывая тем самым полное понимание. — Всё равно после замечательных дней на море, будет возвращение к самому себе. У меня в Петербурге, у тебя — в каком-то городе, где ты проводишь отпуска. И от этого вряд ли можно убежать. — Действительно смешно. — Всё-таки смешно? Теперь они хохотали. То ли от своей собственной боли, то ли от абсурдности ситуации. — Да, потому что мы говорим-говорим об этом, а уже тысячу раз было доказано, что, когда бегаешь от кучи проблем, они и не исчезают вовсе, а только копятся. И оба замолчали. Разговор был закончен. Дальше им оставалась ночь наедине со стихией. И ведь, действительно, уже тысячу раз было доказано, что «от себя не убежишь».