Море волнуется раз

В мире, где ты и я, Есть лишь море И это небо, Высота… В мире, где ты и я, На повторе наше лето — Красота, Какая красота, (Мария Чайковская — Красота)

***

Месяц. Ровно столько теперь было отдано двум соседям, которые по нелепой случайности стали делить балкон. Конечно, они делили балкон ещё с двумя семьями, которые жили в комнатах рядом, но в целом это не сильно-то и смущало. Первая неделя августа прошла в мимолётных встречах поздно вечером, когда оба возвращались после своих дел: Арсений — то от друзей, то с работы, Антон, по обыкновению, с пляжа. Дни проходили однотипно, с повседневными разговорами на все той же скамейке, с походами в винную лавку рядом с домом, с попытками приготовить что-нибудь на общей кухне, с прогулок по ночному побережью. Они не то чтобы договаривались о подобном времяпрепровождении, но обоим не хотелось вечерами сидеть по комнатам, да и выбираться в город тоже. Одному — потому что за все лето все заведения были изучены, а улочки протоптаны, а второму — потому что сил на все это не было. Вот они и встречались после насыщенного дня где-то у фонтанчика, сделанного сыном Раисы, перекидывались парочкой фраз и намечали свой маршрут на сегодня. В первую неделю соседи друг для друга просто были удобными вариантами, чтобы «не скучать», а со стороны они выглядели, как эдакие «курортные приятели», которые общаются исключительно на время отдыха. На вторую неделю августа у «курортных приятелей» появились общие планы, более искренние разговоры, а ещё общие знакомые. Арсений стал вытаскивать Антона в тот ресторан, где подрабатывал, познакомил его с Димой и Катей, а те, в свою очередь, со своим коллективом сотрудников. И как-то медленно повседневные вечерние «променады» по пляжу перекочевали в «рандеву» по трамвайной дорожке, которая вела совсем в другую сторону. Теперь моряк всё чаще брал с собой плед, зная, что они по дороге устанут и обязательно свернут к лестнице, чтобы спуститься к побережью. Не забывал взять с собой штопор, зажигалку, обязательно скидочную карту одного продуктового магазина, который они давно приметили. А последнее время ещё и захватывал из дома свою ветровку, потому что его сосед всегда ходил в футболке, а потом обязательно замерзал. Даже «традиции» этих двух мужчин стали меняться. Их встречи с вечера перекочевали на более раннее время, и теперь им удавалось даже обедать вместе, вместо алкогольных напитков они всё чаще распивали на набережной свой кофе, смотря на то, как плещутся волны, а вместо посиделок во дворе дома, целыми днями пропадали в городе. Арсений медленно, но верно, сдавался чужому обаянию. Антон ни разу не медленно, но очень верно, очаровывал. Мужчина не был фанатом курортных романов, не понимал их, да и как-то даже не думал, что ему это грозит. Точнее, за эти две недели он только об этом и думал, чувствовал витающие в атмосфере намёки, но не спешил не то, что применять активные действия — даже не пытался спрашивать о чём-то подобном. Ему было хорошо с этим незамысловатым парнем. Ему нравилась эта его тоска в глазах, слишком уж многогранный жизненный опыт для молодого человека, нравились постепенно раскрывающиеся черты характера, да и свои ощущения рядом с ним тоже нравились. Было спокойно, легко, иногда тяжело, потому что приходилось переходить границу искренности, открываться, но от того и хорошо, потому что от Арсения ничего не требовали, не пытались что-то выпытать, пока он сам не готов был сказать. Антон просто был собой, и это безумно подкупало. К началу третьей недели между их ежедневными встречами проходило всего восемь часов, которые оба посвящали на сон. А дальше каждый день начиналось с того, что к семи утра оба сталкивались на кухне, заваривая кофе, потом шли на пляж, по пути ругаясь друг на друга, что вышли поздно, раскладывали общую подстилку, купленную на рынке, просили кого-то из отдыхающих посмотреть за вещами и бежали купаться. Двое взрослых мужчин купили в том же ларьке на рынке надувной матрас, плавательный круг в форме утки, водяные пистолеты, и применяли это всё в полной мере каждое утро. В самый солнцепёк довольные, разморенные после лежачего режима загорания, вместе ехали в ресторанчик к Диме и Кате. Те не задавали вопросов, будто уже и привыкнув к тому, что их друг теперь приходил не один. Арсений пытался работать, Антон пытался не съесть все морепродукты мира. Потом по плану выбирались в город, ездили по местечкам, о которых им нашептали одесситы и долго-долго бродили по сувенирным лавкам, покупая дурацкие футболки с надписью «я люблю Одессу». Таким незамысловатым образом в их коллекции появились магнитики, чашки, зажигалки и ещё куча дорогущих артефактов. А вечера наполнялись теми моментами, которые хотелось навсегда запомнить. В целом, это Арсений и делал, фотографируя всё вокруг себя. На камере к середине третьей недели стало заканчиваться место, а мужчина стал ловить себя на мысли, что перед сном листает снимки с мечтательным лицом: вот Антон рассказывает какой-то анекдот про Изю торговцу мороженным, вот женщина ругается с продавцом на Привозе, вот забавный корги плескается в водичке, а вот снова Антон, и снова, и ещё раз. В последние дни на фотографиях они стали появляться вместе всё чаще. И на каждой они были похожи на парочку, которая забавно позировала на снимках «Анапа 2004». Они всё больше себя отпускали, всё больше говорили. И всё больше молчали, когда это было нужно. Когда Арсений поймал себя на мысли, что ему с этим человеком хорошо просто молчать, выводы всё-таки пришлось сделать. Он не пытался анализировать, что происходило, не думал о том, что в ресторане они всегда выбирали один диван, а не два кресла, что всегда сталкивались коленками, что вполне нормальным считали положить друг другу голову на плечо или завернуться в один плед, когда сидели на пляже. Им было вместе хорошо, и, кажется, Арсения это «хорошо» впервые не пугало. Все его романы строились на взрывных эмоциях, больше походили на интрижки, не имели ничего общего со здоровым подходом к отношениям, да и чувств там никогда и не было. Он умел различать и свою симпатию, и симпатию другого человека, но всё пытался списать их поведение на добродушие и доброжелательность. Да и ему казалось, что они просто похожи, от того так и притянулись друг к другу. О своих прошлых отношениях разговоров так и не заходило, тему любви они и вовсе будто игнорировали, да и много раз мужчина обжигался, принимая чужие действия за намёки, а потом оказывалось, что это были не намёки, а крепкая мужская дружба. Здесь ему не хотелось «обжечься», не хотелось потерять то тепло во взаимоотношениях, которое наполняло обоих. И, может, потому он не собирался спешить, думая лишь о том, что если должно что-то произойти, то это и произойдет.

***

К концу третьей августовской недели соседи запланировали поход на киносеанс под открытым небом. И в этот вечер, действительно, был неплохой просмотр какого-то из старых фильмов Рязанова. Арсений знал, что это «Вокзал на двоих», но он не особо обращал внимание на то, что происходило на экране. При всей своей любви к кино, у мужчины была причина смотреть невнимательно. Причину звали Антон. Мало того, что тот принципиально выбрал дальний диванчик, так ещё и притащил с собой корзинку с фруктами, словно в лучших традициях ромкомов. А тот факт, что бармен предложил им бутылку красного сухого, стало вишенкой на торте этого абсурда. Так они и ютились под одним пледом, слушая громкий голос Гурченко на фоне шума волн, кутаясь в один плед на двоих, и иногда потягивая из бокалов вино. Людей в этот раз было немного, хотя в прошлые два раза пляж был забит полностью. Дул прохладный морской ветерок, да и обещали дождь, потому многие постоянные гости киносеансов решили провести время на набережной, не желая промочить свои выходные платья и костюмы. А соседям не мешал ни моросящий дождик, который то начинался, то утихал, ни кальянный дым, доносившийся из какого-то кафе на пляже, ни даже чья-то бегающая собака, которая норовила украсть у них бусины винограда. Арсений чувствовал, как у него замерзали ноги в льняных легких брюках, но вида не подавал. Он лишь изредка кидал взгляд на Антона, который пытался уловить происходящее на экране. И, кажется, именно в эти моменты мужчина для себя осознавал, что всё в его планах немножко выходило из-под контроля. Он чётко различал ту грань, где он смотрит на человека, как на друга или приятеля, и где он начинает смотреть на него совсем другим взглядом. Так вот на соседа он сейчас смотрел совсем иначе. Ему нравились эти кудряшки, падающие на лицо, которые парень вечно поправлял, нравился его смех и эти забавные морщинки у глаз, которые проявлялись, когда тот улыбался, нравились легкие веснушки, пробегающие по носу, да и он сам в этом жёлтом свете фонарей нравился. — Эй, — он аккуратно толкнул мужчину локтем, потому что тот смотрел в одну точку, — морская фигура, отомри! — Антон щёлкнул перед ним пальцами, говоря совсем тихо, чтобы не мешать людям рядом. На экране герои вели свой диалог.

«В сущности, если вдуматься, вся наша жизнь — зал ожидания»

— А? — тот только перевел на него взгляд, и это было фатальной ошибкой. — Извини, задумался. Парень на это только улыбнулся и чуть пододвинулся, протягивая соседу бокал вина. — Рязанова не любишь? — Нет, почему же… — они так и продолжали неотрывно смотреть на друга. — Люблю. — И поэтому ты совершенно не смотришь фильм? — он ласково усмехнулся и сделал глоток. Арсений хотел как-то ужасно пошутить, добавив «потому что смотрю на тебя», но решил такие пошлости не произносить, пока они сидели настолько близко, что от непредвиденных реакций некуда было и спрятаться. А голос из фильма продолжал.

«Поезда опаздывают, стоянки сокращают… Никакой личной жизни!»

— Смотрю, — мужчина очень пытался спрятать свою неловкую улыбку, — просто иногда отвлекаюсь. — Ну и на каком мы сейчас моменте? Либо Попов сходил с ума, либо в этой фразе, определённо, слышался подтекст. Казалось, что Антон говорил совсем не про фильм. — Э-э-э, — Арсений только хотел повернуться, как его руки аккуратно коснулись, заставляя того снова взглянуть в глаза соседу. — Даже посмотреть нельзя? — Нельзя, — парень отставил свой бокал и скользнул пальцами по чужой кисти, мягко поглаживая. — Ты, наверное, до того, как отвлекся, запомнил, какая сцена была? — Андрей забыл вернуть Платону паспорт и увёз его с собой, а Вера потом собиралась устроить Платону ночлег в Заступинске. А руки так и не расцепили. Арсений сделал ещё один глоток и тоже поставил бокал. Фильм их совсем переставал интересовать, разве что они всё ещё слышали обрывки фраз.

«И на этом вокзале, смешно сказать, я впервые почувствовал себя свободным»

— Между прочим, Платон уже пригласил Веру в привокзальный ресторан, сыграл ей на фортепиано, заработал на ужин, и в целом… — он мечтательно отвел взгляд. — Их свидание прошло неплохо. Мужчине только оставалось виновато кивнуть, а после — сделать вид, что последняя фраза ничего не значила. — Ладно, признаю, — Антон всё так же мягко удерживал его запястье, — за сюжетом я не слежу. Парень завел одну руку за спину соседа, поправляя тому упавший конец пледа. И в этом движении было настолько много тепла, что в какой-то момент Арсению захотелось пододвинуться, чтобы на обратном пути чужая кисть приземлилась ему на плечо. — А что так? — он ухмыльнулся и мягко коснулся пальцами теплой кожи, пока поправлял плед. — Настолько не интересно, что у них там дальше будет происходить? Они сидели в пол-оборота друг к другу, и мужчина физически ощущал тепло другого человека. — Да интересно… — а тон выдавал совсем другое. — Не в этом дело, наверное. Голос с экрана теперь окончательно растворялся в шуме волн.

«Вот если бы вы мне назвали какую-нибудь счастливую станцию, я бы, пожалуй, купил туда билет и укатил бы на всю жизнь…»

— Замёрз? — и вопрос этот был задан будто с бухты-барахты. А Арсений на это зачем-то кивнул. Антон подтянул его ближе, еле ощутимо опуская руку на плечо, и уже точно, чтобы не поправить плед, а левую убирая с чужого запястья. — Не знаю даже, просто… — он долго перебирал варианты, которые могли бы объяснить такую отключку от фильма при условии, что Рязанова он очень даже любил, — просто вымотался как-то сегодня. Утром эта пробежка, потом пляж, ещё и по рынкам за этой свежей рыбой мотались, поэтому… — его перебили. — Поэтому выдохни. Ему сказали это практически шепотом. Чем руководствовался мужчина, когда пододвигался ближе, устраивался в чужих объятиях, опуская голову на плечо соседа, да ещё и так, что случайно касался носом шеи, даже ему было неизвестно. Они просидели ещё минут десять, пытаясь настроиться на сюжет, но как-то было не до этого. До бутылки вина и бокалов они больше не дотрагивались, к фруктам охладели и теперь молча жались друг к другу. Арсений словно и не замечал, как их голые ступни соприкасались. Было в этом что-то интимное. В какой-то момент таких беспорядочных касаний, рука Антона медленно сместилась ниже, будто он собирался взять бокал со стола. Их не было видно никому, уж тем более то, что происходило под этим пледом, которым они обвернулись. Пальцы аккуратно встретились с чужими. Дальше Арсений не соображал. Он просто наслаждался этой южной ночью, шумом волн, смеющимися людьми на диванчиках, а ещё этими робкими касаниями. Его ладонь искали, мелко подбираясь к запястью. Это ощущение, похожее на то чувство из подросткового возраста, когда боишься взять того человека, который нравится, за руку, сейчас наполняло целиком и полностью. Мужчина никогда не думал, что испытает что-то такое после тридцатника. Когда на экране стал разворачиваться очередной сюжетный эпизод, их уже не волновала ни Гурченко, ни Басилашвили, ни их передряги. Антон медленно переплетал их пальцы, продолжая смотреть вроде и на экран, а вроде и через него. Было что-то забавное в этой ситуации. Кажется, взрослые мужчины, работающие по жизни серьезную работу, теперь волновались, как школьники рядом друг с другом. Арсений так и продолжал дышать соседу в шею, наблюдая эти смешные мурашки. И они уж точно были не от холода. Ему даже казалось очаровательным, что волновался сейчас не только он. — Знаешь, — и тот даже вздрогнул, когда почувствовал, как теплые губы прикасаются к его шее, стоит только соседу начать что-то говорить, — и правда как-то прохладно становится. Делал ли Попов это осознанно — оставалось загадкой, но чужое сердцебиение отвечало на лёгкие касания вполне серьезно. Они окончательно сцепили руки. И это оказывалось зелёным светом для обоих. Антон перевёл на мужчину затуманенный взгляд, наблюдая за тем, как на него снизу-вверх уже смотрели голубые глаза. Этот цвет был намного чище, чем даже цвет моря в шесть утра. В этих глазах плескалась нежность. — А может, ну его… — расстояние между ними совсем сократилось. Арсения сдерживало только пусть малое, но количество людей вокруг. И он даже не пытался скрывать, что ему бесконечно нравилось вот так вот лежать на чужом плече, смотреть на улыбающегося соседа, медленно перемещая взгляд на его забавные ямочки возле губ, и делать вид, что тот совсем не волнуется, наблюдая за этими действиями. — Что? — ухмылка так и выдавала хитрого лиса. — Может, в следующий раз досмотрим? — он моментально осёкся, понимая, как это прозвучало, — Дойдём до дома, оденемся теплее, пройдёмся… Антон пытался сообразить адекватное предложение, но, когда ему прошептали тихое «да», а потом невесомо провели тыльной стороны кисти по подбородку, будто случайно задевая, он перестал пытаться соображать. Так они и решили «посмотреть фильм в следующий раз». А под «одеться теплее», видимо, подразумевалось «забрать корзинку с фруктами, бутылку вина и пойти на дальний пляж». Соседи, не договариваясь, осушили бокалы и поспешили в своё «рандеву» по берегу. Но сразу после того, как собрались и пошли по побережью, размытому большими волнами, снова еле ощутимо коснулись ладоней друг друга.

***

Дождик начинал моросить всё сильнее, заставляя большинство людей, прогуливающихся по набережной, поспешить домой. А соседи только замарали плед в песке, используя его как подстилку, допили вино, съели все фрукты и теперь в расслабленном состоянии рассматривали утихающее море. Это был штиль. Они просидели бок о бок около получаса, разговаривая о совсем отвлеченных темах. На дальнем пляже никого не было, потому Арсений позволял себе устроиться поудобнее, а Антон позволял себе положить руку на чужую талию, притягивая ближе. Они грелись друг о друга. И так им было хорошо в том тепле, которым они обменивались. Последние несколько минут они просто молчали, пока молодой человек проводил пальцем по венкам на чужой руке, будто соображая свой какой-то рисунок. — Ты когда-нибудь купался в дождь? — они столкнулись взглядами. — Купался на рассвете, в белые ночи, и даже в волны вечером, — мужчина ласково улыбнулся, — но в дождь — нет. — А хочешь? Антон встал на ноги и мягко приподнял Арсения, чтобы у того не было шансов отвертеться. — По-моему это ты меня спрашивал, не мёрзну ли я. — И ты ответил, что нет. — А потом сказал, что холодает. — Вот именно, что холодает, а не ураган начинается, — парень протянул мужчине руку, а тот без вопросов вложил свою ладонь в чужую. — Мне нужно сказать, что плавок мы не брали? В их диалоге появилось такое неожиданное «мы», а это могло означать только начало чего-то общего. Парень аккуратно подошёл ближе, мягко проводя пальцами по спине соседа и наклоняясь к уху. — Тебе придётся потерпеть мои трусы в полосочку, — и этот лёгкий смех прокатился по шее мужчины. — У моряков свои причуды, я понял. А дальше Антон еле ощутимо мазнул губами где-то около контура скулы, и у Арсения вопросов больше не было. Они быстро раздевались, быстро хватались за руки и быстро бежали в воду, окатывая своим хохотом весь пляж. В свои тридцатники они оказывались смешными детьми, которые пытались обрызгать друг дружку, нападали друг на друга со спины, пользуясь почти кромешной темнотой, хватали за ноги, пугались, кричали и смеялись. И так им хорошо было в этом детском чувстве беззаботности, что они и не заметили, как прошло кучу времени. После этого бесконечного баловства они успели сплавать чуть дальше, чем три миллиметра от берега, потерять друг друга в темноте, испугаться, что уже не видели дома первой линии, вернуться обратно и ещё долго зависать на спине на воде, смотря на черное небо и блестящую белую луну. Когда Арсений уже начал дрожать, а дождь — усиливаться, он сообщил соседу, что ещё немного, и остальные вечера придётся проводить вместе с градусником, а не с ним, чем вызвал чужое удивлённое выражение лица. Иногда мужчина очень ругал себя, что вообще не следил за той двусмысленностью, которая проскакивала в его шутках. — Заболеть на море — это же, блин, главный детский страх. Он стал выходить из воды, когда его нежно дернули за руку и притянули ближе. — Ну это уж вряд ли. Антону эта маленькая разница в возрасте была только на руку. Парень провел пальцами по загривку, мягко поднимаясь выше, цепляя короткие каштановые волосы. Арсений смотрел на него слегка ошарашенно. Кажется, что всё к этому шло, но он не представлял, что всё получится таким забавным. Так, незамысловатым образом, он сцепил руки за шеей соседа, подходя всё ближе, и теперь чувствуя, как наступает тому на ноги в воде. Даже в этой полутьме он мог рассмотреть этот взгляд, полный нежности, которым его одаривали. Это был взгляд того самого человека, прожившего мало, а пережившего слишком много. Именно того, кто показался ему сразу таким близким и понятным, но таким закрытым и отдаленным одновременно. Именно он мягко перебирал прядки, касался его подбородка подушечками пальцем, словно боясь сделать лишнее движение, аккуратно обхватывал его лицо руками, чтобы в какой-то момент просто столкнуться носами. Мужчина никогда не думал, что у поцелуя может быть прелюдия. А как оказывалось — вполне себе. Эти ладони, которые так ласково бродили то по шее, то снова перемещались ближе к щекам, наделяли таким теплом, каким не наделял даже плед. Они согревали, к ним инстинктивно хотелось тянуться, и Арсений себе это позволял. Он хотел прижаться ближе, своими руками накрывал чужие и просто дожидался момента, когда последняя грань будет разрушена. — Хочешь, завтра купим арбуз? — парень прошептал это, касаясь уголка холодных губ. — И будем есть его ложками. — Обязательно. А дальше Антон робко оттянул чужую нижнюю губу, впечатываясь в поцелуй. В этом не было излишней экспрессии, страсти или ещё чего-то, что было свойственно для всех курортных интрижек. Может, потому, что это и не была простая курортная интрижка. Арсений этому не только поддавался, но и мягко поглаживал спину соседа, вжимаясь в него все сильнее и сильнее. В этом поцелуе было, кажется, всё: от отчаяния до бесконечностей нежности, от голода от одиночества до потребности в ласке и тепле, от безысходности до еле ощутимой надежды. Парень не давил, а лишь проходился большими пальцами по щекам мужчины, чувствуя, как их губы сталкиваются, не позволяя лишний раз вдохнуть воздуха. Это были очень медленные прикосновения друг к другу, будто с форой «на подумать». Они расцепились лишь на пару секунд, чтобы снова взглянуть друг к другу в глаза. Наверное, это был тот поцелуй, который называют первым. Не потому что кто-то целуется впервые, а потому что в нём есть всё то, что люди так долго ищут. Он не про большую любовь, не про страсть и обожание, не про показушность и красоту, а про простое человеческое тепло, когда важно, кого целовать, и вас двоих сносит этой энергией. Руки по штампу не бродили по телам друг друга. И это даже был не набор поцелуев, а один долгий, продолжительный и очень терпкий поцелуй со вкусом красного вина и винограда. Сегодня у их губ был один вкус. Так и стояли в воде, почти на берегу, в одних трусах, уже продрогнув окончательно. Дождь усиливался, а луна, кажется, светила всё ярче. На море всё так же был штиль. И в их жизни с этого дня тоже начинался штиль.