давай попробуем вместе?

бёдра молочные контрастом выделяются на тёмном фоне, освещённые лишь подсветкой и монитором. ванечка плавно движется в кадре, показывая с каждым толчком чуть больше — то сосок розоватый мелькнёт, то ключица выпирающая. вверх-вниз-вверх-вниз. движения сопровождаются хлюпаньем смазки и тихими выдохами. серёжа думает, что у всех, кто вместе с ним трансляцию смотрит, внимание только на одном сосредоточенно — на толстом дилдо, прикреплённом к креслу, на котором ванечка так упоенно скачет. сам же серёжа взгляда от кожи бледной отвести не может. хочется талию узкую ладонями сжать, сильнее насаживая. хочется пальцами по бокам напряжённым провести невесомо, чтоб мурашки на волю выпустить. хочется зубами сомкнуться на соске набухшем, вырывая тихий стон. ванечка всегда такой тихий, и серёже хочется представлять, как он каждый раз губу закусывает до крови, сдерживая рвущиеся из него звуки. и от того только больше хочется услышать, как он их будет серёже на ухо издавать, скуля не на силиконовой игрушке — на твёрдом члене. у вани левая ладонь в кадр не попадает, и серёже хочется представлять, как он костяшки мягко прикусывает, а следом пальцами в рот скользит, внутреннюю сторону щёк оглаживая. хочется самому по кромке зубов провести и на язык надавить, хриплый стон вырывая. микрофон каждый вздох передаёт — по ушам бьёт наваждением. у вани дыхание сбивается, когда бёдрами ниже подаётся — до самого основания. у вани дыхание сбивается, а у серёжи ритм сердца сбоит — потому что нельзя быть таким бессовестно желанным. потому что нельзя через экран монитора возбуждать до бегущих по загривку мурашек, до ускоренного сердцебиения, до зашедшихся в треморе пальцах. нельзя до такой степени кого-то хотеть. но когда дело касается вани — можно. по ване слюной исходиться, ловя взглядом изгибы плавные, — можно. сны мокрые с ваниным участием каждое утро судорожно вспоминать, пытаясь навечно в памяти запечатлеть обрывками, — можно. нажимать бегло на уведомление о трансляции, где бы серёжа в этот момент не был, и позорно передёргивать в туалете на картинку волшебную — можно. хочется хоть раз ладонью коснуться — потрогать, пощупать, приласкать. но когда дело касается вани — нельзя. даже в мечтах этого тела идеального касаться своими ручищами загребущими — нельзя. но хочется до дрожи. особенно когда ваня на сообщения в чате от одного единственного подписчика реагирует мелькнувшей на секунду ухмылкой и с большим рвением скачет на игрушке. серёжа ему пишет, какой он сладкий мальчик. пишет, какие у него очаровательные плечи — розовеют тут же, стоит заглянуть в чат. пишет, какие у него милые коленочки, когда на кровати ими раздвинутыми светит, насаживаясь резво и трогая себя за истекающий член. пишет, какие у него красивые глаза, вызывая недоумение в чате и кучу ответов на сообщение, мол, совсем, что ли, дурной. вот только серёжа не дурной. серёжа, в отличие от остальных зрителей, не только телом любоваться может. серёжа, в отличие от остальных, может ванечкой любоваться целиком и полностью — от русой макушки до румяных пят. особенно получая в личку кружочки с таким ваней, которого никто другой никогда не увидит, — эксклюзив для самого верного подписчика. эксклюзив не за премиальную подписку — за большой член и очаровательные кудряшки. за жаркий шёпот на ухо — ты сегодня был хорош. на что ваня привычное своё бросит — разве я не всегда хорош? и спорить с этим бессмысленно. ванечка, когда на камеру себя трахает пальцами, демонстрируя раскрытую дырочку, — безусловно хорош. ванечка, когда выдыхает тихонько, сдерживаясь и пихая пальцы в рот, чтоб стоны не вырвались, — безусловно хорош. ванечка, когда после стрима серёже в личку в голосовое стонет сладко-сладко, наконец срываясь, а следом кидает кружочек, беззаботно рассказывая, как прошёл его день, — безусловно хорош. а у меня подписка надолго? потому что серёже хочется навсегда. у тебя — бессрочная. потому что ване хочется того же.