давай попробуем вместе?

ваня чужих касаний боится. ваня от чужих касаний зависим. — не трогай меня, — потому что прикосновения обжигают — пеплом по коже рассыпаются. каждое касание — сигарета, потушенная о запястье. каждое касание — лезвие, полоснувшее по бедру. каждое касание — поцелуй, оставшийся покалыванием на шее. ваня чужих касаний боится. ваня чужих касаний жаждет до дрожи. — можно взять тебя за руку? — спрашивает серёжа с опаской и пальцы к ване тянет — не касаясь, чтоб не спугнуть. — попробуй, — потому что первый, кто спрашивает. потому что у серёжи ладони тёплые — греют, а не обжигают. и касается серёжа осторожно — невесомо совсем, почти эфемерно. и ваня сам чужую ладонь крепче перехватывает, чуть вздрагивая с непривычки, но впитывая долгожданное тепло. ваня чужих касаний боится. потому что обжигали руками грубыми и кусали губами холодными. ваня чужих касаний желает. вот только не чужих далеко — серёжиных. у серёжи руки мягкие — ухоженные. разрешение всегда спрашивает, в глаза заглядывая пристально — точно можно? а у вани во взгляде горячем читается прозрачно — можно. можно, потому что серёжиных касаний бояться не нужно — не ударит. можно, потому что серёжа больно не сделает — напротив, приласкает. можно, потому что серёжины касания — долгожданное лекарство, по старым шрамам разливающееся живительной микстурой. — можно тебя обнять? — и руки протягивает — смотри, безопасно. ваня в объятиях серёжиных утопает — ближе жмётся слепым котёнком, зарываясь в горячую шею. чувствует ладони, по спине скользящие, — тёплыми искрами отдаёт сквозь футболку. хочется голой кожей этот жар ощутить. хочется залезть к серёже в ладошки, клубочком свернуться и греться-греться-греться примерно целую вечность, пока не надоест — никогда. шарахался сначала — иначе никак. никак, когда привык, что касания чужие — боль, холодными мурашками бегущая по коже. шарахался, но всё равно грезил о касаниях нежных и трепетных, грезил о поцелуях ласковых и осторожных, грезил об этом именно с серёжей. с серёжей, который подобрал ваню разбитого — осколки в совок собрал и где-то у себя в сердце склеил в фигурку нескладную, болезненную и хрупкую, ваниной душой именуемую. с серёжей, который лишнего себе не позволит — позволит границы незримые обозначить, оградой искусственной оплетающие ванино нутро. с серёжей, который будет эти границы уважать — неторопливо к нутру ваниному ключик подберёт, доверием называемый, и вскроет замок любовно. — можно тебя поцеловать? — и улыбается мягко — открыто. — тебе можно, — потому что только серёже можно. всё, чего ему хочется, можно, пока ваня на ласку отвечает и касания принимает трепетно. — тебе можно, — повторяет, выдыхая тихо-тихо это «можно», сквозящее облегчением, оставляя недосказанным то, что и так очевидно. потому что тебе я доверяю.