давай попробуем вместе?

у серёжи кеды с хэллоу китти и пластырь на носу. у вани чёрная кожанка и проколотый язык. разные такие с виду, но внутри — там, где настоящие они скрываются под всем этим напускным лоском и стилем, — идентичные почти что. они оба одинокие до ужаса — потерянные и брошенные. потерянные в том, что они из себя представляют. потому что образ-то выбрали, а стать его частью не сумели. брошенные теми, ради кого образ этот и нацепили. потому что даже так не смогли стать кем-то важным — кем-то нужным. у серёжи коленки разбитые и чёрная зипка с куроми во всю спину. у вани крашеные чёрные волосы и потёртые кожаные берцы. разные такие с виду, но всё равно торкает где-то под сердцем, когда сталкиваются на детской площадке поздним вечером. серёжа курит вишнёвый чапман — совсем по-пидорски, а ваня пялится на его губы блестящие — совсем не по-пидорски. — долго ещё смотреть будешь? — и усмешка на этих пухлых губах смотрится столь же красиво, сколь и сигарета между ними. столь же красиво, сколь и ванин член смотрелся бы между ними. — нельзя? — серёжа в ответ смеётся хрипло и сигарету свою протягивает. ваня курево ненавидит и вишню тем более. ваня розовый цвет ненавидит и тех, кто не боится своей ориентации, тем более. ваня серёжу пешкова с первой встречи ненавидит до искр в глазах. ваня от серёжи пешкова взгляда отвести не может — и себя за это ненавидит больше всего. детская площадка в два часа ночи. одинокий фонарный столб, тускло отбрасывающий свет на одинокую лавочку с такими же одинокими на ней парнями, бок о бок устроившимися. у серёжи под толстовкой татуировка крошечная всё с той же куроми, а под кожей змеиный яд, которым ваня захлёбывается при каждой встрече. у вани под кожанкой футболка белоснежная, а под кожей антидот, которым серёжа напиться не может, пытаясь от собственного яда себя спасти. — может, уже хоть что-то сделаешь, а не просто пялиться будешь? — вырывается нарочито тихо — ваня всё равно услышит. — чего ты хочешь? — потому что сам не знает, что ему сделать позволено. а у серёжи в груди щемит — никто и никогда раньше не спрашивал. никого и никогда он не тащил к себе домой, на кровать заваливая под хриплые выдохи прямо в губы. никого и никогда он не целовал так упоительно, будучи знакомыми какой-то жалкий месяц и едва ли знающими друг друга. никого и никогда он не втрахивал в кровать, вылизывая бледную спину и оставляя багровые пятна на коже — впервые ему позволяют. никто и никогда не говорил ему после простое такое — ненавижу тебя, серёж. простое и искреннее до слёз, подступивших к глазам. никто и никогда не выцеловывал созвездия на влажной от пота шее после этих слов, недосказанным оставляя — пиздёж это всё, серёж, сам же знаешь. серёжа знает, что у вани краска с волос уже вымывается и русые корни пробиваются наружу. знает, что у вани под одеждой тело щуплое совсем и беззащитное и стонет он так тихо-тихо — едва слышно, — если языком провести по солёной коже. знает, что у вани в сердце дыра, а в голове сомнений куча, клубящихся тучками дождевыми и мешающих открыться. ваня знает, что у серёжи под пластырем на носу горбинка очень милая — не прячь. знает, что у серёжи под одеждой куча комплексов и ещё парочка татуировок и стонет он так звонко-звонко, если шариком металлическим по уздечке провести. знает, что у серёжи в сердце дыра, а в голове сплошные противоречия, дышать мешающие и заставляющие задыхаться в ненависти к себе. у обоих пустота внутри, размером с чёрную дыру, — пустынная и холодная. но они оба способны пустоту эту заполнить — друг другом.