давай попробуем вместе?

перед глазами — темнота. густая, чернющая и жуткая темнота. ване хочется стянуть повязку, что виски щекочет неприятно. хочется стянуть её и в глаза карие взглянуть, которые скажут ему на сетчатке выгравированное — всё хорошо. которые успокоят, приласкают и заверят, что ничего страшного не случится. но ваня и так это знает. это ведь серёжа. серёжа, который запястья ванины обхватывает ладонью, связывая атласной лентой — невесомо совсем, едва ощутимо, но ваня, даже если захочет, выпутаться не сможет. впрочем, пешков знает прекрасно — не захочет. не захочет, когда ладони широкие по коже гладкой скользят, кончиками пальцев нажимая на места чувствительные. дрожь чужую оглаживают, успокаивая одними лишь касаниями трепетными, но уверенными. ваня в чужих руках ощущает себя таким крошечным — маленькой звездой в бесконечном космосе, парящей безвольно и вот-вот готовой сорваться с орбиты. ваня тоже вот-вот готов сорваться, когда пальцы чужие вокруг его возбуждения скользят легонько, чуть задевая истекающую головку, но напрямую не касаясь. попросить хочется, но слова выдавить из себя не может, вспоминая сказанное до — побудешь для меня тихим, вань? побудет, конечно, остаётся только язык прикусить, когда стон из горла рвётся в ответ на касания, по грудной клетке порхающие. остаётся только губы поджать, когда сосок чувствительный меж пальцев шершавых зажат оказывается — мычание едва слышное вырывается всё же. — я же просил, вань, такой ты несдержанный, — и мурашки по коже бегут от голоса хриплого и холодка, по спине пробежавшего, — самую малость от тревоги и куда больше от внезапной пустоты рядом. ваня ладошками слепо в пустоту эту тянется, ухватиться хоть за что-то пытаясь, но едва ли выходит со связанными руками. — такой ты непослушный, — теперь голос чуть в отдалении, и ване заплакать хочется от собственного непослушания — глаза щиплет под повязкой. ваня губу кусает и опускает руки — ждёт терпеливо. показать хочет — он всё ещё серёжин хороший мальчик. вздрагивает, когда ладони за бёдра молочные хватаются, на живот переворачивая, и следом, не церемонясь, пятерня прикладывается к прохладной коже ягодицы — тут же пламенем обжигает, согревая и вынуждая выгнуться в спине, невольно прикусывая язык — чтоб точно ни звука. серёжа никогда сподручными средствами не пользуется — в его распоряжении лишь ладонь, тяжёлая и хлёсткая, такая привычная уже, но от того не менее пугающая. потому что первый удар — мягкий, почти осторожный, лёгким трепетом возбуждения по низу живота разливается. второй удар — резкий, почти болезненный, немым выкриком где-то в горле застревает. следом — тёплые руки на саднящей коже, бесполезным извинением за былую грубость. потому что серёжа знает — с ваней мягче надо. мягче, чем он привык. мягче, чем ему порой хочется. потому что ваня знает — серёже грубее хочется, чтоб до вскриков жалостных и следов краснючих, которые сам же мазью потом обрабатывать будет, ванину поясницу трепетно выцеловывая. но серёжа умеет сдерживаться — с ваней научился. поэтому после пары ударов — пальцы вокруг члена жгучим наслаждением накатывающей разрядки и губы на коже обещанием чего-то приятного. потому что ваня замирает молча в чужих руках куклой красивой — почти безвольной — и подрагивает мелко от чувств нахлынувших. потому что ваня поощрения заслуживает, в спине прогибаясь, следуя молчаливым указаниям и на показ себя выставляя — только для серёжи. и когда запястья саднящие на себя тянут, заставляя над простынью шёлковой приподняться, ваня шипит сквозь зубы, чувствуя бёдрами чужое возбуждение и ощущая жаркий язык на своей шее. — сам насадишься, вань? — в ответ сглатывает, совсем плавясь от тянущей боли в руках и нежного касания на пояснице — совсем плавясь от контрастов. потому что в серёже грубость с нежностью мешается горько-сладким коктейлем — до дна выпить хочется, ни капли не упустив. ваня в серёжиных руках кажется себе эфемерным — ненастоящим совсем, неживым. потому что сейчас всё ванино нутро — у серёжи в ладонях. всё ванино возбуждение — у серёжи внизу живота. всё ванино сердце — у серёжи в груди. серёжа внутри ощущается правильно — недостающей частичкой в мозаике, — когда ваня сам бёдрами назад подаётся, принимая в себя одним плавным движением. привыкать ване не нужно — можно сразу начать вбиваться в тело податливое, которое мёдом в руках растекается и сладко липнет к влажной от пота коже. сахарной сладостью липнет к груди — там, где в унисон бьются разом два сердца. — хороший мальчик, — на ухо терпким шёпотом, без градуса пьянящим и доводящим до края — падать не жалко. падать, в серёжиных руках оставаясь и чувствуя его губы на мочке уха, — охуенно. — мой хороший мальчик, — окончательно добивая и пальцами скользя в ванин приоткрытый в наслаждении рот — чтоб до крови язык не прикусил в попытке не закричать, всё ещё стараясь не издать ни звука. в тишине лишь шлепки влажные и громкое дыхание — ванино хриплое, совсем рваное и нестройное, и серёжино тихое, почти размеренное, с едва слышными перебоями. ваня замирает совсем, цепляя кончиками пальцев ладонь, всё ещё придерживающую его за запястья. замирает, когда внутри горячо становится и влажно. замирает от серёжиного тихого — хочу тебя слышать — куда-то в макушку. замирает и стонет громко — почти оглушительно, разрывая застоявшуюся тишину. стонет, когда серёжины зубы в плечо впиваются, а член выскальзывает, пачкая спермой бедро. стонет, когда ленту развязывают, освобождая, и повязку с глаз стягивают, губами прикладываясь к виску. стонет, но всё ещё жмурится, пока серёжа не выдыхает на ухо: — посмотри на меня, вань, — и он смотрит — картинкой замыленной перед глазами, постепенно чёткость приобретающей. в глаза карие глядит, что теплотой полнятся, на ваню такого хрупкого и разомлевшего смотря. на ваню, который говорил, что страшно ему так — не хочет он остаться без возможности видеть. говорил, но всё равно позволил. позволил, потому что знает прекрасно — серёжа ничего плохого ему не сделает. не позволит себе сделать — только не ване, который к рукам ластится и, кажется, почти не моргает, насмотреться пытаясь и снова к вернувшийся яркости привыкая. — тебе понравилось? — серёжа покрасневшие запястья потирает, губами оставляя извинения на коже, пока ваня дышит глубоко и всё ещё рвано. пока ваня по частям собрать себя пытается, прижимаясь к тёплому боку. кивает часто-часто и за поцелуем тянется — говорить неохота, как и двигаться. да ему и не надо — серёжа сам на руки себе водрузит и в душевую отнесёт, ставя босыми ступнями на мёрзлый кафель. серёжа сам волосы русые намылит шампунем персиковым, в аромате насыщенном задыхаясь и прижимаясь грудью к ваниной спине. серёжа сам спать его уложит и одеялом укроет, чувствуя, как носом холодным в шею уткнётся и засопит тут же, совсем разомлев в уюте и тепле. потому что ваня — серёжин хороший мальчик, самый драгоценный мальчик. потому что ваню, как хрустальную вазу, оберегать надо и любить. и серёжа оберегает — от себя в первую очередь и от излишней грубости, с которой они начали. и серёжа любит — любит целиком и полностью, получая взамен ванино сердце на блюде, приправленное искренним таким и безоговорочным доверием. потому что иначе и быть не может.