давай попробуем вместе?

у серёжи нижний ящик стола электронками выдохшимися забит — то ли лень выкидывать, то ли и правда коллекцию собирает. — сдохнуть хочешь? — говорит ему мать, заглядывая как-то раз в этот несчастный ящик. глаза прищуривает и смотрит осуждающе — остаётся отмахнуться от неё только. не скажешь же ей, мол, да, и правда хочет. задохнуться хочет вкусным паром. хочет, чтоб лёгкие его пеплом осыпались под рёбрами. хочет пеплом этим подавиться, выкашливая вместе с кровью. хочет сердце иссохшее в ладони сжать, кроша безжалостно, и сдохнуть уже наконец. резаться? больно и грязно. колоться? сложно и неприятно. пить? горько и заметно. курить? вкусно и безболезненно. серёжа выбирает последнее, конечно же, — не самый эффективный, но красивый способ саморазрушения, разве нет? лучше саморазрушаться с яркой электронкой в руке, чем с окровавленным лезвием, зажатым в окраплённых багровым пальцах. серёжа выбирает последнее, выкуривая ашки одну за другой, из рук их совсем не выпуская, уже почти не различая вкуса — покупает первый попавшийся. ваня — тоже своего рода способ саморазрушения. вот только ваня куда опаснее, чем курево. ваня — почти что наркотик. ваню, вечно глаза мозолящего, целовать нельзя, но серёжа всё равно целует, в курилке зажимая на переменках. ваню, вечно брусникой пахнущего, вдыхать нельзя — иначе воздухом подавишься и задохнёшься нахуй. ваню принимать в затяг ни в коем случае нельзя — лишь поверхностно, чтоб в грудине где-то оседал, горло обволакивал, но до лёгких не доходил — иначе точно конечная. и серёже иногда хочется нарочно посильнее затянуться, чтоб забыть вообще о существовании кислорода — чтоб только ваней одним дышать, когда утыкаешься ему куда-то в шею, прямо над воротом безразмерной толстовки, висящей чёрным комком на острых плечах. серёже иногда хочется в ванином брусничном запахе совсем раствориться с концами, оседая пеплом на его бледных ключицах, из-под футболки белоснежной выглядывающих. чтоб хоть какой-то след оставить на мраморной коже, которую трогать только, но не метить — иначе конечная для того хрупкого, что между ними вообще имеется. настолько хрупкого, что одно лишнее движение — и разобьётся вдребезги осколками по коже и кровавыми подтёками где-то под рёбрами. там, куда химозный пар с нотками никотина не доходит. там, где ваня давно уже оседает накипью перманентной, облепляя кости и одну единственную мышцу, качающую кровь по венам. — сдохнуть хочешь? — когда языком по холодной шее ведёт, теплом своим согревая вечно мерзлявого ваню. — если запалят, обоих прибьют, — но всё равно позволяет и дальше жаться всё ближе — грудью к груди, обжигая грохочущим сердечным ритмом. позволяет и дальше целовать сладкую кожу и сам ближе к себе тянет — ещё ближе, хоть и некуда совсем. в себя вжать пытается, куда-то в грудину себе втиснуть, чтоб ритм этот бешеный на двоих разделить — чтоб хоть на мгновение почувствовать то же самое. почувствовать то же, что и серёжа, когда так отчаянно пальцами за плечи острые цепляется — подушечки в кровь изрезая, но всё равно цепляясь. цепляясь только отчаяннее, когда время из-под пальцев утекает, а вместе с ним и воздух из лёгких, оставляя после себя лишь холод под ладонями — там, где минутой ранее были ванины плечи, — и пустоту в груди — там, где минутой ранее теплилось что-то, слишком похожее на надежду. теплилось что-то, чего серёжа лучше бы никогда и не знал. что-то, из-за чего серёжа снова пальцами дрожащими к карману тянется за почти выдохшейся ашкой, делая крепкий затяг и чувствуя привычный туман в голове — иронично, но дышать становится легче. дышать становится легче, когда и правда готов уже сдохнуть, лишь бы только не чувствовать — лишь бы только ничего и ни к кому. лишь бы только не к ване бессмертных, у которого кожа брусникой спелой пахнет, который мёрзнет вечно и который позволяет себя целовать на переменках, в курилке цепляя. лишь бы только сдохнуть уже, чтобы перестать видеть после в чужих глазах лишь одно — безразличие.