Я составлю для тебя плейлист

      В кофейне, несмотря на позднее уже время, людно и шумно. Компании, состоящие в основном из студентов, весело общаются, попивая кофе и холодные напитки, стоя или сидя — мест уже не всем хватает, а бариста и официант в форменных фартуках снуют туда-сюда, выполняя заказы, улыбчивые и вроде довольные жизнью. Соя смотрит на это все, сидя у стены в самом углу за барной стойкой, и весь этот веселый гомон и суета вкупе с развешанными под потолком разноцветными текстильными флажками и гирляндами из лампочек создают ощущение праздника или фестиваля. К нему примешивается проникающий через распахнутые двери августовский вечерний воздух — не тяжелый, нагретый солнцем и почти вязкий, а с нотками прохлады, свойственной лишь темному времени суток, и это делает атмосферу еще более далекой от кофеенной и близкой к чему-то, похожему на яркое событие под открытым небом.       Два места рядом с Соей освобождаются, и к ним тут же стремится вошедшая недавно и изучавшая все это время меню компания. Соя особо на них не смотрит — его больше интересует цифровой альбом с эскизами Такаши Мицуя, который он перелистывает уже во второй раз, скрупулезно всматриваясь в интересные детали образов, которых подмечает все больше и больше — он лишь краем глаза видит, что цвет волос у всех троих отличается кардинально и что никто из них не занимает освободившиеся стулья: их сдвигают чуть назад, и парень, что стоит ближе всех к нему, кладет на один из них свою толстовку. На этом все. Заказав себе очередную порцию айс-латте с мятным сиропом, Соя снова погружается в созерцание. Он увлечен настолько, что не слышит и не видит ничего вокруг, но все же замечает спустя время, что рядом с ним внезапно становится пусто. Соя смотрит вслед уходящей компании уставшим, но в целом безразличным взглядом: это как гимнастика для зрения — сфокусироваться на ближнем объекте, а затем резко уставиться на что-то далеко впереди — он расценивает это так, ведь смотреть на кого бы то ни было здесь ему в принципе незачем, но вдруг замечает, что толстовка того парня, что был ближе к нему, осталась лежать на стуле.       Соя судорожно хватает ее и хочет уже бежать следом, чтобы вернуть вещь владельцу, но вдруг его ноздри улавливают исходящий от толстовки запах: тонкий, едва уловимый простому обонянию, но такой для Сои сильный и одновременно приятный, что почти пригвождает его к месту. Соя подносит вещь поближе к носу и растерянно вдыхает аромат влажных от дождя холодных гор, и хвойного леса, и цветов — Соя не знает, какому из них мог бы принадлежать этот запах, но почему-то ему видятся фиолетово-синие растения на фоне горных склонов — простые и чуть грубоватые в своей форме, но вместе с тем по-своему изящные соцветия, длинноватые листья и тонкие стебли. И почему он не обратил внимания на этот запах раньше? «Здесь же кофейня», — оправдывает себя Соя. — «Все запахи смешиваются».       Стиснув толстовку пальцами и прижав к груди, он не глядя усаживается обратно на свой стул. Соя никогда не был клептоманом и не присваивал себе чужих вещей. Он просто бракованный по мнению общества омега без нормального даже в его девятнадцать цикла и с неприязнью к запахам абсолютно всех альф. Но этот запах ему, как ни странно, показался приятным, настолько, что хочется вдыхать его еще и еще.       Соя возвращается в эту кофейню еще трижды: в конце концов его начинает настолько сильно грызть совесть; и пусть умом он понимает, что вероятность того, что они с этим альфой пересекутся и в этой кофейне, и вообще где-либо, равна нулю, все равно посвящает свои свободные вечера тому, чтобы таскаться в заведение, где он оказался случайно, просто потому, что шел от бабушки с дедушкой мимо железнодорожного вокзала и ему захотелось немного покоя и кофе. С первым он, конечно, слегка прогадал, оказавшись в довольно людном и, как оказалось, популярном месте, но кофе был и правда хорош, и атмосфера в кофейне Сое понравилась — он даже сделал несколько фотографий и пару набросков, пока сидел и ждал, не объявится ли обладатель толстовки, но в третий свой визит он все же решил, что не стоит больше тратить свое время и что его совесть так или иначе может быть спокойна: он сделал все, что мог, и даже спрашивал бариста и официантов из разных смен, не разыскивал ли кто толстовку, но ответы были отрицательными. «Значит, так надо», — думает Соя, возвращается домой, кладет зип-пакет с толстовкой на верхнюю полку шкафа и забывает о ней и ее владельце. На целых два месяца.       Октябрь выдается солнечным и ветренным. Соя в целом этому рад: все лучше, чем бесконечные дожди, лужи и слякоть, и можно проводить свободное время в ботаническом саду, фотографируя засыпающую понемногу природу, или просто гулять по улицам, вдохновляясь красками осени и попивая из термокружки взятый с собой кофе или какао и наслаждаясь тем, как все еще теплые лучи согревают, а ветер ласкает дуновениями кожу.       Сое при всем его равнодушии к осени в этом году отчего-то ей действительно наслаждается. На душе спокойно и легко, и в целом за исключением некоторых моментов ничто не напрягает его и хочется жить и улыбаться.       Соя заходит за сезонным тыквенно-пряным латте в кофейню, где был за этот месяц, кажется, полсотни раз. Приветливо кивает с порога бариста — Сенджу, большеглазая миловидная девушка с облаком пушистых белых кудрей машет ему рукой, бросив подписывать очередной стаканчик. Одновременно к выходу движется большая группа людей — один из них задевает замешкавшегося в проходе Сою плечом, но извиняется — он не похож на злодея и выглядит симпатично, но Соя его почти не слушает. Ему в нос ударяет знакомый запах, и он лишь рассеянно кивает в ответ на все слова, которые слышит лишь краем уха. Криво улыбается и скомкано в сотый раз повторяет, что ничего страшного не случилось, и только собственная вежливость и манеры мешают ему просто махнуть рукой на этого синеволосого длинноногого и совсем не в соином вкусе, но по общим меркам красавчика и начать озираться по сторонам в поисках источника запаха. В конце концов Соя все-таки плюет на все и оглядывается, но момент упущен: начавший слабеть с минуту назад запах, лишившись своего источника, очевидно отделенного теперь прозрачной стеклянной дверью, практически исчез, и Соя разочарованно выдыхает.       — Хаккай, ты идешь? — под звяканье колокольчика над дверью спрашивает синеволосого кто-то вернувшийся за ним.       Тот кивает и лучезарно улыбается Сое на прощание, но Соя его почти игнорирует. Вместо того, чтобы даже просто улыбнуться в ответ, он смотрит на улицу через панорамное окно, даже немного жалея, что в прошлый раз был настолько увлечен, что не обратил особого внимания на то, как выглядели те трое парней: в памяти уже не всплывает ничего, кроме длинных розовых волос одного из них, но сейчас его здесь нет. Однако среди всех он отчего-то примечает для себя парня в очках: примерно такого же, как Соя роста, блондин с выкрашенными в бирюзовый прядями. Миловидное, но не смазливое лицо — серьезное, с красивыми чертами, на которые хочется любоваться. Соя смотрит на него через стекло и думает, что его образу чего-то не хватает, например…       — Шарф! — тихо вскрикивает Сенджу, выбегая из-за стойки. — Кто-то из них забыл шарф. Дай-ка… — она судорожно пытается вспомнить, кто бы это мог быть. — О! Блондинчик в очках.       Соя очарованно выдыхает.       — Ты его знаешь? Он часто сюда приходит?       Сенджу качает головой:       — Да нет, впервые видела его, если честно. А что? Он тебе понравился? — она задорно поигрывает бровями и улыбается, и Соя чувствует, что краснеет.       — В конце лета он сидел рядом со мной в кофейне у вокзала и оставил на стуле свою толстовку, — честно рассказывает Соя. — Я забрал ее, приходил туда еще пару раз, думал, может, он будет там и я смогу вернуть ее ему, но встретил его только сегодня здесь.       У Сенджу в глазах смешинки, путающиеся в пушистых светлых ресницах, как солнечные лучики в кучевых облаках.       — Возьми тогда еще и шарф, — предлагает она. — Вернешь красавчику, а он тебя отблагодарит, — хихикнув, добавляет она и легонько толкает Сою локтем в бок, — а там и глядишь…       — Сенджу, — страдальчески вздохнув, тянет Соя и закатывает для пущей показательности глаза, — я не… — но замолкает на полуслове. — Будь добра, тыквенный латте и побольше пряностей, — устало просит он, протягивая ей термокружку. — И закроем эту тему, ладно?       — Как скажешь, — подмигивает Сенджу. — Три минуты и все будет готово.       Соя усаживается за ближайший к окну столик и принимается ждать. Он смотрит на идущих каждый в своем темпе прохожих — таких разных, но одинаково куда-то движущихся и давящих подошвами редкие красные кленовые листья, и не замечает, как Сенджу подходит к его столику. Ставит на него кружку с кофе, и лишь от тихого стука посуды о столешницу Соя поворачивается и поднимает на нее взгляд.       — Твой кофе, — загадочно улыбается она, — а это кексик за счет заведения и шарф того красавчика, — она кладет на стол бумажный пакет с логотипом кофейни и указательным пальцем легко толкает его ближе к Сое. — Если он придет за ним, скажу, что ты забрал его из самых чистых побуждений, и дам ему твой номер телефона.       Соя хмурится.       — Из твоих уст это даже сейчас звучит так, словно я извращенец какой-то, — бурчит он, но все же забирает пакет и кладет его себе в рюкзак. — Но за кексик спасибо.       Он улыбается ей на прощание, несмотря на тянущее чувство в груди от неправильности происходящего. Словно в тон его изменившемуся настроению небо внезапно заволакивают густые серые тучи, заслоняя собой солнце. Ветер теперь — колючий и злой, и Соя запахивает поплотнее подшитый искусственным мехом ворот джинсовой куртки, еще раз опасливо смотрит на грозящееся вот-вот разразиться дождем небо и вместо парка идет прямиком домой, даже не отпивая по пути из кружки кофе — просто не хочется, и момент сейчас кажется неподходящим. Соя вдруг чувствует себя чертовски уставшим, словно его просто взяли выключили, как лампочку, щелкнув выключателем, или окружили мрачными, холодно-серыми тучами, как то солнце, еще пятнадцать минут назад согревавшее землю и его лично теплыми мягкими лучами.       Когда Соя доходит до дома, кофе еще горячий. Он переливает его в уютную домашнюю чашку и обхватывает ее обеими ладонями, согреваясь снаружи и изнутри, и вдыхает запах пряностей, смешавшийся с ароматом кофе и молока. Достает из рюкзака кекс и пакет с шарфом. Заносит над ним руку, но в последний момент замирает в нерешительности, думая, что не стоит открывать его вовсе.       Но все же открывает. Бережно раскладывает на диване и разглядывает, будто зачарованный: ему кажется, что этот бежевый с вкраплениями бирюзового и сиреневого крупной вязки снуд подходит его владельцу идеально, делая его образ в голове Сои совершенно завершенным. А когда Соя обнаруживает прикрепленные к нему маленькие пины — альпака, кактус и чашка кофе — он улыбается, потому что смягчается в его мыслях почти холодная строгость этого парня в очках, и Соя на мгновение представляет, что будет, если они встретятся — как тронет улыбка это симпатичное серьезное лицо и как Соя почувствует тепло, окутанный тем самым запахом.       Соя мотает головой и открывает глаза. По карнизу начинают медленно барабанить крупные, тяжелые холодные капли. Он тоскливо смотрит в окно, допивает подостывший уже латте, не особо чувствуя вкус, складывает шарф в пакет с толстовкой и убирает на верхнюю полку, где-то внутри чувствуя по крупицам точащую его панику: а вдруг этот парень и правда явится за своим шарфом, и Сенджу действительно даст ему его номер телефона?       «Не в этой реальности», — успокаивает себя Соя и закрывает шкаф. Тяжелые капли за окном тем временем превращаются в самый настоящий ливень.       С этого дня Токио накрывает серостью и вечной холодной моросью. Она словно пробирает до костей, и никакой кофе или горячий шоколад уже не помогают, и единственное, чего Сое хочется больше всего на свете — просто не выходить на улицу: даже притом, что кондиционер в квартире справляется со своей задачей более чем хорошо, нагревая воздух до комфортных плюс двадцати четырех, каждый выход в наружность превращается в пытку. Нагретое тело остывает слишком быстро и словно теряет всякую способность вырабатывать тепло, неважно, во что Соя одет, и передвигаться от дома до остановки и дальше он может исключительно короткими перебежками. И во все моменты, кроме таких, он неактивен совершенно: ему не хочется ни есть, ни пить, ни делать что-то сверх необходимого. Как будто все его потребности в один миг свелись до жизненной необходимости пребывать в теплой постели, и выйти в эту промозглую, недружелюбную осень без солнца, раскрашивающего золотом опавшие листья и согревающего кожу подобно смерти. Но в середине ноября, лежа свернувшись калачиком в своей постели, Соя понимает, что есть вещи похуже.       Течка накатывает как всегда неожиданно: даже в его девятнадцать у него до сих пор не установился цикл, и если раньше Соя выматывался морально, ожидая ее, то теперь просто держит всегда под рукой таблетки и относится к этому как к чему-то, что просто нужно пережить. В конце концов, это всегда просто два-три дня, которые он проведет в постели в компании подавителей и обезболивающих и с грелкой на животе, чтобы успокоить неприятные тянущие ощущения, а потом встанет как ни в чем не бывало, и все будет дальше идти своим чередом.       Но в этот раз ему не удается отделаться так легко. Уже на второй день его начинает терзать ощущение, что лекарства попросту не действуют: живот тянет слишком сильно, и ни грелка, ни горячая ванна не помогают хоть немного снять скрутивший его внутренности спазм. Он лежит на постели, комкая одеяло, и едва не скулит от боли, прожигающей все внутри до самого, кажется, позвоночника и глубже в спинной мозг. Он старается побольше пить и хоть что-то есть, но аппетита нет совершенно, и кажется, что желудок тоже скручивает этим проклятым спазмом каждый раз, когда в него попадает еда, поэтому Соя в конце концов просто оставляет идею пытаться что-нибудь в него положить и проживает сутки лишь на воде и сладком чае.       К утру третьего дня его начинает знобить. Он кутается плотнее в пуховое одеяло, но даже так, одетый в пижаму и шерстяные носки и завернутый в одеяльный кокон, все равно неудержимо дрожит. Ступни кажутся совсем ледяными, а ладони, зажатые между колен, холодят кожу даже через ткань пижамных штанов. Этот холод в сочетании с внутренней почти агонией буквально разрывает Сою на части. Он не может толком уснуть и вообще ничего, кроме как лежать и страдать, но все же собирается с силами и встает. Идет на кухню, делает себе крепкий горячий чай с двумя ложками сахара и больше греет о чашку ладони, чем просто пьет, умостившись на табуретке с прижатыми к груди коленями. После сладкого питья голова становится чуть более ясной, а озноб немного отступает. Соя вспоминает, что в шкафу лежит подаренный бабушкой флисовый плед. Он не глядя тянется за ним на верхнюю полку, но вместе с пледом стягивает пакет с вещами того незнакомого парня. Пакет падает прямо ему на лоб, и Сое кажется, что он чувствует исходящий от толстовки запах даже через слой пластика. Или ему, измученному постоянными спазмами и недосыпом, уже просто так кажется. Он неосознанно прижимает пакет к груди и раскрывает его. Запах все еще есть — стойкий, словно законсервированный в пакете, он достигает его ноздрей, и Соя замирает.       Глубоко дышит, прислушиваясь к собственным ощущениям, и едва слышно вздыхает в удивлении от щекочущего, словно крылья бабочки, нежного трепетного волнения: что-то меняется. Скрутившая внутренности в тугой жгут боль не отступает совсем, но выносить ее становится легче. Его все еще знобит, и он возвращается в спальню, стягивая по пути пижамную кофту и натягивая вместо нее толстовку, пахнущую горными цветами и хвойным лесом. Он укладывается на подушку, кутается в одеяло и прикрывает глаза. Лишь проваливаясь в некрепкий сон, Соя вспоминает, что плед так и остался где-то посреди коридора.       С наступлением четвертого дня не становится легче. Вместо завтрака Соя ест таблетки, запивая их чаем, и лишь сложив пополам пустой блистер и выбросив его в мусорное ведро, осознает, что это была его последняя таблетка. Обычно ему хватало двух штук в день — утром и вечером, но в эту течку он ел по три, даже не замечая, что лекарство заканчивается быстрее, чем обычно. Зябко кутаясь во все-таки подобранный утром в коридоре плед, он натягивает рукава толстовки почти до самых кончиков пальцев и прижимает колени к груди. Укладывая на них голову, он с тоской думает о том, что не может даже предположить, на сколько еще это затянется, а значит, ему придется собраться с силами и выйти в аптеку. И как можно скорее.       Он выходит из дома как есть — в толстовке и пижамных штанах, лишь надевает поверх пуховик и заматывает шарф. На него на улице даже никто не смотрит косо, хвала свободному стилю в одежде и современным модным тенденциям, которым Соя, в принципе, не особо-то в обычные дни следует. В аптеке он покупает сразу две упаковки подавителей, жаропонижающее — он не измерял температуру, но его все еще слегка бьет озноб, и лучше подстраховаться — и витамины: он чувствует себя истощенным без нормального питания и отдыха и просто хочет как-то поддержать свой организм. Подумав немного, просит еще несколько бутылок воды с соком алоэ и успокоительный чай. В аптеке, кроме него, несмотря на почти обеденное время, никого нет, и он спокойно и неторопливо собирает покупки в пакет, стараясь не делать резких движений: в голове немного мутно, а тело ломит в суставах и мучительно медленно скручивает изнутри словно чьей-то невидимой, от души наслаждающейся его страданиями рукой. Соя устало прикрывает глаза и делает глубокий вдох, прижимает пакет к груди и движется к выходу, концентрируясь лишь на собственных ощущениях и надеясь на то, что ему удастся добраться до дома прежде, чем его в очередной раз скрутит так сильно, что он уже не сможет сделать ничего, кроме как упасть и лежать. Он правда думает над тем, чтобы принять таблетку прямо здесь и сейчас и косится на пакет в сомнениях, остановившись прямо перед раздвижными дверьми. И даже не сразу замечает, как они разъезжаются от его близости в стороны, и поднимает голову лишь когда чувствует холод и чужой пристальный взгляд.       Соя замирает: перед ним тот самый забывчивый парень, и он смотрит на него, не отводя взгляда. Его от головы до пят прожигает волнением, и неосознанно он тянется пальцами к шарфу и мямлит:       — Я… я…       Глаза за стеклами очков смотрят на него неотрывно, но Соя не может понять, что видит — и в них, и в лице напротив. Замечает лишь, что этот парень старше, чем казался на первый взгляд: Сое думалось, что они ровесники, но теперь он видит, что тот выглядит на двадцать четыре — двадцать пять. И это все. Ни явной злости, ни раздражения — лицо без каких-либо ярких эмоций, кроме усталости с проблесками смутной удивленной заинтересованности, когда он все же опускает взгляд и замечает на Сое свой снуд.       Глядя, как незнакомец приподнимает бровь, а уголки его губ слегка опускаются вниз, Соя все же берет себя в руки. Сжимает кулаки, чувствуя, как очень некстати накатывает очередной спазм, и произносит, со всей своей решительностью глядя ему прямо в глаза:       — Я знаю, что это ваш шарф. И толстовка тоже, — он резким рваным движением расстегивает пуховик — руки все-таки дрожат — и хватается за шарф. Стягивает его через голову на один оборот, не дожидаясь какой-либо реакции: сейчас бы просто отдать все поскорее и уйти, потому что от сильного запаха, единственно приятному его внутренней омеге, у Сои разгорается что-то внутри — от самого носа и дальше по дыхательным путям в кровь через капилляры каждая молекула этого запаха проникает в организм, за четыре дня измученный течкой, ознобом и лекарствами.       Сильная рука крепкой хваткой сжимается на его предплечье, и Соя вздрагивает.       — Ты что творишь? — шипит парень, утягивая его на улицу. Отойдя от входа на метр или чуть больше, он останавливается и смотрит на Сою с искренним непониманием. Соя теперь не понимает тоже. Это ведь его вещь, его запах — Соя сразу его узнал. Так почему он смотрит на него так?       — Хочу отдать вам ваши вещи и уйти, — объясняет Соя. Наконец стягивает шарф до конца и протягивает владельцу. — Отпустите, я…       Соя прерывается на полуслове, потому что его скручивает так сильно, что становится трудно дышать. Соя пытается высвободить руку, но держат его крепко. Хотя, может, не настолько, как кажется — просто он уже слишком вымотан, чтобы должным образом сопротивляться, и от озноба конечности обессилели и стали похожими на податливую массу для лепки.       — Пожалуйста, — почти умоляет Соя. — Мне очень нужно домой. Прошу, возьмите шарф и отпустите меня. Я верну вам толстовку позже, честное слово. Я не вор, вы же просто забыли эти вещи…       Он уже едва не плачет, потому что мало того, что вся эта ситуация кажется ужасной сама по себе, так еще и близость альфы заставляет его организм сходить с ума. Соя смотрит на него, уже даже не пытаясь сохранять самообладание или скрывать испуг. Он видит, как расширяются ноздри парня напротив, втягивая воздух, и он слегка, совсем мимолетно морщит нос. В любой другой ситуации Соя мог бы сказать, что это выглядит мило, но он прекрасно знает, чем все может закончиться, если он не уйдет прямо сейчас. Поэтому собрав последние силы, он снова рвется прочь, но едва ему удается высвободиться, как его тут же снова хватают. С силой притягивают к себе — Соя чувствует макушкой чужое медленное, глубокое дыхание. Парень обвивает его поперек груди свободной рукой, держит крепко, но не причиняя боли.       — У тебя течка, — больше констатирует, чем спрашивает он.       Соя судорожно сглатывает и трепыхается в его руках: он слышал множество историй об омегах, которых взяли силой, потому что они — гребаная природа — просто не могли сопротивляться, но никогда не представлял, что окажется одним из них. Хватка рук становится чуть сильнее, и у Сои подкашиваются ноги, когда он слышит мягкий голос у самого левого уха.       — Тише, — уговаривает его парень, — я не причиню тебе вреда.       «Как же, — думает Соя. — Все истории именно так и начинаются».       Но словно в подтверждение своих слов парень ослабляет хватку — не настолько, чтобы Соя мог уйти, но так, чтобы страх и дискомфорт немного отошли на второй план.       — Я знаю, что ты не крал мои вещи, я очень рассеян и теряю их сам. И еще знаю, что ты надел их потому, что мой запах тебя успокаивает.       Он говорит это медленно и тихо, и Соя почти обмякает, зачарованный и чувствующий, как тревога уступает место странному умиротворению.       — И я не буду делать с тобой ничего плохого, — парень вздыхает, устало и как-то горестно. — Могу я хотя бы проводить тебя домой?       Соя разворачивается в его руках и смотрит ему прямо в глаза. Взгляд уже не кажется таким жестким и холодным, как минуты назад — в нем появились тепло и мягкость, и Соя смотрит, не в силах оторваться.       Однако незнакомец расценивает это по-своему. Убрав руки, он стягивает с плеча рюкзак и под недоуменным взглядом Сои достает оттуда кошелек и раскрывает его.       — Вот, — говорит он, — это мои водительские права. Сфотографируй их и отправь кому-то из родных, так ты можешь быть уверен, что в случае чего я буду наказан по всей строгости. Или просто тебе будет спокойнее, — добавляет он, очевидно, заметив, какими большими от удивления стали глаза Сои.       Соя мотает головой, но все же всматривается в документ, чтобы увидеть хотя бы имя, стоящее на нем.       — Меня зовут Риндо, — поняв этот жест, представляется парень. — А тебя?       Его голос теперь уже совсем мягкий и такой спокойный, что от этого Соя чувствует себя еще более странно — словно окунулся обгоревшей на солнце кожей в прохладный бассейн — боль есть, но она граничит с приятным ощущением, и в целом рядом с Риндо ему правда стало немного лучше.       Он озирается по сторонам, просто чтобы отвлечься и дать уму возможность немного проясниться, ускользнув от влияния фиалковых глаз, смотрящих на него все еще пристально, но с теплом и пониманием, и мягкого голоса, который притягивает его к Риндо как магнитом. Соя осознает, что по большей части это все его природа, которая заставляет его сейчас оставаться рядом, не опасаясь ничего, и от этого ему даже немного обидно: Риндо и правда привлекателен, и встреться они при других обстоятельствах, Соя бы сам наверняка хотя бы попытался познакомиться с ним. Но сейчас это просто течка, а действие таблеток вот-вот закончится. Соя еще раз нервно оглядывается и спрашивает:       — А ты никуда не торопишься? Сейчас середина дня и тебе наверняка куда-то нужно…       Риндо мягко улыбается и забавно щурит глаза.       — Я шел в кофейню, чтобы там немного посидеть и поработать, но увидел тебя и… — он замолкает на мгновение, а затем говорит чуть тише, опустив взгляд: — Не бойся меня. Я не задумал ничего плохого, ты мне правда понравился.       Соя чувствует себя героем романтической дорамы, какой-нибудь дурнушкой, в которую влюбился, по законам жанра, самый красивый парень. Он смотрит Риндо в глаза и понимает, что течка здесь все же не при чем, ему правда понравился Риндо и хочется побыть с ним еще немного, но вот что насчет него…       — Это все течка, — с горечью говорит он, чуть отстраняясь. — Если бы не мой запах и не твои вещи, ты бы просто пошел в итоге дальше. Мы ведь сидели в полуметре друг от друга в тот вечер в кофейне, но ты все время разговаривал с друзьями и даже не обратил на меня внимание.       — А ты все время не отрывал глаз от планшета, — мягко парирует Риндо, и рот Сои приоткрывается в удивлении. — Толстовку я забыл не специально, я действительно не самый собранный человек на планете, это все знают, но в тот вечер я просто решил, что не заинтересую тебя.       Глаза Сои расширяются от шока, уже во второй раз за последние несколько минут.       — Так ты… — начинает он, но даже не знает, что говорить дальше.       — И я заходил в ту кофейню потом, бариста рассказал мне, что ты разыскивал человека, забывшего толстовку. Так что мы с тобой просто немного разминулись, — Риндо улыбается, пожимая плечами. — Ну, что скажешь, могу я проводить тебя домой? — с надеждой в голосе спрашивает он и осторожно и очень бережно берет ладонь Сои в свои. — Я понимаю, что тебе сейчас не до меня, тебе больно и ты опасаешься, что я могу причинить тебе вред, но я не хочу отпускать тебя вот так.       Соя аккуратно высвобождает руку, но соглашается.       Они с Риндо болтают всю дорогу до дома Сои. Риндо расспрашивает его об альбоме, который он так увлеченно рассматривал, об учебе и о семье, и рассказывает пару интересных историй из своей жизни. Сое рядом с ним хорошо. Спокойно, даже несмотря на боль — мягкий голос Риндо и их неторопливая, интересная беседа отвлекают его, словно заглушая ее, и Соя даже жалеет о том, что совсем скоро он снова будет лежать в своей постели один, а Риндо пойдет дальше по своим делам. И когда они останавливаются у двери в квартиру Сои, оба какое-то время молчат. Соя ценит то, что Риндо не напирает, не рвется в гости, но и не спешит сразу прощаться, и нервно кусает губу, глядя то на него, то на входную дверь.       — Хочешь чаю? — в конце концов спрашивает он. — У меня нет дома хорошего кофе или даже какой-то еды, — предупреждает он, вставляя ключ в замочную скважину, — но чай найдется.       Риндо хмурится.       — Ты что-то ел в последние несколько дней? — спрашивает он, входя в квартиру Сои.       — Нет, — мотает головой Соя. Он не хочет снабжать Риндо лишними подробностями, но односложный ответ звучит как-то слишком однозначно, поэтому он все же поясняет: — Живот крутило и аппетита не было.       Риндо хмурится снова.       — А сейчас?       — А сейчас я очень устал, — признается Соя, — я не спал нормально несколько дней и жил только на таблетках и сладком чае. Я выжат, как лимон.       С одной стороны ему кажется неправильным, что он жалуется человеку, которого встретил на улице около получаса назад, но с другой это хотя бы честно. Он хоть и позвал Риндо на чай, но не сможет быть гостеприимным на все сто процентов, просто ему важно сейчас его присутствие и возможность немного побыть рядом.       Риндо понимающе кивает, вешая пальто на вешалку у двери. Помогает Сое снять шарф и забирает его пуховик, чтобы повесить рядом. И, пока Соя расшнуровывает кроссовки, просто стоит и смотрит на него. Соя чувствует на себе этот взгляд, теплый и внимательный, и краснеет: все это, как ни крути, для него слишком неловко.       — Тебе идет моя толстовка, — говорит Риндо, заполняя образовавшуюся паузу. — Если нравится, можешь оставить себе, я не буду против.       Соя ничего не говорит в ответ, лишь засовывает руки в рукава и мягко улыбается. Он идет в сторону кухни, чтобы поставить чайник, но внезапно его живот пронзает острой болью. Таблетки остались на тумбочке у входной двери, и Соя едва не бежит туда, путаясь в ставших ватными ногах.       — Рин, — зовет он, роясь в пакете, — прости, но тебе лучше уйти. Ему плохо и больно, но теперь все ощущается иначе: видимо, действие таблеток совсем прошло, потому что жар растекается по низу его живота, заставляя пульсировать буквально каждый крупный сосуд. Эта пульсация отдается в ушах ритмичным шумом. В голове мутнеет, и Соя старается дышать глубже, просто чтобы еще хоть сколько-нибудь это вынести, пока Риндо не поймет все и не уйдет.       Но он не уходит. Нежно обнимает со спины одной рукой, другой помогая соиным непослушным отыскать в пакете лекарство. Дыхание Риндо опаляет кожу на его ухе, и Соя глухо стонет сквозь зубы: их взаимодействие превращается в пытку, которую он уже почти не в силах выносить.       — Рин, пожалуйста, уходи, — снова отчаянно просит он. Глотает таблетку, запивает водой из бутылки и просто замирает, ждет, когда Риндо отпустит его. — Риндо!       Риндо разворачивает его лицом к себе. Укладывает ладони на его щеки и качает головой.       — Я не уйду, — тихо говорит он, глядя Сое прямо в глаза, и Соя нервно вздыхает. Мягкость в голосе Риндо смешалась с упрямством, и это тот коктейль, которому он совершенно не может сопротивляться.       — Прости меня, — зачем-то говорит он и прижимается губами к его.       Риндо отвечает на поцелуй почти сразу. Чуть размыкает губы, касается губ Сои кончиком языка, и Соя приоткрывает рот шире: прикосновение языка ощущается так хорошо, что хочется еще. Они мягко сталкиваются языками, и Соя цепляется пальцами за толстовку Риндо и тянет его на себя, чтобы прижаться еще теснее. Лижет мягко, размашисто — Риндо нравится: он тихо стонет прямо в поцелуй, и этот стон глухой, нежной вибрацией отдается в грудине под пальцами Сои. Он тянет его на себя, утягивает из коридора в сторону спальни, но едва они достигают ее порога, Риндо разрывает поцелуй. Глядя Сое прямо в глаза, очень нежно гладит его щеку и очерчивает пальцами контуры губ.       — Тебе нужно поспать, хорошо? Просто поспать, — говорит он и целует Сою в лоб. Соя осторожно разжимает пальцы и разглаживает смятую ткань.       — Ты можешь побыть со мной немного? — с надеждой спрашивает он. Он чувствует, что хочет Риндо, но в то же время рядом с ним очень спокойно. — Я буду вести себя прилично, — добавляет он, тушуясь. — Честное слово.       Риндо улыбается.       Соя спит недолго и просыпается под негромкое клацанье клавиш. За окном уже вечер. Риндо что-то быстро печатает на клавиатуре, и Соя, не открывая глаз, просто льнет к нему чуть ближе. Мягко прижимается задом к его бедру — стук клавиш прекращается, и Соя чувствует, как он тихо закрывает ноутбук и нагибается, чтобы положить его куда-то под кровать.       — Как ты спал? — спрашивает Риндо, прочесывая пальцами его кудряшки. — Как ты себя чувствуешь? Хочешь чего-нибудь?       Соя поворачивается, обнимает его поперек туловища, укладывает голову ему на грудь и прикрывает глаза, слушая быстрый, глухой стук чужого сердца. Соя чувствует себя лучше. Боль успокоилась, озноб ушел. Тело еще тяжелое и голова тоже, но эта тяжесть уже не кажется убивающе нестерпимой, она скорее как знак того, что скоро все придет в норму. Но неприятные ощущения уступили место другим: Соя все еще ощущает этот жар внутри, он сконцентрировался теперь в одной точке пульсирующим огненным шаром, крадущим по крупицам его разум и здравый смысл и заменяющим их легкой пустотой из-за отливающей от головы крови.       — Рин, обними меня, — просит Соя, укладываясь набок. Риндо тяжело вздыхает, но повинуется. Обвивает рукой его талию и ладонью аккуратно заползает под надетую на голое тело толстовку.       — Ты так вкусно пахнешь, — шепчет он. Его губы едва-едва касаются кожи на шее Сои, и она тут же покрывается мурашками: это нежное, словно касание перышка прикосновение ощущается чересчур сильно. Соя даже вздрагивает невольно, прижимается к Риндо ближе и чуть поворачивает голову, ища губами его губы. Приоткрывает рот — ему очень хочется, чтобы Риндо поцеловал его снова, внезапно обуявшая его жадность требует этого так неистово, словно это нужнее сейчас, чем воздух — и едва их губы наконец соприкасаются, изгибается в пояснице, прижимается к паху Риндо совсем плотно.       Риндо шипит сквозь зубы. Его пальцы, мягко впивающиеся в кожу на животе Сои, спускаются ниже, проникая под резинку его пижамных штанов. Он оглаживает его бедро, опаляя кожу касанием ладони, ведет выше по тазовой косточке. Мышцы напрягаются в ответ на прикосновение, ласковое, чуть щекотное: ладонь Риндо мягкая, немного шершавая дарит приятные ощущения — настолько, что Соя чувствует себя тактильно оголодавшим под его пальцами, выводящими на его теле узоры и распространяющими сладкую мелкую дрожь.       Соя тянется назад. Цепляется пальцами за пояс джинсов Риндо и ощупью ищет пуговицу и ширинку. Он хочет его и чертовски сильно, и сопротивляться этому нет никакого смысла. Его движения немного хаотичные и рваные, когда он наконец расстегивает джинсы и пытается тянуть их вниз, пальцы Риндо перехватывают его собственные, останавливая.       — Нам не стоит сейчас заниматься этим, — говорит Риндо. От внезапной строгости его голоса Сою словно прошибает током, и он чувствует, как весь мокреет от выделившейся в ответ на этот властный, но мягкий голос смазки.       — Пожалуйста, — пересохшими губами мямлит он, перехватывает пальцы Риндо, кладет его ладонь себе на бедро и тянет ниже, по ягодице, настойчиво и четко обозначая свои желания. — Я весь мокрый, Рин, — шепчет он. — Прошу…       Риндо глухо рычит сквозь зубы. Соя сдвигает его руку, вдавливает пальцы в собственный анус и подается назад. Ему кажется, что он сходит с ума — это все какое-то бесстыдство, но это невозможно его заводит, и то, как Риндо сопротивляется, делает ситуацию только еще более горячей. Но в то же время ему немного боязно, а вдруг Риндо решит, что это слишком, и уйдет. Или у него сорвет крышу, как иногда бывает с альфами, и тогда…       Испустив тяжелый вздох, Риндо входит в Сою двумя пальцами сразу. И Соя обмякает.       Это его первый раз, и он даже представить не мог, что после всех этих дней мучений будет чувствовать себя так хорошо. Риндо двигает пальцами медленно, чуть сгибая их внутри, и тычется носом в шею Сои. Соя чувствует, что его собственный запах стал более интенсивным, и в ответ на это усилился и запах Риндо. Это и ритмичные движения внутри него затуманивают его рассудок, заставляя забыть обо всем, кроме того, что происходит сейчас на его кровати; он просто плывет, отделенный от реальности запахами и ощущениями и сам насаживается на его пальцы, тихо постанывая, когда подушечки задевают чувствительный комок нервов внутри.       — Ты такой сладкий, такой отзывчивый, — шепчет Риндо, и Сою накрывает новой волной возбуждения. — И такой мокрый.       У Сои в голове пусто, все, за что он держится — это голос Риндо, не дающий его сознанию ускользнуть и помогающий держать глаза открытыми. Он хочет его всего. Хочет его член внутри: пальцев ему явно недостаточно, даже если то, что Риндо проделывает ими, выбивает из него все новые и новые стоны. И — Соя ловит себя на этой странной и неожиданной мысли — он хочет его метку.       Но едва Риндо касается зубами основания его шеи, Соя вздрагивает.       — Нет, нет-нет-нет, — исступленно шепчет он, метаясь по подушке. — Рин, не…       Риндо прикусывает прежде, чем Соя успевает договорить. Боль совсем не сильная — он даже не прокусил кожу, но этого достаточно, чтобы перед глазами Сои вспыхнули тысячи фейерверков. Оргазм ошеломляет его. Он кончает с такой силой, что под конец ему кажется, что он вот-вот отключится. Пальцы Риндо чувствуются внутри слишком остро, и когда сжимающее их колечко мышц расслабляется, Соя в неловкости закусывает губу — ему думается, что это могло быть не совсем приятно.       — Рин? — тихо зовет он и осторожно поворачивает голову. Едва их взгляды встречаются, Риндо ласково прижимается губами к его переносице и шепчет:       — Ты был великолепен.       Соя снова закусывает губу.       — А как же ты?       Риндо улыбается, поглаживает его по волосам и, словно играя, заправляет за ухо кудрявую прядку.       — Я буду в порядке. — Он встает с постели, поправляет одежду и протягивает Сое руку, чтобы помочь встать. — Пойдем, я помогу тебе принять душ, — предлагает он, и Соя соглашается.       Соя просыпается один. Половина постели, на которой спал Риндо, едва теплая, на часах семь двадцать, а за окном серость ноябрьского утра, расцвеченная желтоватым светом еще не потухших уличных фонарей. Он сползает с кровати, ищет в шкафу новую пижаму и натягивает ее вместе с теплыми носками. Поправляет одеяло и тоскливо плетется на кухню.       Там он обнаруживает Риндо. Застывает в проходе, потому что удивлен, встает на носочки, чтобы заглянуть ему за плечо, и удивляется еще больше: он что-то смешивает в миске, и на столе рядом с ним лежит яичная скорлупа, срезанный уголок от молочного пакета и телефон с открытым в нем рецептом.       — Я хотел приготовить тебе блинчики, — говорит он оборачиваясь. — Доброе утро.       Его улыбка мягкая и ласковая, и Соя будто трещит по швам, разрываемый нежностью к нему.       — Я думал, ты ушел, — честно признается он и обнимает его со спины. Риндо опускает венчик в миску и кладет собственные ладони поверх соиных.       — Я бы точно не ушел, не поцеловав тебя на прощание, — возражает он. — Как ты себя чувствуешь?       Соя прислушивается к собственным ощущениям и вжимается лбом в спину Риндо, делая глубокий вдох. Боли нет. Он чувствует лишь бесконечную симпатию, согревающую его изнутри, умиротворение и запах ванили и молока. Утро, впервые за многие дни, кажется добрым.