Я составлю для тебя плейлист

      Стоящий перед зеркалом в боксерах и белой рубашке Харучие — это даже не произведение искусства. Это концентрат искушения, созданный и существующий лишь для того, чтобы соблазнять Рана каждой частью своего тела. Ран не может пройти мимо, никогда. Каждый раз, стоит Харучие показаться на горизонте, это разжигает что-то внутри него, и сейчас, проходя мимо ванной, в которой он занят тем, что завязывает свои волосы в низкий хвост, Ран задерживается, замирает, опираясь о дверной косяк, и смотрит, не в силах отвести взгляд. Его манит абсолютно все: худые, но сильные бедра, обтянутые тканью боксеров ягодицы, так хорошо и правильно умещающиеся в ладонях. Ткань рубашки струится, изящно собираясь складками и оттеняя собой бледную кожу, из почти фарфоровой превращая ее в молочно-белую. А торчащие из-под закатанных рукавов запястья с голубоватыми дорожками тонких вен — то, отчего Ран пропускает вдохи и выдохи в восхищении. Если бы они жили в античные времена и кто-нибудь попытался увековечить Харучие в мраморе, то потерпел бы неудачу и удавился от осознания собственной никчемности и несостоятельности: передать детально каждую из его великолепных черт оказалось бы задачей в высшей степени невыполнимой даже для самого умелого мастера. Размышляя об этом, Ран подходит вплотную к Харучие и обнимает его со спины.       Мягко прижимает к себе, сцепив руки на животе, целует под ушком — Харучие поворачивает голову, льнет щекой к его щеке и хмыкает вопросительно — сама невинность, будто не понимающий, чего Ран хочет от него и зачем он вообще пришел. Ран подыгрывает ему некоторое время — прокладывает дорожку поцелуев от уха и ниже, а пальцами, снизу вверх, расстегивает одну за другой пуговицы рубашки, чтобы касаться губами еще, чтобы больше оголенной кожи, которую можно было бы ласкать, распаляя больше себя, чем его.       — Хару? — игриво тянет Ран, прикусывает мочку уха и чуть оттягивает зубами кожу. Харучие шипит больше показательно и чуть отклоняет голову в сторону.       — Мм?       Харучие нарочно лукавит, он прекрасно знает, к чему это все приведет уже через считанные минуты, и Ран ухмыляется. Медленно стягивает с худых плеч рубашку, ведет пальцами вдоль позвоночника и закусывает губу в нетерпении: все эти разбегающиеся по коже мурашки, когда Харучие вздрагивает от чувствительности прикосновения, словно бегут по кончикам его пальцев и дальше, под кожу, разнося покалывание до самого низа живота.       — Хару? — повторяет Ран. Ластится щекой об оголенную кожу плеча, покрывает его невесомыми поцелуями и снова довольно улыбается: дыхание Харучие становится сбивчивым, выстроенная им вокруг себя же стена из почти холодного спокойствия рушится в мгновение ока, и он уже не может оставаться безучастным, когда руки и губы Рана чувственно проходятся по его телу, отзывающемуся на каждое прикосновение просто потому, что иначе невозможно. Ран медленно разворачивает Харучие к себе, аккуратно приподнимает пальцами его подбородок и целует, глубоко и чувственно, прижимая его к себе за талию, отвлекаясь лишь на чуть щекочущее прикосновение тонкой ткани рубашки к его собственному предплечью.       — Хочу тебя так сильно, — мурлычет он, на мгновение оторвавшись от губ Харучие, а затем целует снова, напористо, и жмется к нему всем телом, чувствуя исходящее от него тепло даже через одежду.       — Ты всегда хочешь меня, — парирует Харучие, разнежено улыбаясь. В его лазурных глазах плещется хитрость с капелькой самодовольства и желание. Ему приятно, что его постоянно хотят, это льстит и заставляет чувствовать себя одновременно всемогущим и маленьким, но защищенным в объятиях обнимающих его рук. Он может вить из Рана веревки, достаточно лишь показаться перед ним, даже необязательно обнаженным, но Рану это чертовски нравится, потому что никто больше не имеет над ним такой власти, а то, что он получает за возможность контролировать себя, превыше любых доступных ему удовольствий и привилегий. Он аккуратно расправляет манжеты рубашки Харучие и стягивает ее, хотя бы позаботившись о том, чтобы повесить ее аккуратно и не беспокоиться потом о глажке, а вслед за ней тянется к боксерам, раздевая его догола.       Харучие в ответ тянется к его галстуку. Чуть ослабляет узел и снимает его через голову, расстегивает жилет, а затем принимается за пуговицы рубашки. Удивительно, что Ран, всегда выглядящий безупречно, не тратит столько же времени, сколько и он, на то, чтобы каждое утро приводить себя в идеальный порядок. Харучие думает, что это потому, что Ран попросту рожден, чтобы блистать, и во что его ни одень и как ни причеши, он будет выглядеть идеально. И это восхищает. А еще чертовски заводит. У Харучие колом встает от одного только вида его обтянутой идеально выглаженными брюками задницы и рукавов рубашки, закатанных ровно до середины предплечья и обнажающих сильные руки с чуть выпирающими венами. Лучше этого — только лицезреть Рана совершенно голым, нависающим над ним или смотрящим на него сверху вниз, пока вдалбливается в него, закинув его ноги себе на плечи или держа их под коленями.       Вот и сейчас Ран замечает его реакцию, совершенно однозначную, и довольно улыбается, укладывая ладони на его талию и притягивая ближе к себе.       — Мм… Ты такой красивый, Хару.       Ладони Рана скользят по его телу от подреберья вниз, к бедрам, и обратно, оглаживают выпирающие тазовые косточки и чуть сжимают ягодицы. Харучие выдыхает сквозь разомкнутые губы и тут же облизывает нижнюю кончиком языка: пляшущие в глазах Рана искорки обожания заставляют его сердце сжиматься и полыхать пламенем, превращающим кровь в бурлящую лаву. Ран снова целует его и ощупью тянет за собой через коридор к дивану в гостиной. Сам снимает с себя одежду и кладет на журнальный столик — Харучие сказал бы, что он слишком торопится, скорее бросая ее кучей, чем действительно бережно складывая — лишь рубашка, завершающая композицию, уложена так, чтобы не превратиться во что-то кошмарное и не выглядящее аккуратно — и укладывается на спину.       — Сядешь сверху?       Харучие достает тюбик со смазкой из тумбы под телевизором и согласно кивает. Седлает его, чуть вздрагивая от контраста температуры собственной кожи с вечно прохладной кожаной обивкой дивана, выливает себе на пальцы смазку и заводит руку за спину. Он еще достаточно растянут: с момента, когда они в последний раз занимались сексом, не прошло и шести часов, и колечко мышц еще кажется довольно податливым, поэтому Харучие входит в себя сразу двумя пальцами, которые быстро заменяет на три, покачивая бедрами в такт движениям собственной кисти и чуть потираясь промежностью о член Рана, дразня и заставляя его буквально шипеть от нетерпения.       — Хару, блин, — в конце концов не выдерживает Ран. Чуть приподняв голову, хватает Харучие за обе ягодицы и чуть оттягивает их в стороны, сминая пальцами упругие, но в то же время невероятно приятные тактильно мышцы.       — Подожди… еще… немного… — прерывисто дыша, просит Харучие. Делает еще несколько движений кистью и наконец вынимает пальцы, выдыхая сквозь зубы от такой непривычной теперь пустоты.       — Давай же, детка, — ерзая и чуть прогибаясь в пояснице, просит Ран. В такой позе он всегда совершенно другой, словно теряет всю свою серьезность и сосредоточенность, из взрослого мужчины превращаясь в мальчишку, эмоционального и совершенно открытого, в какой-то мере даже уязвимого. Пусть Харучие больше нравится, когда Ран доминирует над ним, эта перемена в его настроении и поведении всегда забавляет его, словно Ран дает ему возможность почувствовать себя главным. Вылив на член Рана побольше смазки, Харучие сжимает его в кулаке и медленно насаживается.       Ран прикрывает глаза, долго выдыхает, сжимая пальцы на бедрах Харучие, и расслабляется. Харучие движется медленно, — к размеру члена Рана каждый раз приходится привыкать заново, — чувствует каждый его сантиметр и исходящий от него жар и отдающееся пульсацией внутри желание. Он мучает его так несколько минут, больше просто сидя сверху и дразняще, с небольшой амплитудой двигая тазом. Но в конце концов упирается ладонями Рану в плечи и привстает почти до конца, чтобы затем резко насадиться до упора.       Они стонут от наслаждения одновременно. Глаза Рана распахиваются и смотрят прямо на Харучие, брови изгибаются от сладкой пытки, а рот приоткрывается, пропуская один стон за другим. Громкий Ран, просто стонущий под Харучие — для него особая разновидность прекрасного, потому что это заводит невероятно, до такой степени, что у него самого начинает понемногу срывать тормоза.       Харучие убирает руки. Впивается ими в бедра Рана, движется ритмично и жестко, словно вжимая его в себя. Ран изнемогает от вида его такого, сосредоточенного, чуть вспотевшего, с уже слегка растрепавшейся прической и покрасневшими скулами. В нем есть сейчас что-то животное, что-то, что в обычной жизни и даже в сексе, будучи снизу, Харучие прячет где-то глубоко внутри, не давая этому выйти на поверхность. С губ Харучие слетает особенно жаркий стон. Ран тянется рукой к его члену и чуть сжимает его, размазывая по головке выступившую капельку предэякулята.       — Ты же не любишь быть сверху, — двигая кистью, говорит он, не сводя с Харучие глаз.       — Ты любишь, когда я сверху, — парирует Харучие. Каждое его слово разбивается на части прерывистыми вдохами и выдохами.       Ран сжимает его член сильнее, но затем расслабляет руку, прикрывает глаза и почти рычит сквозь зубы:       — Это потому что только в такой позе ты отпускаешь себя и начинаешь пользоваться моим, блять, членом.       Бедра Харучие дрожат. Он весь вибрирует изнутри от этих колебаний, становится до невозможности горячим и словно обволакивает член Рана собой. Ран обожает это. Он смотрит на него взглядом, полным похоти и обожания.       — Двигайся, детка, двигайся, — подначивает он. — Отполируй мой член своей шикарной задницей.       Он говорит это, ритмично стискивая в ладони одну лишь головку, и Харучие выносит от этих движений и его интонации — настолько сильно, что оргазм накрывает его, едва только Ран замолкает. Он старается не останавливаться, вжимается в него изо всех сил, вгоняя в себя его член как можно глубже, но в конце концов сбивается с ритма и сдается: то, как Ран стимулирует его головку даже сейчас, практически невыносимо — это слишком, настолько, что каждая клеточка его тела, кажется, кричит вместе с ним в болезненном удовольствии.       — Ран! — в конце концов выдыхает он и вздрагивает. — Я не могу больше, остановись.       Он чувствует себя почти выжатым досуха, упираясь ладонями Рану в грудь. Силы понемногу покидают его, тело становится тяжелым, наполненным разморенностью и разнеженностью, непослушным. Одновременно легким и невыносимо тяжелым. Он опускается на Рана и прижимается щекой к его груди.       — Умничка, так хорошо кончил, — мурлычет Ран. Обвивает его рукой и поглаживает по волосам. — Ты так вибрировал внутри, что я еле сдержался, чтобы не спустить, — признается он.       Харучие приподнимается на локте. Смотрит, как Ран облизывает перепачканную его спермой собственную ладонь, и чувствует, как возбуждается снова — Ран нарочито медленно проходится языком между пальцев и обсасывает каждую фалангу, сладко причмокивая.       — Такой вкусный, — довольно улыбается он. — Хочешь попробовать?       Не дожидаясь ответа, Ран целует его. Мокро, размашисто вылизывая его рот языком и передавая ему со слюной остатки его собственной спермы. Харучие жмется ближе. Потирается животом о член Рана — у него стоит просто железобетонно, и пусть Харучие чувствует себя уставшим, внутри все горит — так хочется еще.       — Ложись, детка, — предлагает Ран. — Хочу трахнуть тебя как следует.       Харучие слушается. Укладывается спиной на широкий подлокотник, легко обвивает талию Рана ногами и чуть ерзает в нетерпении, когда он приставляет головку ко входу, словно дразня его. Все его чувства сейчас все еще обострены после оргазма, и это, казалось бы, невинное движение становится для него самой настоящей пыткой. Ран знает об этом, но продолжает издевательски тереться, не входя внутрь, и в конце концов Харучие не выдерживает. Выбрав момент, разводит шире собственные ягодицы и резким движением притягивает его к себе ногами.       — Какой нетерпеливый, — цокает языком Ран.       — Да потому что зае… — Харучие прерывается на полуслове и давится воздухом: Ран вгоняет член до упора и замирает. Обхватывает его под коленями и начинает двигаться.       Харучие улетает куда-то в другую реальность от первого же сильного толчка. Это слишком хорошо — в такой позе, кажется, он весь — один сплошной оголенный нерв, и Ран каждый раз пользуется этим, вдалбливая его в подлокотник дивана. Он словно каждым движением по крупице вытрахивает из головы Харучие все мысли — в конце концов там остается одна счастливая пустота, а вместо него самого, сложно рассуждающего человека — кто-то на голых инстинктах. Харучие не может ничего, кроме как пытаться удержаться на подлокотнике и громко и бесконтрольно стонать, закрыв глаза. Он попросту не способен держать их сейчас открытыми, но Ран мягко сжимает пальцами его челюсть и просит:       — Хару, посмотри на меня.       Его голос властный и строгий, и Харучие распахивает глаза, не видя смысла сопротивляться. Его взгляд, совершенно потерянный и ни на чем не сфокусированный, подернутый поволокой чистого желания без капли рассудка — то, что Рану хочется видеть прямо сейчас, и он впивается в него взглядом, слегка усиливая хватку пальцев.       — Не своди с меня глаз, пока я трахаю тебя, — жестко велит он. Харучие кивает. Чуть ерзает, вжимается ступнями в грудь Рана, приподнимает таз — проникновение становится глубже, а его собственные стоны — все более громкими и все менее поддающимися контролю. Он тянет руку, чтобы зажать ею собственный рот, но Ран опережает его.       — Вот, — он мягко проталкивает в его чуть приоткрытый рот большой палец, и Харучие тут же обхватывает его губами и вылизывает языком. — Это займет тебя на некоторое время, да, детка? — Харучие на это бездумно кивает, и Ран ухмыляется этому жесту без крупицы осмысленности. — Такой красивый, — воркует он, скользя ладонью свободной руки по его торсу, — куколка моя. Ты и твоя дырка, принимающая мой член, просто сводите меня с ума.       Он задевает пальцами сосок, и Харучие вздрагивает, чуть прикусывая его палец, но затем расслабляется. Втягивает щеки, создавая во рту вакуум, и юркими движениями языка обводит каждую фалангу, не отводя от Рана совершенно ошалевшего взгляда.       — Хару, блять, ты даже пальцы сосешь так, что крышу срывает, — рычит Ран, заменяя большой палец указательным и средним. Двигает ими сам, чуть грубо, и Харучие снова смыкает челюсти, кусаясь. — Тебе наверное очень не хватает члена во рту, да, детка? Хочешь, мы найдем нам кого-нибудь, кто давал бы тебе в рот, пока я трахаю тебя?       Харучие не отвечает, лишь глухо скулит, сведя брови к переносице, и Ран распаляется еще больше.       — Можем даже позвать Риндо, — тяжело дыша, продолжает он. От одной этой картины у себя в голове Ран едва не кончает, и ему приходится замедлиться, чтобы перевести дыхание и немного успокоиться. — Или еще кого-нибудь? Было бы кайфово связать тебя и пустить по кругу. Что думаешь?       — Думаю, что ты извращенец, — вытолкнув языком его пальцы изо рта, выдыхает Харучие. Его щеки раскраснелись, глаза блестят от скопившихся в уголках слез, а волосы в конец растрепались. Эти разговоры — всегда слишком, они оба заводятся, даже понимая, что на самом деле принадлежат только друг другу, и Ран никогда не станет делиться. Он обвивает талию Рана одной ногой и снова притягивает к себе. — Не останавливайся, двигайся, — шипит он сквозь зубы, чувствуя, что Ран нарочно пытается отсрочить собственный оргазм.       Ран повинуется. Чуть ускоряется, но понимает, что больше сдерживаться просто не сможет, особенно сейчас, когда Харучие подмахивает ему, двигаясь на его члене практически самостоятельно. Глядя Рану прямо в глаза, он ведет ладонями по собственной обтянутой бледной кожей груди и слегка сдавливает пальцами соски, отвечая на это движение громким, почти отчаянным стоном. Он чувствует напряжение внутри, чувствует жаркую пульсацию его члена, отдающуюся сладкой истомой, ощущая таким образом чужой приближающийся оргазм.       — Не останавливайся, Ран, — повторяет он. — Кончи для меня, давай.       Движения Рана становятся быстрее, интенсивнее, резче. Харучие вскрикивает от каждого толчка, потому что ему офигеть как хорошо сейчас, и в конце концов зажимает рот рукой, прикусывая собственное предплечье — соседи и так уже слышали слишком много. Но на финальных толчках не сдерживается и почти срывается на отчаянный скулеж. Ран кончает внутрь него с приглушенным рыком. Обессиленно выдыхает и притягивает к себе Харучие, прижимаясь к его губам своими в томном поцелуе.       — Люблю тебя, — мурлычет Ран, разорвав поцелуй, и мягко гладит его по щеке ладонью. — Не утомили тебя мои грязные разговорчики?       Харучие качает головой, обвивая его руками и ногами.       — Нет, мне нравится, — чуть подумав, отвечает он. — Это заводит. — Он хватается чуть крепче и опускает подбородок Рану на плечо, чтобы тот мог отнести его в ванную, пока его член не обмяк окончательно и все не вылилось на пол. — Душ придется принимать заново, — запоздало констатирует он. — Сколько у нас времени до того момента, как Коко начнет хотеть убивать нас за опоздание?       Ран смеется и пожимает плечами. Ставит Харучие под душ и следом забирается туда же, становится под потоки воды и потирается о его живот снова крепко стоящим членом.       Харучие закатывает глаза. На журнальном столике вибрирует, дребезжа по стеклу, оставленный в брюках телефон Рана.