Я составлю для тебя плейлист

      Распечатав конверт с приглашением на свадьбу братьев Хайтани, Хаджиме сползает по стеночке с громким воем. Вселенная издевается над ним, не иначе: у Рана и Риндо есть Риндо и Ран, у Майки — Такемичи, который, казалось бы, вообще его бывший враг, у Какучо — Изана, с которым уже третий год вместе живут и у моря проводят по двое-трое выходных в месяц, замусоривая инстаграм счастливыми фотографиями. Даже у Харучие есть, ради чего жить — и все равно, если смысл его существования в том, чтобы быть ковриком под ногами Майки — его устраивает. Не у дел только он, единственный из них всех, кто действительно чем-то пожертвовал. Кто и в самом деле навсегда оставил человека, которого любил, потому что пришлось. И не было ни дня с тех пор, чтобы он об этом не жалел.       Он сидит и просто смотрит невидящим взглядом на стеллаж напротив. Уставленный дорогими безделушками, подаренными партнерами по бизнесу, он олицетворяет собой всю его жизнь: лакированные полки темного дерева, излучающие благородство и выглядящие внушительно, а на них — в большинстве своем антикварные вещи — пустые и бессмысленные. Хаджиме кривится: ему хочется разбить их все, опрокинуть к чертям все это великолепие, чтобы на ковре не осталось места, свободного от осколков, а затем сбросить свои дизайнерские туфли и пройтись по ним босиком — и все равно, что поранит ноги, может быть, хоть тогда получится, пусть на одно мгновение, но почувствовать себя живым.       Он сжимает кулаки и выдыхает сквозь зубы, медленно вставая. Но единственное, на что хватает его тихой бессмысленной ярости — поджечь кончик конверта с приглашением над пепельницей. Он держит его двумя пальцами, зачарованно глядя, как он пылает в его руках, оставляя после себя лишь пепел и неприятный запах горелой глянцевой бумаги и чернил. А затем открывает свой ноутбук и возвращается к работе.       Она — единственное, что у него есть, все, ради чего он встает по утрам, хотя самообман с годами работает все хуже, и все четче осознается, что пустота внутри него растет пропорционально количеству нулей на счетах, и сам он превращается в один из этих нулей — ничто без ничего. У него нет ни трогательных воспоминаний — просто потому, что он оставил все и ушел раньше, чем успел — они с Инупи успели бы их создать, ни цели в жизни, ни поводов чувствовать что-то хорошее вообще. Многие говорят, что Хаджиме красивый, некоторые из них хотят его так сильно, что готовы за это платить — за его белую кожу, стройное тело и привлекательное скуластое лицо с раскосыми глазами, но на самом деле он худой и бледный, и сердце его бьется так сильно после каждой новой выпитой вместо еды чашки кофе и выкуренной сигареты, что кажется, вот-вот проломит грудную клетку, а крохкие ребра рассыпятся и разлетятся пылью. А пока этого не произошло — он просто сводит таблицы, анализирует цифры и считает, не упуская ничего и уговаривая себя, что это все вообще кому-то еще нужно.       За временем он не следит совершенно — какая разница, который час, если никто не ждет и не к кому возвращаться; все его время определяется расписанием переговоров и сроками сдачи отчетов, и только так он замечает, что оно в принципе куда-то движется: если после сделки едут в ресторан — значит наступил вечер, если кладет на стол Майки очередную стопку бумаг — значит прошел месяц/квартал/год. Остальное течет мимо него, кроме моментов, когда кто-то из Хайтани засовывает нос в его кабинет, чтобы предложить поехать куда-нибудь пообедать, если вдруг они о нем вспомнят.       Это и происходит где-то после четвертого отчета. Дверь открывается без стука, и на пороге появляются сразу оба. Счастливые сверх меры, довольные и улыбающиеся. У них одинаковые костюмы, и Ран слишком любовно сжимает ладонь Риндо в своей — теперь можно не прятаться: весь офис официально осведомлен о том, что у них отношения — как будто кто-то этого еще не знал.       — Коко, поехали обедать в ресторан? У нас ведь есть что отпраздновать, — Ран лучезарно улыбается, подносит ладонь Риндо к губам и мягко целует. Хаджиме смотрит на это как завороженный — он не может оторвать взгляд, но ему настолько больно видеть это сейчас, что хочется просто закрыть глаза и не открывать их никогда, просто чтобы ничего этого не было.       — Коко? — повторяет Ран. Подходит прямиком к его столу, машет перед его лицом ладонью: — Очнись, Коко, совсем, наверное, в своих бумажках закопался, ничего кроме них не видишь. Надо же иногда и живым людям внимание уделять.       В голосе Рана звучит укор, вроде бы даже не притворный, с оттенком какой-то заботы, совершенно в стиле Хайтани специфичной, но тем не менее. Но сейчас это звучит как самое настоящее издевательство.       — Да? — мрачно переспрашивает Хаджиме, чуть мотнув головой. — Живым людям, говорите? — он с силой упирается ладонями в столешницу и встает, чтобы быть на одном уровне с чуть согнувшимся над его столом Раном.       Глаза Рана округляются — он явно шокирован такой реакцией всегда саркастично-безразличного ко всему Коко и даже отходит на пару шагов назад, словно предвкушая какое-то локальное бедствие, что вот-вот разразится прямо в этой самой точке пространства.       — А что если у меня нет ничего, кроме этих гребаных бумажек?       Он повышает голос и тянет слова так угрожающе медленно, что Ран театрально ежится, хмуря брови, и косится на Риндо. Тот лишь пожимает плечами, все еще стоя в дверном проеме, и этого оказывается вполне достаточно для того, чтобы Хаджиме наконец взорвался.       — Проваливайте отсюда, оба! — кричит он и швыряет в Рана первым, что попало под руку — мышкой от ноутбука. — Вон! Просто пошли вон!       Он хватается за карандашницу, и она летит следом, карандаши и ручки усеивают ковер, а стаканчик теряет высоту в нескольких сантиметрах от плеча старшего Хайтани и с тихим стуком падает на пол.       — Коко, ты чего? — все еще пытается как-то вразумить его Ран. Держа ладони на уровне груди в примирительном жесте, делает шаг в его сторону, и Хаджиме тут же хватается за пресс-папье и заносит руку для броска.       — Мы уходим, — мрачно говорит Риндо и тянет Рана за плечо. — Опусти, пожалуйста, эту штуку.       Они быстро исчезают за дверью, но малахитовое пресс-папье все равно летит — ровнехонько в нее, оставляя на светлой древесине некрасивую совершенно вмятину, от которой во все стороны расходятся хаотичные трещинки. Хаджиме хватается за крышку ноутбука, чтобы бросить следом и его, но в конце концов останавливается. Там работа за три дня, а резервной копии нет, придется переделывать все заново. И, впившись пальцами в волосы, с тихим воем забивается в угол и прижимает колени к груди. Ему всего двадцать четыре, а он уже успел превратиться в помешанную на работе несчастную истеричку.       За дверью слышатся разговоры, негромкие, но раздражающие, и шаги нескольких пар ног. «Хайтани, наверное, было мало», — горько думает про себя Хаджиме и ищет, чем бы еще таким запустить в любого из них, когда снова открывается дверь. Но за ней не Хайтани. В кабинет входит один лишь Харучие, руки в карманах, выражение на лице — непонятное, как будто он находит все это смешным, но одновременно ему чертовски жаль. Хаджиме расслабляет сжавшиеся было в кулаки руки и просто смотрит, как он приближается к нему осторожной, по-кошачьи тихой и грациозной поступью.       — Я принес тебе кое-что, — говорит в конце концов он. Чуть подтягивает штанины брюк у бедер, присаживается на корточки и тянет к нему раскрытую ладонь, на которой одна-единственная белая таблетка. — Тебе нужно успокоиться, Коко, — добавляет он. Его голос звучит не так, как обычно — Хаджиме не может сказать, что он слышит в нем сейчас, но это точно не то безумное самодовольство и непоколебимая уверенность в том, что он говорит и делает, которые он улавливает в его словах постоянно. Здесь что-то другое, что-то, что действительно замедляет бурлящую в венах кровь и расслабляет сковавшие грудь чугунные обручи. Всего на мгновение. Короткая передышка, после которой Коко взрывается снова.       — А тебе нужно пойти нахер. Вместе с Хайтани, — зло шипит он. — Накидать меня наркотой, чтобы заткнулся — лучше ничего не придумали? Да пусть хоть… — он снова начинает повышать голос, и в лице Харучие что-то меняется. Всего мгновение — и Хаджиме чувствует щекой жар от пощечины, хлесткой, пусть и несильной, а следом Харучие закидывает себе в рот таблетку, ту, что держал в ладони, и прижимается к губам Хаджиме своими.       Слишком много всего происходит буквально за одну секунду. Опешив, Хаджиме невольно приоткрывает рот, и Харучие тут же проталкивает туда таблетку языком и жмется губами еще сильнее. Стискивает пальцами челюсть, давит словно бы всем собой, не давая возможности оторваться — у Хаджиме слезы из глаз, он брыкается и пытается вырваться, и в конце концов Харучие просто усаживается ему на бедра, лишая возможности куда-либо от него деться. Его свободная ладонь упирается в ямку между ключиц. Сухие кончики пальцев касаются шеи еле-еле — Хаджиме не понимает сперва, зачем это все, но затем догадывается — об этом и еще о том, что хочет он этого или нет, лекарство все равно всосется в кровь через слизистую рта, и сопротивляться — значит просто пытаться отсрочить неизбежное и продлить — даже не поцелуй — простое соприкосновение губ. И в конце концов сглатывает. Давится наполнившей рот слюной и чуть кашляет, пока Харучие, все еще сидящий на его бедрах, кривит рот в удовлетворенной однобокой улыбке и ведет напоследок пальцами по его щеке.       — Все будет хорошо, Коко, — тихо говорит он, встает и выходит, оставляя Хаджиме одного. Тело ощущается безвольным. В голове нет легкости, но она все равно кажется удивительно пустой. Он обводит взглядом учиненный им же беспорядок, а затем просто закрывает ноутбук и уезжает домой.       Квартира встречает его пустотой и серостью. Жемчужно-серые стены, серовато-бежевый приглушенный всегда закрытыми шторами уличный свет и мебель тоже в оттенках от дымчато-серого до кашемирового. Раньше ему казалось, что это цвета спокойствия, теперь же в них просто нет жизни, как и в нем самом: все это кажется мертвым. Выжженной землей, не сохранившей ни одного цветка, что мог бы быть ярким пятном контраста на фоне блеклой опустошенности.       Очень хочется спать. Он укладывается на кровать, не снимая костюма, и в который раз думает о том, почему за все это время ни разу даже не попытался найти Инупи. Эти мысли преследовали его часто во время бессонных ночей, и каждая из них болела рваной раной, которой сам же не давал зарубцеваться, ковыряя снова и снова так, чтобы пронизывало болью от нее и до самого сердца. Но сейчас он не чувствует ничего, кроме вялой опустошенности — и внутри, и внешне, словно все натянутые от напряжения мышцы лица разом перерезали в фасциях, превратив его в маску, на которой не будет больше ни улыбки, ни гримасы грусти или разочарования. От этого ненастоящего, но такого нужного сейчас ощущения расслабленности его качает, как на волнах. Он закрывает глаза и забывается сном на несколько долгих часов. И просыпается прежним собой.       Голова гудит. Он сжимает и разжимает онемевшие ото сна пальцы и тянется к тумбочке за телефоном. Двадцать два сорок пять, ноль сообщений и ноль пропущенных — видимо, Хайтани позаботились о том, чтобы его никто не беспокоил. А под ребрами — разрывающая все внутри боль, от которой хочется кричать отчаянным криком, пока не сорвет связки или попросту не закончатся силы. Он вспоминает прошедший день. Прижимает ладонь ко лбу, надеясь давлением на череп снаружи уменьшить боль, тупо бьющую в мозг, вонзаясь в глазницы раскаленными спицами, и ищет в телефонной книге номер Харучие.       Санзу отвечает после пятого гудка.       — Как ты? — спрашивает без предисловий. В голосе нет тепла, но нет и любопытства — стандартная дежурная фраза просто чтобы как-то начать разговор.       Хаджиме расшаркиваться не хочется. Просить стыдно, но крохи того ощущения покоя сохранились внутри, осевшие где-то в основании шеи легким покалывающим холодком, и цепляясь за это иллюзорное чувство, он сжимает телефон пальцами и тихо говорит:       — Харучие, ты не мог бы привезти мне еще тех таблеток?       Харучие молчит долго. Настолько, что Хаджиме начинает волноваться, там ли он вообще. Или может он уже не в том состоянии, чтобы..? Но в конце концов он слышит в трубке тихий щелчок и шипение, и следом долгий выдох сквозь зубы. Харучие курит, затягиваясь и выпуская дым, а Хаджиме терпеливо ждет.       — Это не то, что тебе нужно, Коко, — наконец говорит он. Голос теперь кажется уставшим чисто по-человечески, и несмотря на отказ, внутри все же теплится надежда, что он поймет и поможет, потому что — думается Хаджиме — если не он, то, наверное, вообще никто.       — Харучие, пожалуйста, — отчаянно просит он. Медлит секунду, катая на языке слова, и затем признается: — Я просто не знаю, что еще сделать, чтобы ничего не чувствовать. Я понимаю, что тебе нет дела до моих проблем, но это все, о чем я прошу.       Харучие хмыкает.       Хаджиме вспоминает, как они оба сидели на полу в его кабинете, вспоминает прикосновения его пальцев, тяжесть его тела на собственных бедрах и губы, прижатые к губам, и набирает в легкие воздуха в последнем отчаянном порыве:       — Если не хочешь ничего привозить, просто приезжай, мы могли бы...       — Я тебя понял, Коко, — перебивает его Харучие. Его голос становится сухим, строгим, словно тон их беседы внезапно изменился на деловой, и Коко не умолял Харучие помочь ему, а велел сделать что-то по работе. — Жди. — И кладет трубку.       Хаджиме ждет. Тупо смотрит в стену какое-то время, а затем включает телевизор. После полуночи большинство каналов уже не показывает ничего, поэтому он просто включает случайный лоу-фай плейлист на ютубе и немного зависает, глядя, как на экране под тихую приятную музыку анимированная девушка лежит на кровати и листает книгу, а рядом с ней дремлет пушистый рыжий кот. Плейлист почти заканчивается, когда уличную тишину нарушает раскатистое рычание мотора мотоцикла. Хаджиме, даже не взглянув в окно, отпирает дверь и ждет в коридоре, просто оставив ее приоткрытой, и вслушивается в мерный стук шагов по бетонным ступеням, все приближающийся и приближающийся. Он внезапно не знает, где ему быть, как себя вести, и просто усаживается на пол у стены рядом и зажимает ладони между коленей.       Но когда дверь наконец открывается, за ней оказывается не Харучие.       — Коко, — тихо говорит Сейшу, входя внутрь квартиры, и чуть моргает, привыкая к неяркому свету прихожей. Хаджиме вскидывает голову и смотрит на него несколько долгих секунд, примечая каждую деталь и просто оттягивая момент, когда придется что-то говорить. Сейшу изменился. Мягкие подростковые черты сгладились, и лицо, обрамленное теперь чуть длинноватыми волосами, сделалось от этого только красивее. На нем следы усталости, а в ярко-голубых глазах плещется беспокойство. Он дышит чуть заполошно, словно бежал сюда через весь Токио, и Хаджиме дрожит каждой клеточкой своего тела, даже не в силах встать, чтобы поприветствовать его как следует.       Сейшу присаживается рядом с ним на корточки и проводит кончиками пальцев по его коленям. Заглядывает в глаза и мягко улыбается. Все так легко и оттого так нереально, что Хаджиме кажется, что на самом деле он просто спит и видит слишком хороший сон, каких не видел уже давным-давно. Он высвобождает ладони и робко тянется к лицу Сейшу, чтобы коснуться его, чтобы просто убедиться, что вот он, живой, настоящий. И лишь почувствовав подушечками пальцев тепло чужой кожи, успокаивается.       — Почему ты здесь? — спрашивает он. Ответ известен ему заранее, но он просто хочет убедиться. Ему нужно услышать это, чтобы все встало на свои места. Чтобы знать, что он не придумал себе лишнего, и все, что видится ему, является таким на самом деле.       — Мне позвонил Харучие, — отвечает Сейшу. Он полностью усаживается на пол и укладывает ладони на колени Хаджиме. Мягкость в выражении его лица исчезает, он чуть хмурится, раздумывая, но затем спрашивает: — Коко, скажи, ты бы правда..?       Хаджиме мотает головой. Он не хочет отрицать этого, потому что действительно видел в этом выход, но ему чертовски стыдно за этот момент отчаянной слабости. Но если бы не он — здесь бы сейчас не было Сейшу, и поэтому он улыбается одним уголком губ, чуть нервно, но в кои-то веки искренне.       — Я просто не знал, как еще успокоить свою боль, — тихо говорит он, опуская голову. — Я терпел слишком долго, но все оказалось так легко и просто…       Инуи шипит. Сжимает его ладонь в своей и прижимается к лбом к его лбу.       — Ты мог просто найти меня, Коко. Почему ты меня не искал?       Хаджиме обвивает его ногами и прикрывает глаза, вздрагивая от внезапно пробежавшего по коже холодка. Инуи тут же обнимает его и притягивает к себе сильнее, согревая и окутывая мягким спокойствием.       — Потому что не знал, что именно я найду, — признается Хаджиме. — Не знал, простишь ли ты меня и примешь. И поэтому просто жил, как живется.       — Но теперь ты знаешь. — Инуи мягко ведет носом по щеке Хаджиме и оставляет на виске осторожный, неуверенный поцелуй. — Пойдем поспим немного, мне на работу завтра в семь.       Хаджиме не хочется спать. Ему хочется узнать, что происходило в жизни Инупи все эти годы. Хочется слушать его голос и чувствовать кожей тепло его тела. Хочется целовать его и гладить его волосы, слушать стук его сердца, просто лежа у него на груди. Хочется, чтобы не у одного Сейшу и не только для него самого, а у них обоих было какое-то завтра. И послезавтра, и неделю, год, месяц спустя, и целая жизнь.       — Это не закончится, когда мы проснемся? — просто спрашивает он.       Сейшу качает головой. Касается его лба губами и шепчет совсем близко к коже, щекоча ее теплым дыханием:       — Все зависит от тебя, — просто говорит он. — Как и всегда.