Я составлю для тебя плейлист

      Предпоследняя суббота августа выдается жаркой. Сидя на балконе своей квартиры, Хаджиме обмахивается бумажным веером, смотрит на прохожих, идущих куда-то через парк, и чувствует желание выбраться куда-нибудь. Просто чтобы развеяться, выпить чего-нибудь, потанцевать, может быть, найти кого-то, с кем можно будет неплохо провести остаток вечера. Эта мысль вызывает у него улыбку. Робкую, неуверенную — он в принципе уже давно не посвящал себя ничему и никому, кроме работы и своего пса, но сейчас ему действительно хочется надеть что-то красивое и окунуться в гущу людского веселья и прочувствовать его.       Окончание лета — время всегда волнительное — последние теплые вечера казались и до сих пор кажутся ему чем-то, располагающим к посиделкам, искренности, общению и улыбкам. С приходом осени дни станут короче, слои одежды на людях — больше, настроение — спокойнее, словно организм начнет понемногу готовиться к зимней спячке, впаданию в стазис, выйти из которого помогут только первые весенние птицы и цветение сакуры.       — Что думаешь, малыш, — обращается он к лежащему в его ногах годовалому корги, — стоит мне сходить сегодня повеселиться?       Он легонько касается животика собаки босой ножкой и поглаживает пальцами пушистую шерсть. Пес приоткрывает глаза и чуть ворочается, скаля зубки в подобии улыбки.       — Значит, одобряешь, — улыбается в ответ Хаджиме и прислоняет к виску влажный от конденсата стакан с водой. — Тогда пойду собираться.       Хаджиме выбирает клуб наугад. Просто чтобы не слишком далеко от дома — тогда можно будет даже уйдя после полуночи, не тратиться на такси, а прогуляться по ночному городу, чувствуя кожей ласковую ночную прохладу. Он приходит около девяти — на танцполе уже довольно людно, у бара толпится народ, но он все равно находит себе местечко за стойкой и заказывает сангрию со льдом. Усаживается вполоборота и, смакуя пахнущий солнечными фруктами напиток, разглядывает людей.       Они все красивые. Девушки в легких ярких платьях и босоножках, парни в шортах, рубашках с расстегнутыми верхними пуговицами или просто майках-алкоголичках — все они танцуют и веселятся, разгоряченные и расслабленные, и свет софитов бликует на их влажной от пота коже призрачным чудесным сиянием. Хаджиме делает глоток и довольно жмурится. Вечер кажется ему действительно хорошим.       Внезапно его окликают. Касаются ладонью плеча — тяжелой, большой, и Хаджиме оборачивается настороженно, не зная чего ожидать. Но едва встречается взглядом с потревожившим его человеком, расплывается в широкой улыбке.       — Тора!       — Хаджиме! — улыбается молодой человек. Забирает из его руки бокал, ставит на барную стойку и лишь затем стискивает в объятиях. Медвежьих, абсолютно бескомпромиссных, таких, от которых становится боязно за собственные ребра. Но Хаджиме лишь радостно смеется.       — Ты здесь откуда? — он чуть сдвигается в сторону, чтобы Тора мог хотя бы встать рядом с ним. — Сколько же мы с тобой не виделись… Ты давно в Токио вернулся?       — Недавно, на самом деле, — отвечает Тора. — И не один, — он лукаво улыбается и подзывает кого-то. Рядом с ним тут же встает хрупкая чуть пухленькая брюнетка, и брови Хаджиме ползут вверх. На контрасте с двухметровым Торой она выглядит просто дюймовочкой, и ему правда становится страшновато за сохранность этой прелестной особы. Он соскальзывает с барного стула и уступает ей место, и только затем представляется.       — Коконой Хаджиме. Мы с ним вместе занимались латинскими танцами три года назад. В паре никогда не танцевали, но…       Девушка — Маки — смеется и говорит, что с трудом представляет себе танцующего Тору, и вслед за ней начинают смеяться и остальные. У них завязывается веселая и легкая беседа. Словно не было тех месяцев разлуки и будто не помеха всему, что есть сейчас, их совершенно разные жизни. Хаджиме рассказывает о своей работе, о чем-то, конечно, умалчивая, Тора — о своей, тоже явно что-то не договаривая, и, кажется, они оба осознают это, но все равно им весело и даже подобное не уменьшает степени их открытости друг перед другом. За это Хаджиме и любит теплые летние вечера. Когда легко и хочется улыбаться.       Внезапно фоновая танцевальная музыка становится чуть громче. Начинает играть что-то напоминающее танго. Улыбка Торы становится заинтересованной. Маки толкает его локотком в бок и буквально сияет, указывая на Хаджиме.       — Вот и настал ваш звездный час, мальчики.       Хаджиме смотрит на нее со смесью удивления и непонимания, но до Торы все доходит мгновенно.       — Мы же не танцевали с тобой в паре никогда. Сегодня именно тот день, когда мы можем это исправить.       Хаджиме становится одновременно смешно и нервно-жарко. Затея кажется ему совершенно безумной, учитывая их разницу в росте и комплекции, но подзуживающее искристое чувство внутри твердит, что почему бы и нет.       — Оставляю это на тебя, — говорит он Маки и кладет ей на колени свое легкое шелковое хаори, оставаясь лишь в кроп-топе и облегающих шортах выше колена. Он сразу же ловит на себе несколько восхищенных взглядов от стоящих вокруг — кожу приятно покалывает от такого внимания, но он не отвечает на него даже полуулыбкой, просто вкладывает ладонь в галантно протянутую лапищу Торы и позволяет увести себя в центр зала.       Он удивляется тому, что тело еще помнит движения. Им с Торой удается синхронизироваться буквально с пары тактов музыки, и вся их разница в габаритах стирается, едва они оба отдаются ей и начинают чувствовать ритм друг друга. Хаджиме кружится в танце, не думая ни о чем. Расступившиеся вокруг них люди мелькают на периферии его зрения яркими пятнами, их лица сияют восторгом, и он начинает невольно улыбаться. Его тело ощущается легким, гибким и грациозным в руках Торы, и когда все заканчивается, и зал взрывается аплодисментами, он чувствует небольшой укол разочарования оттого, что все закончилось. Пытаясь отдышаться и все еще держа Тору за руку, он окидывает взглядом людей, не прекращающих аплодировать им. Всплеск эндорфинов ощущается мини-фейерверком в его мозгу. Хаджиме широко улыбается, даже толком не осознавая этого. Но улыбка резко исчезает с его лица, стоит ему посмотреть вверх, на небольшой балкончик по диагонали от бара: в полумраке ложи, на обитых темной блестящей кожей диванах восседают братья Хайтани. А рядом с ними, напряженный, будто вот-вот готов на кого-то броситься — Харучие. ***       Харучие нахождение в этом заведении вообще никакой радости не доставляет. Ему в целом все равно, где быть, если не на работе, но общество Хайтани, в такие моменты всегда пафосных, сегодня особенно действует ему на нервы. Он правда хочет уйти. Ему не хочется находиться здесь, и когда ненавязчивая музыка сменяется чем-то более громким, он уже встает, чтобы покинуть это место, послав Хайтани ко всем чертям, но внезапно толпа внизу расступается, и в самом центре зала, рука об руку с просто огромным по сравнению с ним молодым мужчиной он видит Хаджиме. Одетый в простой светлый топ, шорты и сандалии, он выглядит невероятно притягательно, и в момент, когда они начинают танцевать, Харучие замирает там, где стоял, не в силах отвести взгляд.       В песне, под которую они танцуют, поется что-то про ад. Про то, что поющая девушка и есть причина, по которой в нем так жарко. Харучие возразил бы ей на своем ломаном английском, потому что единственный, из-за кого он пылает сейчас настолько сильно, что и прикосновение способного испепелить кости пламени преисподней покажется ласковым дуновением теплого ветерка — это Хаджиме. Каждый изгиб его тела манит. Оголенная кожа под разноцветным светом прожекторов мерцает, превращая его в совершенно неземное создание. Его хочется коснуться — так сильно, что сводит пальцы, а кожу на кончиках покалывает от тактильного голода. Он хочет прямо сейчас рвануть по ступенькам вниз, вытащить Хаджиме из чужих рук и забрать себе. Чтобы никто больше не мог смотреть, чтобы только он…       — Ты же помнишь, что тебе запрещено к нему приближаться? — раздается снизу голос Рана. Харучие наклоняет голову и видит его сияющую довольную улыбку. Словно он что-то знал. Словно они оказались здесь сегодня не случайно. Харучие возвращается на свое место рядом с Раном и спрашивает его, стараясь погасить раздражение:       — Мы ведь оказались здесь не просто так?       Ран хохочет, театрально прикрывая рот ладонью. Риндо на это лишь косится, ведет устало бровью и делает глоток виски со льдом.       — А ты сам как думаешь? — интересуется старший Хайтани. Он не ждет ответа. Вместо этого устремляет взгляд в зал, смотрит увлеченно, подперев рукой голову, и чему-то легко, игриво улыбается. — А он хорош, — тянет Ран в конце концов и тянется к своему бокалу. — Наш тихоня Хаджиме, кто бы мог подумать…       Лед звякает в его бокале — Харучие слышит это, все его чувства сейчас обострены, но больше остальных — жгучая ревность. Он прекрасно осознает, что после того, что сделал, после всех этих выговоров и запретов он не имеет права даже на метр приблизиться к Хаджиме, но не смотреть на него он не может. И не хотеть быть рядом с ним — тоже.       Становится невыносимо душно. Даже работающий в вип-ложе кондиционер не в силах спасти его от выжигающего дыхательные пути жара, идущего изнутри. Харучие впивается пальцами в собственные бедра, настолько сильно, насколько это возможно, надеясь, что хотя бы боль отрезвит его, но это не помогает. Лишь становится еще жарче от прижатых ладоней. Хаджиме все еще там, внизу. Все еще танцует, движется в чужих руках, грациозный и невероятно красивый. Это похоже на пытку. И Харучие осознает, что он ее в полной мере заслужил.       Музыка заканчивается. Хаджиме и его партнер останавливают танец. Кланяются, запыхавшись, не разнимая рук смотрят друг на друга и улыбаются. Хаджиме обводит взглядом зал — Харучие кажется, что даже с такого расстояния он может видеть, как он взволнован и как вздымается его грудная клетка. Но все обрывается, когда их взгляды встречаются.       Хаджиме испуганно замирает. Красивая, счастливая улыбка исчезает с его лица, уступая место испугу, шоку, болезненно бьющему по сетчатке глаз. Харучие делает глубокий вдох. Ему хочется спрятаться. Хочется, чтобы Хаджиме не видел его, чтобы снова улыбался так — как не улыбался рядом с ним уже давно, чтобы просто из темноты, скрывшись за какой-нибудь колонной или выступом стены, смотреть на него исподтишка, счастливого, яркого, незабываемого.       — Коко! — кричит Ран, махая ему рукой. — Иди к нам!       Харучие хочет придушить Рана своими руками. Он ждет, что Хаджиме мотнет головой, откажется и продолжит свой вечер, словно ничего и не было. Но он кивает. Поджав губы, неуверенно, отпускает руку своего спутника и забрав у появившейся рядом с ними девушки свою одежду, движется в их сторону.       Харучие смотрит на Хайтани. Риндо все еще безразлично смотрит на происходящее. Ран, довольно улыбаясь, разливает по стаканам виски и добавляет в каждый по паре кубиков льда.       — Не забывай, Хару, — елейным голосом тянет он, — держи дистанцию. Будет неловко, если ты…       — Добрый вечер, — тихо приветствует их Хаджиме, возникший за их спинами. Харучие снова стискивает пальцами бедра, чтобы только не обернуться первым. ***       Когда Ран машет ему рукой и приглашает подняться к ним, Хаджиме хочет отказаться. Это все походит на фарс, развлечение для одного-единственного человека из них троих, сидящих в вип-ложе, но уходить, не поприветствовав, тоже не хочет. Ран действительно заботится о нем и всегда внимателен, когда они пересекаются в офисе, и в те первые недели после того, как Харучие накинулся на него, именно он был тем, кто возил его к психологу и даже порой ждал и подвозил затем до дома. Отвлекал разговорами, угощал кофе и приглашал пообедать — делал все, чтобы Хаджиме чувствовал себя спокойно, чтобы его страх ушел, пусть и не бесследно, а сменившись легкой настороженностью. И только это — желание быть вежливым — заставляет его попрощаться с Торой и Маки и взойти по ступенькам, ведущим наверх.       Когда он тихо здоровается, Харучие оборачивается последним. Это задевает, потому что в конце концов тот, кто пострадал — это он. И еще потому, что несмотря на все, что произошло, Хаджиме все еще чувствует к Харучие симпатию.       — Извини, Хаджиме, Харучие сегодня совсем забыл о манерах, — комментирует его поведение Ран. — Присядешь? Может, хочешь выпить? Не знал, что ты умеешь так дивно танцевать. Ты талант.       Харучие поворачивает наконец голову, и Хаджиме хочется провалиться сквозь землю.       — Спасибо, — в конце концов говорит он и пытается выдавить из себя улыбку. — Я зашел только поздороваться, я уже собирался уходить.       — Ты очень красиво танцевал, Хаджиме, — словно проигнорировав все сказанное ранее, тихо говорит Харучие. Хаджиме стоит огромных усилий просто удержаться на ногах — колени подкашиваются, и ему приходится опуститься на диван на свободное место между Раном и Риндо. Риндо косится на него, но Ран улыбается, лишь чуть подвигается ближе к Харучие, чтобы дать ему немного больше места. А затем, не говоря ни слова, наливает в стакан виски и немного вишневого сока и отдает ему.       Хаджиме осушает его залпом. Морщится от прошедшего вниз по горлу обжигающего жара и со звяканьем опускает стакан на столик. Тепло омывает его волной изнутри, Хаджиме чувствует, как его тело расслабляется, наполняясь спокойствием, растекающимся по венам и капиллярам легким покалыванием. Но мозг все еще напряжен. Тревога и смятение, смешанные с обидой, никуда не делись, наоборот, все эти зачатки непонимания разрастаются внутри, подступая к горлу и мешая дышать.       — Можно мне еще? — спрашивает он Рана и, не дожидаясь ответа, выхватывает бокал из его руки и выпивает залпом.       — Коко! — удивленно восклицает Ран. Хаджиме чуть давится и закашливается. Харучие резко вскакивает, чтобы подойти и помочь, но Ран останавливает его. Упирается в его грудь ладонью и толкает его назад — негрубо, но ощутимо. — Сядь, — велит он. Круговыми движениями он поглаживает Хаджиме по спине, пока тот не успокаивается — это не то чтобы нужно, но Хаджиме приятна эта забота. Она расслабляет еще больше, но с успокоением приходит почему-то и здравый смысл.       — Извини, — говорит Хаджиме, выпрямившись. — Теперь мне точно пора домой.       Ран смотрит на него с беспокойством.       — Ты точно в порядке? Вызвать тебе такси?       — Не нужно. Я живу недалеко, прогуляюсь.       Хаджиме начинает чувствовать, что пьянеет еще больше. Спонтанное желание залить алкоголем неприятные, болезненные ощущения внутри теперь кажется глупым и неправильным. Не стоило поступать так несдержанно, но видеть Харучие, быть так близко к нему — это слишком. Потому что та симпатия, что он испытывал к нему, так никуда и не исчезла. Она тлеет где-то в подреберье, под самым сердцем, давит на него, и каждый раз, когда он видит его, ударяет по миокарду острой, как от холодного стального клинка болью.       Он кивает на прощание и уходит, решив лишь, что нужно зайти в уборную. В ней, дождавшись, пока все выйдут, умывает лицо и упирается руками в отделанную мозаикой столешницу под раковиной. Смотрит на себя в зеркало, долго, пристально, совершенно уставшими покрасневшими глазами. Снова открывает кран, набирает в ладони холодной воды и ополаскивает лицо. А когда выпрямляется, в отражении в зеркале видит стоящего за его спиной Харучие. ***       Едва Хаджиме разворачивается и начинает спускаться по лестнице, Харучие встает с места. Ему хочется догнать его, вернуть, поговорить наконец — прошло слишком много времени, и большую часть из этих долгих недель Харучие не испытывал ничего, кроме терзаний и боли. Он принял тогда слишком много. Он облажался. Причинил страдание Хаджиме, нанес ему травму, из-за которой теперь и не может даже приблизиться к нему. Его останавливает не столько запрет как таковой или Хайтани, постоянно ему об этом напоминающий, но сам Хаджиме. Его мимика, вид — напряженное тело, плечи, опущенный взгляд и поджатые губы — все это заставляет сердце Харучие сжиматься. Хотеть исчезнуть навсегда, чтобы больше не мучить Хаджиме своим присутствием и не пробуждать в нем те страшные воспоминания, от которых один его вид вынуждает испытывать страх за свою жизнь.       И в то же время ему невыносимо хочется быть рядом. Хочется поговорить наконец, объяснить ему, что чувствует и попросить дать ему возможность все исправить. Это кажется смехотворным, потому что какой человек в здравом уме после того, что он сделал, позволит ему приблизиться к себе, но что-то во взглядах Хаджиме все это время говорило ему, что у него есть шанс. Ничтожный, но все-таки есть.       — Куда собрался? — резко одергивает его Ран, хватая за запястье. — За ним? Ты забыл, что…       — Пусть идет, — впервые за вечер подает голос Риндо. — Если они не поговорят сейчас, не поговорят никогда. Не знаю, как тебе, а мне уже, если честно, надоело быть зрителем этой драмы, да еще и сидя в первом ряду. — Риндо ставит на столик пустой стакан и придвигается ближе к Рану. Потирается щекой о его плечо и едва Ран чуть наклоняет голову, находит его губы и коротко целует. — Поехали домой. Пусть разбираются сами.       Риндо редко во что-то вмешивается, в основном он просто следует за братом, и сейчас Харучие ему благодарен.       — Коко пошел в уборную, — говорит ему Риндо напоследок. — Будь добр, не проеби все снова.       Когда Харучие подходит к двери туалета, у него слегка подрагивают руки. Остаться наедине с Хаджиме — этого он хотел больше всего, но сейчас ему действительно страшно. Потому что не может предсказать ни его реакцию, ни чем это все может закончиться. Он делает глубокий вдох, осторожно опускает вниз ручку и тянет на себя дверь.       Хаджиме один. Он стоит, склонившись над раковиной, умывая лицо водой. Харучие не знает, куда себя деть — преградить ему выход, окликнуть его или как-то еще дать о себе знать — и в итоге просто становится у него за спиной, почти вплотную, чтобы в случае чего…       Он цепенеет, когда встречается взглядом с зеркальным отражением Хаджиме. Замечает, как тот крупно, испуганно вздрагивает, и хочет потянуться к нему ладонью, успокоить, но вместо этого делает шаг назад. И шатко выдыхает.       Хаджиме впивается пальцами в столешницу и надеется, что он дрожит не настолько сильно, чтобы это можно было заметить. Дыхание Харучие совсем близко, оно согревает плечи даже сквозь ткань хаори, и он чувствует, как подкашиваются колени, и цепляется за выложенную мозаикой поверхность еще сильнее, просто чтобы не упасть.       — Коко, — тихо говорит Харучие. — Не бойся меня, пожалуйста. Я ничего не употреблял сегодня. И даже не пил. Я просто хочу поговорить.       Хаджиме прикрывает глаза и делает глубокий вдох. Он слишком пьян, чтобы избежать этого сейчас, и слишком ранен внутри. Он медленно оборачивается к Харучие и смотрит прямо ему в глаза.       — О чем?       Харучие подходит ближе. Тянется пальцами к его запястью и осторожно вкладывает его руку в свою ладонь. Хаджиме не сопротивляется. Его рука влажная от воды, прохладная, и он чуть поглаживает его пальцы, согревая, совершенно не беря во внимание, что в помещении даже слишком тепло.       — Я не могу так больше, Хаджиме, ты мне нравишься, и то, что я сделал…       — А я могу? — внезапно спрашивает Хаджиме. Его взгляд немного мутный из-за алкоголя, но голос холодный и серьезный. — Ты мне так нравился, Харучие. По-человечески, — он отмахивается и мотает головой из стороны в сторону, и затем смотрит на него. — И до сих пор нравишься. Я ненавижу себя за это, я… Ведь нельзя испытывать такое к человеку, который едва тебя не изнасиловал. Это неправильно. Это ненормально. И я правда просто пытаюсь все забыть и жить дальше. Так почему ты не хочешь мне этого позволить?       Хаджиме срывается на крик. В его голосе столько злости и рвущей все вокруг в клочья отчаянной боли, что это кажется невыносимым. Харучие не знает, что говорить. Все слова исчезли из его головы, словно он разучился говорить.       — Коко… — тихо мямлит он, все еще сжимая его ладонь. — Я не…       Хаджиме целует его первым. Впивается в губы с таким отчаянием, словно хочет его этим поцелуем убить. Прикосновения его губ обжигают почти до боли, но Харучие ловит каждое из них — жадно, словно оголодавший, и отвечает лаской, на какую только способен. Мягко вылизывает языком кусачие передние зубки Коко и прижимает его к себе ближе, осторожно гладит по спине и плечам — кроткий и податливый, только для него, чтобы он понял, что бояться нечего. И улыбается в поцелуй, когда Хаджиме успокаивается и расслабляется.       Он тянет Харучие на себя и отступает чуть назад. Упершись задницей в столешницу, усаживается на нее и обвивает торс Харучие ногами, но едва он делает это, Харучие отстраняется.       — Хаджиме? — в его глазах с трудом сдерживаемое желание, и когда он гладит его по щеке ребром ладони, Хаджиме чувствует кожей жар и легкую дрожь. И мотает головой.       — Не говори ничего, — шепчет он и снова целует. Харучие держит губы сомкнутыми, не зная, сколько еще выдержит, но едва Хаджиме проводит по ним языком — размашисто, настойчиво — сдается. Стягивает его со столешницы и несет в ближайшую кабинку, вжимает в стену и целует так жадно, что и самому перестает хватать воздуха. Хаджиме слишком отзывчивый и слишком горячий. Его хочется вылизать, обласкать — всего целиком, каждый сантиметр его кожи кажется невероятно притягательным и желанным. Он тихо постанывает в поцелуй, прогибаясь в пояснице и прижимаясь пахом к паху Харучие, и впивается в его плечи пальцами, пытаясь держаться крепче. Но внезапно опускает ноги на пол и разрывает поцелуй.       — Я хочу тебя, — говорит он серьезно. — Прямо здесь. Прямо сейчас, — и тянется ладонью к его щеке.       Харучие прикрывает глаза. Ластится к прикосновению. Накрывает его ладонь своей и мягко ведет вниз, по запястью и предплечью. Затем резко разворачивает его спиной к себе и опускается на колени.       Хаджиме ахает. От внезапного поворота чуть кружится голова, а тело сковывает неприятный холодок от исчезнувшего чужого тепла. Он чуть поворачивает назад голову, хочет спросить, что происходит, но резко замирает, едва Харучие касается губами задней поверхности его бедра.       Целует мягко, но жарко и настойчиво. Каждое прикосновение к коже заставляет Хаджиме вздрагивать от пробегающих по телу мурашек и сжиматься. Он раскаляется внутри с каждым новым поцелуем. Они становятся все выше и выше, и он невольно раздвигает бедра, словно прося еще. Больше, больше — и Харучие дает ему это. Поцелуи становятся более уверенными, жадными, кусачими. Хаджиме едва не вскрикивает, когда он прикусывает кожу на внутренней поверхности — это будоражит невероятно, вытравливая из головы остатки здравого смысла и оставляя только инстинкты.       Харучие тянется к его шортам, расстегивает и стягивает их вниз, и Хаджиме вздыхает. Он вышел из дома без белья, потому что слишком жарко, и сейчас стыдливо сводит бедра обратно, краснея: губы Харучие почти касаются его ягодиц. Он мнет их в своих руках, гладит, не прекращая ласкать нежную кожу бедер. Все эти поцелуи и укусы почти лишают Хаджиме рассудка. Он только и может, что тихо стонать, зажав ладонью собственный рот и мысленно ругая свое тело: идущую мурашками в ответ на прикосновения кожу, просяще выгибающуюся поясницу — ничто уже не помогает ему оставаться равнодушным к тому, что делает Харучие. Его губы и его руки словно везде, и каждое прикосновение отзывается в теле новой волной возбуждения.       — Коко, повернись ко мне, — просит Харучие не вставая с колен. Хаджиме повинуется. Послушно поворачивается и тянет к нему руки — хочет поднять его, чтобы прижаться всем телом, коснуться его тоже, потому что так этого хочется… — Нет, — мотает головой Харучие и нежно целует его в центр протянутой ладони. — Не сейчас, — добавляет он, ластясь щекой о низ его живота. И, мягко сжав в ладони его член, лижет языком головку.       Хаджиме давится всхлипом. Во рту Харучие невероятно жарко. Напряженные губы сжимают его член плотным кольцом, а влажный язык умудряется ласкать его со всех сторон, и это слишком быстро становится для Хаджиме невыносимой пыткой. Чтобы подойти к краю, ему хватает буквально пары минут, и в самый последний момент он отчаянно сжимает голову Харучие в ладонях, пытаясь оттолкнуть, но Харучие не отстраняется. Берет еще глубже, расслабляя горло, и стонет, посылая по члену вибрации, от которых Хаджиме уже не в силах сдерживаться.       — Хару, — ошарашенно выдыхает Хаджиме после оргазма и оседает на пол.       — Тебе было хорошо? — мягко спрашивает Харучие, заправляя ему за ухо прядку волос, и ласково целует его в кончик носа. — Понравилось?       Хаджиме осторожно заключает его лицо в чашу ладоней и жмется губами к его губам.       — Это было невероятно, — тихо шепчет он.       Харучие улыбается.       — Хочешь, я провожу тебя домой? Мы могли бы вместе выгулять твою собаку…       Хаджиме ошарашенно хлопает глазами и удивляется:       — Откуда ты знаешь, что у меня есть собака?       — Ран сказал, — просто отвечает Харучие, пожимая плечами.       Он помогает Хаджиме одеться и берет его за руку, чтобы не отпускать так долго, как это возможно. И просто тихо надеется, что завтра для них двоих ничего не изменится.