Я составлю для тебя плейлист

      Эта шумная вечеринка действует Рану на нервы. Он устал после четырех пар и подработки, как и Риндо, но у того, видимо, еще есть силы веселиться. Поэтому он и его одногруппники играют в плейстейшн в гостиной, и вроде бы на первый взгляд здесь не происходит ничего такого, но…       Риндо в центре всего. Его светлые с каплей бирюзового волосы, его красивое лицо и сильное тело всегда приковывали взгляды людей — он не обращал на это внимания, говоря, что ему на это плевать, но Ран замечал. Замечал и закипал каждый раз, глядя, как кто-то изучает глазами его брата, и в них вспыхивают искорки интереса или даже желания; как кто-то касается Риндо — может быть, мимолетом, а может, специально — каждая чужая ладонь на его плече, бедра, соприкасающиеся с его, когда на диване слишком тесно и можно безнаказанно прижиматься, ведь все понимают, что иногда приходится и потесниться — Ран помнит все это, и каждое из этих движений или жестов ударяет по нему молнией, прошибающей от темечка до пят и заставляющей кровь закипать.       — Рин, офигеть, ты вторую партию подряд выигрываешь! — восхищенно тянет один из парней и приобнимает Риндо за плечо, чуть сминая пальцами его толстовку.       — Да, Ринни крутой, — присоединяется к нему другой, прижимается с другого бока и заводит руку ему за спину. Укладывает ладонь между лопаток, поворачивает голову и смотрит как-то совсем не по-дружески.       То, что кто-то посторонний называет Риндо также, как и Ран — так, как позволено только ему — становится последней каплей. Он, в конце концов, слишком долго терпел эти недвусмысленные действия, и терпение его отнюдь не бесконечно — не тогда, когда дело касается его единственного брата.       — Хватит с меня этого дерьма, — рычит сквозь зубы он и встает с дивана, на котором сидел все это время, старательно делая вид, что ничего не происходит. — Вон все отсюда! — кричит он, отрывая от Риндо сперва одного прилипалу, а затем другого. Они смотрят на него, но в глазах слишком мало непонимания — больше сожаления о том, что их обломали. Прервали на самом интересном, а кто знает, во что это могло вылиться.       Ран знает, поэтому пока они хлопают глазами, берет за грудки и одного, и второго и тянет в сторону двери. Сил у него достаточно, их хватит на то, чтобы вышвырнуть их из окна к чертям собачьим, и их жалкие попытки сопротивляться напоминают барахтанье котят, которых держат за шкирку, пока они сучат в воздухе лапками.       — Ран, что ты..? — наконец вступается Риндо. — Прекрати, они же мои друзья.       — Мы с тобой поговорим позже, Ринни, — шипит Ран, нарочно выделяя его имя, и Риндо втягивает носом воздух оттого, как неприятно это звучит — слишком ядовито, слишком злобно — Риндо правда не понимает, почему Ран вдруг так взбесился. Даже прокрутив в голове всю ситуацию, он не пришел ни к чему, кроме того, что Ран отчего-то ненавидит — даже не его друзей, а его самого.       Риндо не может сказать, в какой момент все это началось. Просто Ран стал выглядеть слишком злым, когда они были где-то вместе, слишком резко отворачивался, когда Риндо смотрел на него, иногда даже избегал его — почему-то особенно по утрам. Они спали в одной комнате, и каждый раз, стоило Риндо открыть глаза, Ран тут же вскакивал с постели и уходил, ничего не отвечая ни на сказанное им «доброе утро», ни на его улыбку. Будь Риндо старше и умудреннее опытом, может быть, он смог бы понять что-то так, как это следовало понять, прочесть между строк, растолковать все эти жесты и взгляды и их отсутствие. Но ему девятнадцать, и все, что он может — делать выводы из того, что видит, и внутренне умирать каждый раз, потому что он действительно любит Рана и не понимает, почему все складывается именно таким образом.       Он просто смотрит в оцепенении, как Ран вышвыривает за дверь его друзей, даже не дав им обуться и лишь отправив две пары обуви следом в полет через дверной проем, но едва дверь захлопывается, подлетает к Рану и взрывается.       — Да что с тобой не так? — кричит он, хватает Рана за ворот футболки и держит крепко, не давая возможности уйти или даже просто отвернуться. Смотрит в глаза и видит пылающее фиолетовое пламя, злое, кусачее, обжигающее. — Дело же не в них, правда? Дело во мне. Что я сделал? — он тянет Рана на себя, и растянутая слишком сильно, ткань футболки чуть слышно трещит. Ран хватает его за запястье, и Риндо вздрагивает от сильного, без капли тепла прикосновения.       — Что ты сделал? — переспрашивает Ран. — Ты слишком глупый, слишком наивный и слишком доступный. Ты даже не представляешь, что…       — Доступный? — переспрашивает Риндо. Его голос внезапно перестает в полной мере подчиняться ему: то, что он слышит, буквально заставляет его сердце остановиться. Он всегда заботился о Ране, выказывал ему свою привязанность, несмотря на изменившееся его к нему отношение, и надеялся лишь, что со временем все снова станет хорошо, но сейчас… — Знаешь, что, — говорит он, глядя Рану прямо в глаза, и разжимает руку, тянувшую его за футболку. — Раз я так сильно тебя раздражаю, наверное, мне лучше уйти.       Ран вздрагивает: слова Риндо бьют по нему болезненной хлесткой пощечиной. Мгновенно сходит на нет кипевшее в нем раздражение, и все, чего ему сейчас хочется — протянуть руку, схватить Риндо и не дать ему уйти. Объяснить все… Но потом понимает, что расскажи он все, что чувствует, Риндо так или иначе уйдет. Поэтому просто стоит на месте. Лишь, глядя, как Риндо кидает в рюкзак какие-то вещи, облокотившись о дверной косяк, спрашивает:       — И куда ты пойдешь? Одиннадцать уже.       Его голос звучит максимально холодно, но внутри он весь горит и каждой клеточкой тела умирает, глядя, как человек, в котором сосредоточен весь его мир, просто уходит.       — Пока, Ран, — бросает Риндо через плечо, исчезая в проеме входной двери. Закрывает ее за собой и прислоняется спиной к стене. Он не знает, куда пойдет, не знает, что будет делать дальше. Все стало бессмысленным с той самой секунды, как дверь их квартиры закрылась за ним. Внутри не осталось ничего, кроме холода. Риндо ежится, натягивает рукава толстовки до самых кончиков пальцев и идет к лифту, обняв себя руками. Медленно, от всей души надеясь, что Ран придет за ним. Что вот сейчас, через секунду или две откроется дверь, и Ран позовет его. Попросит вернуться, за чашкой чая расскажет наконец, что происходит у него такого, о чем он не говорит, но что заставило его так сильно измениться, и потом они просто лягут спать, а утром проснутся, будто ничего и не было.       Но этого не происходит. Тихо звякает, открывая двери, лифт, Риндо погружается в него и хватается за поручень как за хоть какую-то опору. Потому что это все слишком. Он никогда прежде не ругался с Раном так серьезно, не испытывал столько боли от горького непонимания и не хотел так отчаянно ничего, кроме как снова оказаться рядом с ним. Но в конце концов так больше не может продолжаться, и если он так сильно ему неприятен, то лучше просто уйти. Чтобы не было так мучительно любить его, не замечая никакой взаимности.       Он идет по улице недолго — все-таки Роппонги — район, который никогда не спит, и найти открытую даже в такой час кофейню оказывается не слишком сложно. Он даже не оказывается единственным посетителем и, расположившись в углу, заказывает себе большой латте, чтобы растянуть его на подольше. Он даже не обратил внимания, до которого часа работает эта кофейня, но решает, что будет здесь так долго, как это возможно, и достает книгу.       Согретый искусственным теплом помещения и успокоенный медленной фоновой музыкой, он даже не читает — строчки плывут перед глазами, качаясь, как черно-белые волны, и он просто смотрит на страницу, стараясь сфокусировать взгляд, чтобы не отключиться. Все-таки он слишком устал, и теперь чувствует себя ужасно одиноко — настолько, что желание вернуться с каждой секундой становится все сильнее. Риндо мотает головой, сбрасывая и его, и давящую на плечи сонливость, и поворачивается: рядом с ним внезапно оказывается стоявший все это время за стойкой бариста. Его улыбка добрая и милая, и пусть взгляд кажется усталым, а синяки под глазами — глубокими, он излучает тепло и уют, и Риндо невольно чувствует симпатию.       — У тебя что-то случилось? — спрашивает он. — Извини, я, наверное, лезу не в свое дело, но…       — Я поругался с братом и ушел из дома, — честно говорит Риндо. Он окидывает взглядом пустой теперь зал и смущается: — Тебе уже, наверное, пора кофейню закрывать, а я тут сижу, да? — ему правда неловко, что он заставляет человека ждать и задерживаться на работе. — Извини, я уже ухожу, — он захлопывает книгу, даже не позаботившись о закладке, торопливо заталкивает ее в рюкзак и закидывает его на плечо.       Бариста поднимается вместе с ним. Неожиданно, но мягко хватает его за предплечье, смотрит прямо в глаза — Риндо замечает: они у него дивного цвета горячего шоколада со сливовым оттенком, такие, глядя в которые чувствуешь себя так, словно ты дома, в уюте и тепле. Он медленно скользит взглядом от его лица до сжатых на собственной руке пальцев и затем так же медленно возвращается обратно.       — Если хочешь, можешь переночевать у меня, — предлагает он. Заметив взгляд Риндо, разжимает хватку вокруг его предплечья и нервно сминает вместо этого пальцами собственный фартук. — Извини за это, мне не следовало тебя так хватать, — просит прощения он и тихо добавляет: — Я не маньяк и не извращенец. Мой сосед по квартире улетел на месяц в Корею, и его спальня свободна. Я правда… я просто хочу помочь.       Риндо верит. Он улыбается, действительно искренне, но все же шутит:       — А вдруг я маньяк? Дойду с тобой до ближайшей темной подворотни и…       — И попытаешься съесть меня, как Ризе Кена Канеки? — он усмехается, и Риндо становится тепло на душе, словно он из вечной мерзлоты вдруг попал в нагретую солнцем воду.       — Примерно так, — соглашается он.       — Мне нужно еще пятнадцать минут, а затем мы можем идти. Меня зовут Кота Хироши, — представляется он, и Риндо первым тянет ладонь для пожатия.       — Хайтани Риндо.       Хироши живет в соседнем районе. Они идут пешком около тридцати минут, потому что транспорт ходит слишком редко, а ночь не настолько теплая, чтобы позволить себе долгое стояние на остановке, и когда приходят, он сразу показывает Риндо, где ему предстоит спать, и выдает чистое полотенце и сменную одежду.       — Ты, наверное, не взял с собой почти ничего, — предполагает он. Риндо не отвечает, лишь смотрит на него, моргая глазами. После холодности Рана, смешанной со вспыльчивостью и замкнутостью он чувствует себя очень странно. С одной стороны его давит скованность — он в квартире человека, с которым познакомился меньше часа назад, но с другой ему сейчас так комфортно, как не было уже несколько месяцев, которые они с Раном только и делали что тонули в недомолвках, удерживаясь на плаву лишь благодаря попыткам Риндо вести себя как обычно и заботиться о Ране насколько это возможно. Теперь Риндо думает, что этим он только оттягивал неизбежное.       Наверное, в его лице от этого что-то меняется, потому что Хироши подходит чуть ближе, смотрит с тревогой и уже во второй раз за этот вечер касается его предплечья ладонью.       Он отдергивает ее сам уже спустя секунду — Риндо даже не успевает среагировать, когда мимолетное тепло исчезает, и поднимает на него взгляд.       — Извини, — тушуется Хироши, — я слишком тактильный. Мне не стоит вот так касаться тебя.       — Все хорошо, правда. Я просто немного завис, — признается Риндо. — Я устал, и весь этот вечер…       — Вы помиритесь, — мягко перебивает его он. — И у вас все будет хорошо. Просто нужно немного времени, так бывает.       Риндо качает головой. Ему кажется, что если бы все могло стать хорошо, то уже стало бы. Если бы Рану было не все равно, он бы вышел вслед за ним или хотя бы позвонил. Написал сообщение — что угодно, просто чтобы Риндо знал, что Ран переживает из-за того, что произошло. Но вместо этого он просто стоит в чужой квартире и ест себя, считая, что Рану просто на него плевать.       — Извини, — просто говорит Риндо, прижимая к груди выданные ему вещи. — Я пойду спать.       Утром Хироши готовит ему завтрак и расспрашивает о планах на день. Немного рассказывает о себе, и их беседа, непринужденная и немного сонная — оба спали мало и рано пришлось вставать — была тем, с чего Риндо хотел бы начинать каждый день. Никакого непонимания, ни острых взглядов, ни попыток их сгладить — только аромат еды и вкусного кофе и они вдвоем на кухне в тепло-желтом свете потолочного светильника.       Риндо сжимает чашку обеими руками и смотрит на Хироши. Он только сейчас позволяет себе рассмотреть его, и то, что он видит, ему действительно нравится. Хироши выше его и крупнее, в закатанной до локтя клетчатой рубашке, с чуть взлохмаченными медового цвета волосами с немного отросшими темными корнями, и все его черты кажутся мягкими — на контрасте с угловато-тонким и агрессивно изящным Раном, почти всегда излучающим холод и безразличие, он словно весь окружен теплом, нежным, как ласковое весеннее солнце.       Хироши ловит его взгляд и улыбается — слишком трепетно и слишком понимающе. Собирает ему бенто в университет и говорит, что может встретить его после подработки, потому что работает до четырех и вечером совершенно свободен. И мягко сжимает его предплечье на прощание, желая хорошего дня. Риндо спускается в метро и думает о том, что это ошибка — что они с Раном всегда были неотделимы друг от друга, а сейчас Ран один, а он — с кем-то другим, и это чувство комфорта, что он испытывает рядом с Хироши — неправильное, нечестное, словно он пытается обмануть сам себя, ведь на самом деле его место рядом с Раном, что бы он ни говорил и что бы ни делал. Потому что любит его.       Но проходит день. Ран не звонит и не пишет ему, и Риндо тоже не решается. Хироши встречает его с подработки, спрашивает, как прошел день и не помирился ли он с братом, снова сжимает на предплечье свои теплые пальцы. Риндо говорит лишь, что будет искать жилье, а Хироши в ответ на это предлагает завтра съездить и перевезти его вещи — потому что в обед у него свободное время, и он может одолжить машину у коллеги по работе. Риндо кажется, что это все слишком быстро, что нужно просто сесть и остыть, уйти от него прямо сейчас и вернуться домой к Рану, и это тянущее чувство причиняет ему столько боли, что он едва может нормально дышать.       Его телефон пиликает уведомлением. Риндо стремительным движением выуживает его из кармана, едва не роняя на тротуар. Но это не Ран. Просто в общем чате кто-то из одногруппников спрашивает домашнее задание — он не открывает даже, смахивает уведомление и натянуто улыбается.       — Конечно, — говорит он, до боли напрягая сами собой ползущие вниз уголки губ. Потому что так будет лучше.       Руки Риндо трясутся, когда он вставляет ключ в замочную скважину. Он старался подгадать время так, чтобы Рана не было дома в тот момент, когда он приедет, чтобы собрать все самое необходимое, но когда дверь квартиры открывается, он находит его сидящим на диване.       Ран оборачивается на него, надеясь лишь, что мешковатая одежда поможет скрыть то, как он вздрогнул всем телом, когда появился Риндо. Он не появлялся в университете уже два дня, но Риндо наверняка думал, что он на занятиях, и наверное так было бы лучше, потому что один его вид причиняет боль.       — Я пришел забрать кое-какие вещи, — тихо говорит он.       Ран не поворачивает головы. Вслушивается в отдаляющиеся шаги, приглушенные ковролином, и обнимает себя руками. У него перевернулось все внутри от звука его голоса. Горло словно сдавило ласковой, теплой рукой, какой Риндо касался его, когда он засыпал на диване за просмотром какого-нибудь фильма или когда они стояли в метро слишком близко друг к другу, и Риндо держался за его запястье, чтобы их не разделила наводнившая вагон толпа, и ему требуется время на то, чтобы просто начать снова дышать нормально. Он встает с дивана, обходит гостиную, смотрит в окно, под которым рядом с неприметной легковушкой стоит, устремив взгляд вверх, стоит парень и будто бы кого-то ждет, и ему становится так холодно и плохо, но в то же время накатывает злость, тяжелая, почти удушливая, от которой темнеет в глазах, а сердце бьется так быстро, что за его стуком, отдающимся в барабанные перепонки, едва ли можно услышать что-то еще.       Риндо выходит из их спальни с большой спортивной сумкой в руках. Он собрал туда все самое необходимое — одежду, учебники и конспекты и немного книг. И футболку Рана, в которой спал — на самое дно, просто чтобы осталось хоть что-то — даже не для того, чтобы вспоминать об их жизни с Раном — такое ведь никогда не забудешь, а просто чтобы было от него хоть что-то.       — Ран? Как твои дела? — спрашивает он, опуская сумку на пол в прихожей. Собственный голос кажется ему слишком тихим, слишком дрожащим и жалобным, и он отводит взгляд, едва встречается глазами с Раном.       Ран оборачивается через плечо, безразлично хмыкает и снова отворачивается к окну уже спустя секунду или две.       — Нормально, — просто говорит он. Риндо кажется, что это вообще не так: у него синяки под глазами глубже, чем космос, и апатия, которую он теперь излучает, совершенно другого толка — неестественная, болезненная, вымученная. Как будто он не просто абстрагируется от каких-то эмоций, а у него просто нет на эти эмоции совершенно никаких сил.       Показное колкое равнодушие ранит его. Как бы он ни хотел оставаться спокойным и беспристрастным, это же Ран, и он просто не может принять это все как есть — словно он привязан к нему невидимой нитью, болезненно впивающейся в солнечное сплетение, стоит им отдалиться больше, чем на расстояние вытянутой руки. Риндо подходит к нему почти вплотную. Тянется ладонью, опускает ее ему на плечо и чувствует кожей и мышцами мимолетную крупную дрожь.       — Ран? — тихо зовет он. — Давай поговорим. Я не хочу вот так…       — Этот парень внизу, кого он ждет?       — Меня, — еще тише говорит Риндо. Ему даже не нужно смотреть вниз, он прекрасно знает, о ком спрашивает Ран. И ему даже кажется, что Ран тоже в курсе и вопрос этот задал лишь для того, чтобы уколоть затем Риндо побольнее. Он ведь назвал его однажды доступным, и сейчас…       — Вот и иди к нему. Нельзя заставлять людей ждать.       — Ран, — отчаянно шепчет Риндо. Его ладонь на плече Рана видится ему сейчас единственным, что соединяет их, и когда он уберет ее, все будет кончено.       — Иди, — повторяет Ран и резко отмахивается от прикосновения. Кожу в месте, где только что была ладонь Риндо, нещадно жжет, Рану кажется, что даже пламя ада было бы более нежным в сравнении с этим безжалостным жестом. — Уходи, Риндо.       У него просто больше нет сил говорить. Нет сил смотреть на него, потому что каждый взгляд, каждое слово, вылетающее изо рта Риндо и достигающее его ушей ранит миллиардом острых осколков, впивающихся в кожу и раздирающих ее в кровь.       — Уходи! — повышает голос он.       — Почему, Ран? — Риндо выглядит действительно ошарашенным. Таким беззащитным, маленьким, как птенчик, на голову которому свалилась крупная дождевая капелька, и он не понимает, что случилось, и ищет защиты. Хочется протянуть руку, коснуться его щеки ладонью. Приласкать. Успокоить.       «Извращенец», — шипит про себя Ран и сжимает зубы.       — Ты даже не спросишь, кто он? — продолжает Риндо. — Неужели тебе на меня настолько наплевать? Почему? Я ведь всегда-       — Просто уйди, Рин.       Ран опускает голову и чуть оборачивается через плечо, глядя куда-то мимо брата. Риндо сдается. Медленно идет в сторону прихожей, поднимает с пола собранную сумку и открывает дверь, напоследок даже не взглянув на Рана.       Внизу его ждет Хироши. У него добрая улыбка, мягкие руки и удивительные глаза, согревающие теплом. Рядом с ним Риндо чувствует себя окруженным заботой, и все равно, что внутри пусто — понемногу эта пустота заполнится чем-то новым, иначе просто не может быть. «Так будет лучше», — думает он, закрывая дверь и напоследок касаясь ее ладонью.       Но лучше не становится. Ни через неделю, ни через две, ни через три. И Риндо не может понять, почему. С Хироши ему комфортно. Комфортно делить постель и просыпаться по утрам, готовить еду и смотреть глупые комедии или просто болтать, идя через парк по дороге с работы. Они подходят друг другу как две детальки пазла, но Риндо не покидает ощущение, что от его кусочка как будто отгрызли краешек. Прожевали и выплюнули, растерев языком, и теперь у них с Хироши просто не выйдет стать одним целым, что бы они ни предпринимали.       Риндо видит Рана в университете всего несколько раз, всегда в окружении людей и каждый раз холодно-скучающего. Первые два раза даже хочет подойти, на третий — замечает висящего на его предплечье смазливого младшекурсника и замирает там, где стоял. Ран словно чувствует кожей его ошарашенный взгляд и поворачивает голову, смотрит прямо ему в глаза и щурясь, мимолетно касается щекой макушки того парнишки. Риндо не хочет видеть, что будет дальше, поэтому просто уходит, и мысли о том, чтобы еще раз приблизиться к нему, заталкивает куда подальше. Возвращается домой и обнимает Хироши, и долго-долго целует, пытаясь чувствовать при этом хоть что-то, кроме горького, сводящего скулы разочарования.       Спустя несколько дней Риндо заходит за Хироши в кофейню. Напарница Хироши отпускает его раньше, подмигивая Риндо и улыбаясь, и делает для них какао на банановом молоке — в самом большом стакане, с двумя соломинками и горстью разноцветного зефира. Они пьют его по очереди, пока идут по улице и разговаривают как всегда о всяком, и даже проходя мимо дома, в котором он жил еще несколько недель назад, он не чувствует как раньше той жгучей, тянущей боли внутри, пусть и остановить себя от того, чтобы поднять взгляд и посмотреть на окна их с Раном бывшей квартиры все еще не может.       Его отвлекает внезапное столкновение. Стакан, который он сжимал в руке, летит на тротуар, и от встречи с асфальтом его содержимое выплескивается на одежду Риндо и того, на кого он налетел, отвлекшись в который раз на собственные мысли.       Рикошетя от стен, до его ушей доносится визгливое: «Ты обалдел?! Смотри, куда идешь!», и Риндо, завороженно смотревший на крошечные ручейки какао, стекающие по его собственным белым джинсам, наконец поднимает взгляд.       Напротив него стоит Ран. На его предплечье, гневно глядя на Риндо, висит всклокоченный узкоплечий парнишка в лилового цвета пушистом худи на молнии и, звякая пластиковыми браслетами на запястье, тычет в Риндо коротким пальцем с облупившимся черным лаком.       Риндо думает, что новый парень Рана выглядит как шлюха, которая просто дает всем подряд, но одергивает себя — нельзя судить о людях, не зная их, и сейчас в нем, скорее всего, говорит ревность. Риндо переводит взгляд на Рана — тот стоит и смотрит куда-то мимо, словно все происходящее для него — не более чем мимолетная сцена на улице, которая не касается его совершенно.       — Ты бы хотя бы извинился, или что, — наседает пережженный блондинчик, уродливо растягивая слова и проглатывая гласные.       Риндо не реагирует на это никак. Его манеры кажутся отвратительными, настолько, что он просто стоит и моргает глазами, надеясь, что это кошмарное наваждение рассеется — он просто не хочет верить, что Ран с его хорошим вкусом и утонченными манерами вообще обратил внимание на что-то подобное. Но даже спустя минуту все оказывается ровно так, как есть.       — Раааан! — тянет висящее на его предплечье безобразие. — Сделай с ним что-нибудь, он же-       — Умолкни, — холодно бросает Ран и выпутывается из его хватки.       — Чтооо? — верещит парнишка. — Я не понял, я вот сейчас совсем ничего не понял.       Риндо делает глубокий вдох.       — Ран сказал тебе, чтобы ты успокоился и отстал от него, — поясняет он тем тоном, которым двухгодовалому ребенку в двадцатый раз объясняют, что нельзя есть кошачью еду или пытаться ставить один стул на другой, чтобы добраться до шкафчика с печеньем.       Блондинчик возмущенно втягивает воздух сквозь приоткрытые малиновые от тинта губки и угрожающе делает шаг вперед.       — Да ты, ты кто вообще такой? Мало того, что облил меня своим пойлом, так теперь и…       Он замахивается, но Хироши тут же хватает его за запястье, отводя руку в сторону.       — Успокой, пожалуйста, своего молодого человека, — миролюбиво обращается он к Рану. — Нам правда очень жаль, мы оплатим химчистку, если это потребуется, да, Рин?       Риндо ничего не говорит. Он не может отвести взгляда от Рана: его ноздри расширяются, а глаза сужаются, из застывшей безразличной маски лицо снова превращается во что-то злое, такое, что Риндо видел в тот вечер перед тем, как уйти.       — Ринни, будь добр, попроси своего ебаря не вмешиваться, — с приторной улыбкой шипит он, хватая своего блондинчика за запястье.       Риндо холодеет.       — Какого хрена, Ран? — выпаливает он. Он, в конце концов, чертовски от этого устал — Рану хватило и минуты, чтобы вспылить и начать проявлять агрессию в отношении него, и Риндо даже сделать толком ничего не успел. — Хватит того, что ты ведешь себя со мной как свинья, так ты еще оскорбляешь человека, которого даже не знаешь?       Ран едко хмыкает.       — Зачем мне его знать. Не я же раздвигаю перед ним ноги.       Улицу оглашает звонкий звук удара ладонью по лицу. Кожа Риндо горит, и лишь глядя на собственную руку, он осознает, что только что ударил Рана по щеке.       Первые доли секунды Ран не понимает, что произошло. Его голову вдруг пронзает внезапная резкая, хоть и несильная боль. В ухе звенит, а во рту чувствуется привкус металла — слишком резко сомкнул от неожиданности челюсти и прикусил щеку. Он сплевывает слюну, чуть окрасившуюся красный, и смотрит на Риндо.       — Охренел, Ринни?       Риндо угрожающе поджимает губы и делает шаг ближе, хватая его за шкирку.       — Это ты охренел. Сколько еще ты будешь оскорблять меня и-       — Извините, мы вам не мешаем? — мерзким скучающим голосом прерывает его причина всего этого безобразия, и Риндо с Раном синхронно поворачивают на него головы. Видимо, есть во взгляде их обоих что-то такое, что заставляет его подавиться собственным возмущением и отступить на шаг назад.       — Уебывай, — шипит Ран, а затем повторяет, громко, так, что тот вздрагивает: — Уебывай, я сказал!       Риндо даже становится жалко его. Он поворачивается к Хироши и смотрит на него, сперва даже не зная, что сказать. Хироши улыбается. Нервной, грустной, но все еще мягкой улыбкой, такой, словно он все уже давно понял.       — Я позвоню тебе позже, хорошо? — тихо спрашивает он, скользнув ладонью по его предплечью. — Я думаю, нам все-таки стоит поговорить.       Хироши кивает. Медленно отходит назад, оставляя руку Риндо безвольно болтаться, и уже спустя секунду разворачивается и исчезает в потоке людей.       — Какого черта, Ран? — устало спрашивает Риндо. Он правда вымотан всем этим, каждая встреча с ним вытягивает из него все силы, даже если она длится всего несколько минут.       Ран смотрит на него безразлично, с такой же усталостью во взгляде. Он слегка прикрывает глаза и чуть склоняет голову.       — Какого черта что? — переспрашивает он. — Хочешь сказать, что ты с ним не трахаешься?       Риндо бросает в пот. Он сжимает кулаки, чувствуя рвущееся наружу отчаяние, такое сильное, что он просто не может его выносить. Он снова бросается к Рану, сжимает пальцами ворот его толстовки и…       Лицо Рана слишком близко. Риндо замирает в нерешительности в нескольких сантиметрах от него и наконец понимает. Все было так сложно, но одновременно чертовски просто. Разжимает пальцы, сжимающие плотную ткань и делает шаг назад.       — Я не могу так больше, Ран, — мотает головой он. — Я сдаюсь.       И снова делает шаг вперед. Впивается в губы Рана, цепляясь обеими руками за его плечи, и прижимается к нему всем телом, привставая на носочки. Ран отвечает на поцелуй сразу — от отчаянной решимости Риндо переворачивается все внутри. Он хватает его под ягодицы и несет к подъезду, даже не особо глядя, куда ступает, лишь сосредоточившись на том, как приятно ноги Риндо обвивают его собственную талию. С третьего раза набирает код на домофоне, потому что ошибается, и впечатывает его в стенку лифта так, что Риндо глухо вскрикивает от удара спиной о полированный металл.       Они не отрываются друг от друга ни на секунду. Ран сминает его губы своими в таком отчаянии, будто ему страшно, что вот-вот все закончится, время отмотается назад, и они снова окажутся в каком-то из тех ужасных вчера, в которых Риндо не было рядом, и вместо них самих друг у друга был кто-то другой.       Он принимается стаскивать с Риндо джинсы, едва захлопывается входная дверь. Разворачивает его к стене лицом, ведет одной рукой вдоль линии пресса, а другой ощупывает оголившиеся ягодицы. Стягивает собственные джинсы вместе с боксерами, потому что давят чертовски сильно, просто невыносимо, и скользит пальцами в ложбинку между его ягодиц. И замирает. Слишком мягко, слишком податливо и даже немного влажно.       — У вас было что-то сегодня? — холодно спрашивает он, стискивая пальцами бедра Риндо.       Риндо понимает, что это снова не тот вопрос, на который Ран действительно ждет ответа. Он сжимается внутренне: теперь ему действительно страшно, потому все начнется сначала.       — Да, — глухо говорит он и кивает.       Хватка пальцев Рана на его бедрах усиливается на мгновение, но затем он отнимает одну руку, сплевывает и быстро входит в него до упора.       — Сука! — рычит сквозь зубы Ран, ударяя кулаком по стене в нескольких сантиметрах от головы Риндо, выходит из него почти полностью, а затем снова входит, резко, так, что Риндо прошибает стрельнувшей вдоль копчика режущей болью. Его голос становится громче: — Сука! Сука! Сука!       — Ран, мне больно!       Пальцы Рана снова впиваются в его бедра. Он делает еще несколько размашистых движений бедрами, но затем останавливается. Замирает, оставаясь внутри него, и вжимается лбом в местечко между лопаток.       — Прости меня, Рин. — Он всхлипывает. Разжимает пальцы и обвивает Риндо руками поперек груди. — Прости, пожалуйста. Я не хотел делать тебе больно. Я словно с ума сошел, когда представил, как он тебя трахал. — Ран снова всхлипывает, и Риндо накрывает ладонями его собственные и подается головой чуть назад, ластясь виском о его щеку. — Я так сильно тебя люблю.       Ран выходит из него, и Риндо может наконец развернуться в его руках и посмотреть ему прямо в глаза.       — Ты понимаешь, сколько времени мы потеряли? — спрашивает он. — Сколько нервов и сил? Я ведь и правда думал, что ты ненавидишь меня, и как же больно мне все это время было тебя любить.       Ран качает головой, грустный, растерянный, и мягко касается щек Риндо кончиками пальцев.       — Я так боялся, что если признаюсь тебе, то ты скажешь, что я больной придурок, и так или иначе уйдешь.       Риндо горько усмехается.       — И вот я ушел. Вернулся, и оказалось, что я такой же больной придурок, как и ты, — он целует Рана в центр ладони и улыбается, ероша пальцами его волосы. — Не молчи никогда, слышишь?       Ран прижимает Риндо к себе и угукает, укладывая голову ему на плечо.       — Никогда.