Zustand

«Первый вахтенный!» — поприветствовал Хоффманн. Застигнутый врасплох Теннштедт глянул снизу вверх, точно зверь из охотничьей ямы. Он сидел в офицерской столовой на откинутой койке, опершись руками, словно собираясь встать… «Каплей! ...Герр каплей», — голос дрогнул, пришлось откашляться. «Кофе тут водится?» — буднично поинтересовался капитан. Теннштедт выудил из под стола кофейник — и зажал его между коленок — лодку покачивало. Хоффманн огляделся по сторонам в поисках кружки. И тут как раз, будто звали его, в проходе возник Лаудруп. «Кофейку, герр Каплей?» — предупредительный баварец протянул капитану симпатичную белую кружку. «Благодарю.» «Пожалуйста. И больше не помешаю господам офицерам», — церемонно заявил Лаудруп и исчез за переборкой. Хоффманн уселся во главе стола, чтоб не загораживать проход. Холодный свет лампы углубил тени, высветлил волосы и заношенные манжеты рубашки, заметные под мокрым бушлатом. Теннштедт взял у капитана кружку, налил кофе, и снова сунул жестяной кофейник под стол. «Что случилось с вашей рукой?!» — бесцеремонно выпалил Хоффманн. Тыльная сторона правой ладони у Теннштедта вся была словно взрыта, каждая косточка в кровоподтёках и коростах, указательный палец совсем посинел. «Ерунда!» — Теннштедт раздражённо покачал головой. Внезапно ледяные пальцы Хоффманна сцапали его запястье, подтягивая руку к свету. Теннштедт сжал кулак так, что каждая жилка проступила натянутой тетивой, из под треснувших корост показалась свежая кровь. «Или сломанная рука! Обязательно покажитесь врачу, при первой возможности», — влажные пальцы нежно скользнули по израненным костяшкам точно глубоководные водоросли — отпуская, и вновь обвили эмалированный металл. Теннштедт перевёл взгляд на собственную руку, прятать её теперь было бессмысленно, а разжать пальцы невыносимо. Студёное море продолжало холодить его запястье и отхлынуло лишь тогда, когда он поднёс собственную кружку к губам. Они выпили кофе молча. Вообще офицеры за едой редко разговаривали. Эренберг обычно скрывался в аквариуме собственных раздумий, а Шиллер в принципе не любил праздной болтовни. Атмосфера за столом пробуждалась, только когда на Эренберга вдруг находило, и он начинал взахлёб рассуждать о технических совершенствах подводных лодок. Раз-другой травил баечки про прежние свои рейды, в которых вместе с ним ходил в море и Теннштедт, служивший уже тогда первым вахтенным. Каплей больше помалкивал, что лишний раз доказывало — видимо, не только Теннштедту, — его неопытность, и лишь углубляло пропасть между ним и командой. Особенно заметную на мостике, где обычно нависала атмосфера напряжённой отчуждённости. Хоффманн оперся обеими руками о стол, выпрямился и замер. Теннштедт взвился сигнальной ракетой, уже готовый дать отпор предполагаемой капитанской проповеди на тему, как же это первый вахтенный так глупо разбил руку, и как подобная травма выглядит со стороны, и что подумает команда. Однако никакой проповеди не последовало. Хоффманн медленно повёл головой влево-вправо, словно пытаясь потянуть задеревеневшие мышцы шеи. Вид у него был измученный: блёклое, осунувшееся лицо, тёмные круги под глазами. Воспалённый блеск зелёного взгляда скользнул по вскочившему офицеру безучастно, каплей молча развернулся и медленно направился к переборке. Теннштедт провожал его цепким взглядом и лишь потому заметил, как он вдруг качнулся в сторону, стукнулся плечом и практически присел у борта. Первый вахтенный бросился из-за стола и подхватил падающего капитана под мышки. Тот крутнулся волчком, на бледное лицо даже вернулось немного красок, взгляд стал злым, язвящим. Теннштедт отпустил его, но продолжал стоять вплотную. «Мне не нужна ваша помощь!» — прошипел ему в лицо Хоффманн. «Ну конечно!» — первый вахтенный подхватил пошатывающегося капитана за пояс и поволок в каюту. Там Хоффманн с трудом выпутался из тяжёлого кожаного бушлата, который плюхнулся позади него точно бредень полный мокрой тины. Теннштедт повесил бушлат на крючок, а капитан рухнул на койку лицом вниз, стянул шапку и пробурчал в подушку, не поднимая головы: «Разбудите меня через два часа.» «Так точно, герр каплей!» *** Через два часа Хоффманна опалила такая лихорадка, что добудиться его едва ли было возможно. Бортовой врач перепробовал все медикаменты способные сбить жар, но в итоге, пришлось лишь раздеть пациента до белья, чтоб тот потел под одеялом в одних подштанниках. Тревожные слова «воспаление лёгких» моментально прокатились по лодке. Оттрубив две вахты подряд и наконец-то улёгшись в койку, Теннштедт всё равно не мог не подумать про свежевыловленного «курортника» — их нового гостя — сомнительный тип. Сейчас Врангель заступил на пост в центральном отсеке. Отдохнул, должно быть, как следует. Ещё бы — целый месяц прохлаждался и экономил силы на американском пароходе! «Мужик всю свою команду потерял», — бросил между делом Эренберг, когда они в момент затишья изучали карты. А что, это нормально? Даёт право корветтенкапитану вести себя, как самодовольный мудак, чудом избежавший вражеского плена? А как же «победа или смерть»? Должно быть капитан Врангель сильно удивился, когда Судьба распорядилась им вот так. Ну-ну. Хоффманн отдёрнул занавеску и рывком высунулся в проход. Ноги держали его плохо, поэтому он крепко вцепился обеими руками в деревянную обшивку. Теннштедт тут же уловил движение, поскольку всё время практически стерёг выход из капитанской каюты из-за собственной не плотно задёрнутой занавески. И тут его заметили. Хоффманн демонстративно посмотрел на часы: «Вы обязаны были разбудить меня, первый вахтенный!» Его слова прозвучали с таким свинцовым упрёком, что Теннштедт волей не волей был вынужден втолковать больному, что тот был в отключке целые сутки, весьма неспокойные сутки, полные неприятных сюрпризов! Рассказать, что американцы были совсем близко, и только шторм спас их подлодку от неминуемого столкновения с врагами. Разъяснить, что капитан с воспалением лёгких и температурой сорок бесполезен на мостике, и что он не доверил бы ему в таком состоянии даже картошку чистить, будь его воля. Хоффманн моргнул, точно пьяный промахнувшийся мимо стакана, и возмущённо нахмурился: «Это… это нарушение… нарушение субординации! Я вас самого отправлю картошку чистить!» Молодой, но ведь не совсем дурак, должен бы усомниться в своих способностях — при такой-то температуре — почувствовать. Теннштедт, ничуть не напуганный вымученной угрозой, просто молча сгрёб упрямца в охапку и затолкал обратно в каюту: «Ложитесь, Хоффманн, и не стройте из себя героя. Вы больны!» «Единственный больной тут Вы! — завопил тот в ответ, голос сорвался на хриплый сип. — Чтоб Вас! К чёрту всё», — страдальческий шёпот, и прежде, чем Тенндштедт сообразил, что происходит, две горячие руки скользнули ему на плечи, а мокрый нос уткнулся в шею. Пекло, адская печь, даже сквозь слои одежды жар его тела проникал до костей, словно рентгеновские лучи — каждое прикосновение — ожёг — сухие губы, колючая щека. Ещё мгновение, и нежданные объятия сожгут их дотла — Теннштедт попытался отстраниться и вдруг замер, почувствовав на затылке ладонь, острые пальцы в ямке у основания черепа. Хоффманн медленно поднял голову, затенённый болезнью и вместе с тем проникающий взгляд — в упор, чуть приоткрытые губы, влажная кожа — так близко — взгляд — неопределённо настойчивый — целую вечность. Господи, что делать?! Как… но тут Хоффманн вновь уткнулся лбом в его плечо. Теннштедт чувствовал, не слышал, тяжёлое, гудящее дыхание, словно им на двоих выдали одни, изрытые бациллами, лёгкие — тёмно-зелёная дрожь самой толстой струны контрабаса — звук, резонирующий в каждой клетке организма — сводящий с ума, расплавляющий изнутри. «Вам бы всё-таки лечь, герр каплей, — пробормотал Теннштедт, чуткой рукой погладил острое плечо. — Всё хорошо, всё будет хорошо.» Хоффманн наконец позволил уложить себя: «Я ведь могу доверять вам, Теннштедт?» «Конечно, мой капитан!» «Кто сейчас на вахте?» «Эренберг и Врангель сменяют друг друга.» Веки Хоффманна потяжелели, он уже не мог сопротивляться усталости — импровизированный балет без антракта я-тут-главный-а-это-всего-лишь-жалкая-простуда вымотал его окончательно. «Что за Врангель?» — спустя некоторое время с трудом прошептал он. У Теннштедта похолодело в животе: «Корветтенкапитан Врангель. Обмен.» От температуры у Хоффманна провалы в памяти? «Я помню. Его лодка утонула, — проговорил Хоффманн, будто пытаясь убедить себя самого в непреложности факта. — Что он за человек, толковый?» «Пока трудно сказать», — солгал Теннштедт. *** Гринвуд пил чистую арийскую кровь сквозь коктейльную соломинку до последней минуты своего пребывания на подлодке. Не задолго до обмена косолапый полудурок умудрился плюхнуться в воду. Благо Хоффманн среагировал мгновенно: нырнул серебряной рыбкой в загробно-серую Атлантику и тут же выловил идиота. Теннштедт перепрыгнул в шлюпку и вытянул Гринвуда за шиворот. За американской бестолочью нужно было приглядывать и потому Хоффманн приказал ему остаться. И вот, стоя на борту вражеского парохода, слушая пудовые речи гринвудовского папаши, Теннштедт понял зачем он здесь. Тщедушное тщеславие Сэма Гринвуда иррадиировало в скошенную улыбку: он же смог заманить капитана немецкой подлодки и старшего офицера в ловушку — такой герой! Теннштедт направил пистолет прямо в лоб осклабившемуся янки. Тем временем, мокрый словно угорь Хоффманн, с фосфорическим блеском во взгляде и романтически нерушимой уверенностью в своей правоте, взывая к Человеку Моря, умудрился выпросить у капитана парохода пару минут форы. С наивно возвышенными, рыцарскими аргументами только он мог добиться успеха — ясноглазый Персеваль. Он его добился! А позже резко отверг предложение Врангеля потопить американцев, так что Человек Моря в нём не ошибся — война-войной, но у морских людей свои правила. *** «Бзделоватый у вас капитанчик, ребята», — пробубнил Врангель, пока Хоффманн, Эренберг и Штрелиц копались в картах, выстраивая наилучший путь для манёвра. «И именно он только что спас вам жизнь, герр корветтенкапитан, — невольно сделал стойку Теннштедт. — Вам следует снять фуражку. На борту только один человек имеет право носить белую фуражку — наш капитан!» Врангель стянул фуражку, пригладил сальные, рыжие патлы и демонстративно нахлобучил её обратно. Теннштедт переглянулся с помощниками рулевого. Врангель тоже тайком скосился на публику. Ну форменный статист провинциального театра, Теннштедт глазам своим поверить не мог. Он уже привык воспринимать Хоффманна живодёром и прокрастинатором, строго отделив этот недостойный образ, от славного героя своих сердечных фантазий, которого можно обожать, не опасаясь последствий. Но при новых обстоятельствах привычное переплетение стройной двойственности начало распадаться, и это нужно было как-то переосмыслить. Прямо сейчас. Тратить нервы на самодовольного ломаку, без пяти минут военнопленного, вот уж нет! Много чести! Теннштедт расправил плечи, возвысившись во весь свой немалый рост и уничтожающе посмотрел вниз — на Врангеля: «У вас нет прав отдавать приказы на этом корабле! Да как вы смеете вести себя подобным образом!?» Последнее предложение обрушилось на неопрятного горлохвата ледяной глыбой, перекрывая треском синего льда даже шум дизелей. На мгновение в центральном отсеке воцарилось арктическое безмолвие. И над зияющей пустыней зазвучал хриплый голос Хоффманна: «Штрассер, покажите Врангелю его койку и позаботьтесь о том, чтобы он до неё добрался.» «Так точно, герр каплей!» Врангель покинул центральный отсек, демонстративно стуча каблуками. Хоффманн приказал радистам ловить каждый сигнал. Они направлялись на север в мутную утробу надвигающегося шторма, чтобы юркой треской проскользнуть меж клыков американских корветов, а потом малым ходом потихоньку добраться до французского побережья. *** Хоффманн выстоял четыре часа вахты, но упорная болезнь обвивала грудь якорной цепью, медленно утягивая на дно беспамятства. За обедом Врангель снова перешёл в наступление, однако фуражку он снял: «Ваш кэп не в лучшей форме, что называется не король, ребята, так что в общих интересах передать управление лодкой мне, пока он не загнал нас всех в пасть к морскому Дьяволу!» Хоффманн тонул на своей койке тут же буквально в двух метрах. И Врангель либо совсем отбит, либо изрядно устал от жизни, раз осмеливается на подобные речи. Теннштедт готов был рассмеяться. Уж если кто здесь и возьмёт командование на себя, так только он сам! «Да ну! И кто же благословит вас на этом нелёгком пути? Лорьен пришлёт почтового голубя с приказом о назначении?» — поинтересовался Теннштедт. Строгое радиомолчание прерывать было нельзя даже ради доклада об удачном обмене. Врангель сглотнул. И державной спеси в нём явно поубавилось. Теннштедт не потрудился спрятать гремучий хвост змеиной улыбки. «Пока Хоффманн на посту, будьте любезны наслаждаться нашим гостеприимством в тиши и бездействии. А уж если Наш Капитан будет не в состоянии отдавать приказы, то тогда я, Шиллер и Эренберг возьмём командование.» Физиономия Врангеля скисла как медуза на песке, но возражать он не стал. Однако пресное чувство незавершённости битвы тихонько размывало внешнее спокойствие Теннштедта: за «курортником» стоит хорошенько приглядеть. *** «Пустили змею в гнездо», — подумал теперь первый вахтенный. Но говорить об этом капитану сейчас было бы слишком жестоко. Да и соображает ли он хоть немного. Бледный, как трава под камнем, в стену смотрит, ловит облака — натянул тонкое одеяло до самого подбородка и дрожит всем телом... Позади послышались шаги… «Где вас черти носят?!» — рявкнул Теннштедт на бортового медика, явившегося в капитанскую каюту с тарелкой уютно дымящегося супа. Теннштедту пришлось расчистить место на письменном столе, притулившемся у откидной койки. «Виноват, первый вахтенный,» — буркнул медик, протискиваясь мимо, поближе к больному. Нарочито бодро отрапортовал: «О, да вы не спите, герр Каплей! А я тут вам чего перекусить принёс. Морковный супчик! Отличный!» «Не голоден», — прошелестели в ответ. --- «Не упрямьтесь, герр каплей, — сюсюкал чёрствый фельдшер. — Вкусный супчик, вот поедите и сразу выздоровеете!» Игнорируя слабые возражения, он подложил Хоффманну вторую подушку, чтоб удобнее было усесться в кровати, попросил Теннштедта передать тарелку, и уже было пристроился на край, но в этот момент раздались вопли из-за переборки: кому-то медицинская помощь сейчас стала сильно нужнее. Медик упорхнул на зов, а первый вахтенный остался с тарелкой в руках, как с чемоданом без ручки. Из густого, ароматного супа торжественно торчала приглашающая ложка. Молчание зависло облачком пара над злосчастной тарелкой. «Я же сказал, что не голоден! — недужный пытался негодовать. — Идите узнайте, что там стряслось.» «Без нас разберутся.» «Это приказ!» «И не подумаю, сначала съешьте суп! Выздоровеете, и будете приказывать снова.» «Вы! Вы… снова нарушаете субординацию!» — звучать убедительно не получалось, осипшее горло норовило сорваться в фальцет. Пора было сворачивать неравный и неуместный бой. «Чёрт бы вас побрал, давайте сюда ваш проклятый суп и выметайтесь с глаз моих!» — отчаянно прошептал настырный страдалец, выпрастывая тонкие руки из под одеяла. На фоне тёмно-зелёной шерсти они показались белыми прутиками плакучей ивы — птичьи косточки — японский фарфор. Давать в эти руки большую и горячую тарелку супа, было по меньшей мере не разумно... а никто из присутствующих разумностью и не отличался. С видом христианского мученика Хоффманн принял непомерный груз, бескровное лицо приобрело лёгкий селадонвый оттенок, на лбу выступила испарина, сухие губы сжались до отсутствия — Святой Лаврентий, достойный кисти Эль Греко. «Господи Боже! Верните тарелку немедленно!» «Так мне есть или вы всё-таки заберёте чёртов суп и оставите меня наконец в покое?» — из последних сил, но с яростным вызовом просипел больной. «Заткнитесь, Хоффманн! — Теннштедт вырвал тарелку из фарфоровых тисков. — Если у вас есть силы препираться, то и на суп найдутся!» «Но вы же только что его у меня отобрали!» — факт отконстатировали с королевской надменностью. Первый вахтенный, вскинул было гордый подбородок, но вздохнув, молча присел на край кровати и, решительно глядя в глаза несносной язве, зачерпнул ложку супа: «Ешьте!» «Он горячий!» — не унималось бледное чудовище. А теперь на первого вахтенного снизошло Спокойствие Вселенских Глубин, безбрежный Космос разлился в груди, он без возражений аккуратно подул в ложку: «Теперь не горячий. Ешьте», — и поднёс её к поджатым губам. Упрямец наконец-то сдался, с лица слетел эльгрековский драматизм, губы приоткрылись, втягивая бульон, оранжевый словно протёртое на мелкой тёрке осеннее солнце. Вторая ложка была охлаждена тем же способом. Золотистый морковный суп в голубой эмалированной тарелке — пестрокрылая бабочка в прогорклом пузе подводной лодки... ...Осеннее чеширское солнце, плюшевая скатерть с проплешинами — на столе в тенистом, пыльном саду, в самой гуще старых сиреневых кустов, праздное гудение одурелых мух и горький запах прихваченных первым заморозком георгинов, что склонили головы в траурном хороводе вокруг заброшенного колодца. Скрипучее кресло-качалка, раскрытая книга на коленях и больное горло замотанное маминым мохеровым шарфом — он пахнет белыми розами, плесневелым шкафом и немного маминой тревогой… Медитация продолжалась минут пятнадцать, суп совсем простыл, а больной устал. «Не хочу больше. Уберите вторую подушку... Пожалуйста...» Теннштедт поставил тарелку на столик, обнял Хоффманна за плечи, приподнимая — лёгкий воробышек… Выдернул подушку и потерялся, вдыхая тепло, чувствуя плечом горячую щёку, ощущая под пальцами звонкие рёбрышки… воробышек прикорнул у него на груди, точно уставший ребёнок после долгой прогулки. Теннштедт прикусил язык до крови, бережно опустил больного капитана на кровать… тот уже мирно спал, теперь похожий на ангелов Леонардо. Первый вахтенный выбрался из капитанской каюты словно контуженный из под завала, дрожащими пальцами выудил из нагрудного кармана узкий пузырёк с таблетками. Мелкая таблетка, белая гадина, никак не подцеплялась с ладони. Едва он успел проглотить свою спасительную отраву, опять явился врач. «Что там у вас стряслось?» «Да ерунда, один дурень обварился горячим кофе — жить будет. Поел?» --- «Поел, спит. Как он, что думаете, док?» Медик тихонько заглянул за занавеску, высунулся обратно: «Ох, думаю, всем было бы сильно лучше, если бы он побыстрее поправился.» Теннштедт кивнул. *** Сам больной, похоже, в кои-то веки был полностью согласен с подчинёнными и потому уже на следующее утро решительно занял своё законное место в центральном отсеке — стоял бледнее савана, подобный мученику за веру… и необоримое намерение остаться на посту. При виде романтического героя в груди Теннштедта что-то немножко сжалось и тут же разбежалось пузырьками шампанского — будь перед ним какой-нибудь иной капитан, он непременно принял бы игристое чувство за чистое восхищение, но перед ним был всё тот же заносчивый юнец Хоффманн и пробки из воображаемых бутылок как будто не полетели. Эренберг предложил установить контакт с Лорьеном, попросить чтобы к ним направили танкер. Однако капитан настаивал на соблюдении радиомолчания. Теннштедт с досадой почувствовал прежнее раздражение. *** По прибытии в порт с фанфарами их не встречали, впрочем... Хоффманн на неделю залёг в лазарет, а Врангеля и других офицеров подхватила на бронированный борт могучая машина пропаганды: «Коварная ловушка трусливого врага, трагически затонувшая подлодка, чей храбрый капитан чудом спасся в последнее мгновение. Виртуозно проведённая бравым капитаном Хоффманном спасательная операция.» Свеженькие новости блистали куда как ярче отошедшей в прошлое унылой правды, покрытой плесенью в горько-солёной тьме атлантических штормов, затянутой мутным бельмом предусмотрительного радиомолчания. Хоффманна после выздоровления уже раз или два вытаскивали на шумные вечеринки в штаб, где ему приходилось бессчётное количество раз пить коньяк с толпами офицеров подводников и прочими высокими чинами. Врангель наслаждался всеобщим льстивым вниманием и при всякой возможности вылезал на передний план. А вот юный герой, так своевременно пришедший товарищу на помощь, явно смущался, и все вокруг принимали его неловкость за благородную скромность, спешили поздравить, засвидетельствовать почтение. Теннштедт заметил пунцовые уши каплея и, усмехнувшись, подумал, что в общем-то любой был бы рад подобному подарку судьбы; да, а вот ангельское личико Хоффманна завершило праздничную картину, великодушно позволив посыпать подарочный торт свежеиспечённой славы спелыми вишенками. Кафе «Рояль» Теннштедта не радовало, так же как и толпа офицеров, окружившая Хоффманна. Они, все офицеры У-612, сидели за лучшим столом по случаю празднества. Обслуга ещё не успела принести выпивку, как Хоффманна уже увлёк в несметный разговор какой-то приблудный, не знакомый Теннштедту, капитан-лейтенант. Первый вахтенный так и не смог узнать имя не в меру общительного гостя, а тот вился фимиамовым дымком вокруг их капитана уже добрые десять минут, что бесило несказанно — до зубовного скрежета. Теннштедт опрокинул бокал пива и, дёрнув плечом, торопливо ослабил галстук. «О, вы теперь гордость немецкого флота! — разливался сладкозвучной сиреной незнакомец. — Вам стоит требовать новенькую лодку! Определённо требовать!» — заключил он со смехом. Эренберг попытался втиснуться в паузу между кипучими комплиментами разговорчивого чужака и высказать несколько слов о прелестях чудо-подлодок нового типа, однако был прерван парой безапелляционных, демонстративно скучающих фраз, и вниманием Хоффманна снова завладели безраздельно. Поток хвалебных гимнов грозил превратиться в мутное наводнение. Сам Хоффманн уже не знал куда от него деваться и как благодарить за столь экзальтированные комплименты. В конце концов он просто сбежал в туалет — подальше от медоточивой пиявки. Вернувшись, присел на диван рядом с Теннштедтом, подхватил бокал коньяка, не отпив, оглянулся по сторонам, спросил: «Что, Зайденкопф где-то поблизости?» «Так вот как зовут этого навязчивого жополиза», — подумал Теннштедт. «Не переживайте, я дам вам знак, если он снова тут нарисуется.» «Отлично. Ну, пора погружаться!» — расслабившись, сообщил Хоффманн, длинно глотнув коньяка. Теннштедт почувствовал маленький укол в сердцевину сердца — опять. Теперь каждый раз, когда он снова и снова совершал всю ту же глупую ошибку, затевая лёгкую болтовню с Хоффманном. Шумная суматоха вокруг многократно воспетых героев уже немного схлынула, однако последние несколько дней они практически всё время проводили вместе. Отчёты такие сякие, всякий разный инструктаж, заказ новых запчастей, приёмы, фуршеты, ужины, обеды, фото для газет. Выпала из обоймы, кажется, только съёмка для кинохроники, но, как говорится, ещё не вечер. Особенно болезненными маленькие уколы становились тогда, когда Теннштедт украдкой наблюдал за Хоффманном, или когда вдруг возникало неуместное чувство, будто они одни. Теперь они сидели вдвоём на одном диване, и гудящая толпа вокруг как будто исключала даже подобие уединения. Фортепьянные взрывы со сцены над ними, из другого конца зала вой граммофона. Гомон голосов, сигаретный дым, звон бокалов. Нужно либо орать иерихоном, либо шептать на ухо, чтобы быть услышанным. Зайдентопф выкрикивал свои комплименты над всей честной компанией и сопровождал их разухабистыми хлопками по плечу. То, что они теперь вдвоём вели разговор полушёпотом, и Теннштедт невзначай задевал носом жёсткие волосы на виске собеседника, конечно ничего не значило — всего лишь привычка людей проведших слишком много времени в подводной лодке. И то, что они сидели на просторном диване соприкасаясь плечами — то же самое — не осознанное — простор ещё не освоен — и только. «Сделайте лицо посерьёзнее, Хоффманн. Достаточно притвориться, будто мы обсуждаем стратегии подводного боя, и тогда к вам никто больше не пристанет с навязчивыми комплиментами.» «Хм, а это идея! — вторым глотком он допил коньяк и воткнул пустой стакан на стол, в толпу таких же — выражение лица безэмоционально непроницаемое. — Ну что ж, тогда от вас я тоже требую стратегически обсуждательного лица!» Теннштедт огляделся, прежде чем вновь повернуться к капитану с напускной строгостью: «Ну и как по-вашему должно выглядеть это самое «стратегически обсуждательное» лицо?» Уголки губ Хоффманна дрогнули: «Полнейшая концентрация. Щёки напряжены, глаза прищурены… типа того», — по плотно сжатым губам скользнула крохотная улыбка. Теннштедт резко отвернулся и принялся искать бутылку с коньяком на столе. Не найдя, но всё ещё чувствуя, как жар разливается по щекам предательским сиропом, поспешил позвать официанта, чтобы заказать новую. Через час, собираясь уходить, Хоффманн с чеканной серьёзностью предложил продолжить их судьбоносную «официальную» беседу в его кабинете. Сделал он это довольно громко, так что несколько благоразумных старших офицеров, выпивших норму, и теперь тоже натягивающих шинели перед выходом, явно его услышали. Один пробормотал что-то на тему, мол, молодёжь всё никак не уймётся. Тем временем Теннштедт коротко кивнул и направился вслед за каплеем в ночную прохладу. На улице тот пояснил свой маленький спектакль: «Мера предосторожности, а то ведь привяжутся и потащат пить в какую-нибудь другую забегаловку.» Вполне разумно, особенно памятуя о пренебрежительном отношении Хоффманна к традиционным алкогольным турам, в честь долгожданной высадки на твёрдую почву. Однако минут через десять они уже были в скудно обставленной, тесной комнате в общежитии. Теннштедт повесил шинель на спинку стула и вдруг удивился непринуждённости их общения — приятный разговор, а не взаимная, некогда привычная, бомбардировка упрёками, издёвками и колкими замечаниями. Было прохладно, но Хоффманн не стал растапливать маленький камин в углу комнаты, а вынул бутылку коньяка и стаканы для сока, извиняясь за отсутствие коньячных бокалов. «Да мы четыре недели кряду ели из собачьих мисок и, как видите, не рассыпались, так что бросьте ваши извинения», — сухо заметил Теннштедт, на что его собеседник расхохотался. «Да уж, чёрти что!» «А как вы себе это представляли?» «Что именно?» «Подводную войну.» Немного поразмыслив, подбирая верные слова: «Определённо легче. Привыкнув с детства к череде отцовских военных успехов, я почему-то думал, что и со мной будет то же самое.» Бесхитростная откровенность, совершенно не возможная, в начале их знакомства. «Ну, думаю, наш рейд не был типичным. Обычно достаточно пары-тройки дней плавания, чтоб встретить вражеский конвой и вдоволь отстреляться.» «Да, англичане определённо стали хитрее», — ожидаемый ответ. Теннштедт кивнул: «Они уже кое-что понимают в нашей тактике.» Помолчали. Вопрос о том, как хорошо враг осведомлён в делах немецкого подводного флота, был уже сотню раз поставлен на все немыслимые рёбра — ещё в рейде, в тесной офицерской столовой за тёплым кофе и безвкусной яичницей. Хоффманн какое-то время молча перекатывал коньяк в стакане, наблюдая, как тот отчаянно цепляется за скользкие, прозрачные стенки, а потом сказал, не поднимая глаз: «Я бы хотел кое-что спросить у вас, про наш рейд...» Теннштедт почувствовал, как мелкие волоски на загривке становятся дыбом, сохраняя внешнее спокойствие, поставил свой стакан на стол: «Спрашивайте.» «В действительности это не совсем вопрос. Более того, я бы хотел получить подтверждение… или опровержение… одному происшествию. Поскольку не уверен, что правильно помню произошедшее», — пояснение прозвучало словно сноска к научной работе… или выписка из протокола. Хоффманн вновь умолк, по-прежнему сосредоточенно изучая скользящий в пропасть стакана коньяк. Теннштедт ждал продолжения, молчание расползалось хлорным облаком. Было заметно, как Хоффманн борется с собой, не решаясь продолжить, подыскивая слова, словно альпинист еле заметные выступы и трещинки в отвесной скале. «Когда я болел, вы ведь были в моей каюте», — начал он наконец чуть слышно. Твою ж мать! «Именно так.» Хоффманн мазнул стремительным взглядом, уголками глаз, и тут же отвернулся. Теннштедт предпочёл сделать вид, что ничего не заметил. А каплей продолжал, вытягивая слова, словно скользких рыбин: «Не помню толком. В самом начале у меня была горячка, я препирался с медиком. Помню, вокруг всё время были какие-то люди. Чаще медик. Вы приходили пару раз с докладом. Помню.» Да-да, только очевидно не в этом дело! «Один раз вы были там, хотя смены вахты не было. Я хотел идти в центральный отсек. Но вы мне не позволили.» Теннштедт вздрогнул, вскидывая подбородок — всё это звучало как обвинение в нарушении устава: «Но у вас была очень высокая температура!» Хоффманн чуть заметно кивнул: «Тогда это правда. Мне не приснилось.» И всё. Он снова замолчал. Теннштедт медленно передвинул свой стакан с одного края стола на другой, вернул обратно, потянулся за бутылкой, не налив, поставил её рядом — прямо перед собой. Хоффманн сдавленно кашлянул: «Я… скажите, я… вёл себя недостойно?.. По отношению к вам?» Теннштедт уставился на него, вскинув брови: «Ну... вы едва ли могли избежать серьёзной простуды, ведь из-за Гринвуда вам пришлось нырять в холодную воду. Вы не в ответе за свою лихорадку.» Хоффманн напряжённо сглотнул, словно проталкивая сквозь сухое горло горькую таблетку: «Я помню, что обнимал вас.» Теннштедт почувствовал, как кишки сжимаются в один вязкий комок. Захотелось немедленно встать и уйти. Ни слова больше. Попросить перевода и на первой попавшейся лодке — подальше отсюда — подальше от Хоффманна. Подальше от непрерывно дёргающей боли, за пятьсот морских миль… а лучше на другую планету. «Ох», — обронил Хоффманн, скорбно приподнимая брови. Он заметил — не всякую боль можно скрыть — кровь пульсировала у Теннштедта в висках, и он уже ничего не мог с этим поделать. Мучитель же продолжил: «Вы выглядите так, будто увидели что-то ужасное! Значит всё правда. Я вёл себя недостойно — немецкий солдат не имеет права вести себя подобным образом — это оскорбительно — позор для немецкого флота… Извращение», — галопом протараторил он, болезненно нахмурившись. Допил коньяк одним глотком, оттолкнул от себя стакан, сложил руки на коленях и, не поднимая взгляда, тихим, обречённым голосом спросил: «Так почему вы не написали на меня рапорт?» «О чём мне следовало написать?!» — Теннштедт зажал ладони между коленок. «Не прикидывайтесь дураком, первый вахтенный! О моём недостойном поведении, о моём… извращённом поведении… по отношению к вам. Ведь я вас… да… я не должен был! — он тряхнул головой, словно почувствовав на лице паутину. — То что я сделал, такое больше никогда не повторится, я вам обещаю! Мне следовало бы благодарить вас за вашу деликатность, если вы и впредь… Предписания… — тут он на мгновение осёкся, но снова продолжил сведя брови и упорно глядя на собственные руки, твёрдо проговаривая каждое слово. — И ваши… ваша чистая совесть, ваша честь дают вам право, нет — требуют, чтобы вы написали на меня рапорт. Конечно.» «Да, какого чёрта! Замолчите немедленно, вы снова бредите! Господи, ну чего вы в конце концов от меня хотите?!» — почти прокричал Теннштедт не то с упрёком, не то с мольбой. Вскочил, метнулся в сторону, вытирая ладони о брюки, снова сел, с тоской посмотрел на холодный камин. Хоффманн вдруг прижал ладони к лицу, но медленно опустил их, вцепился в собственные коленки, на его щеках теперь пылали алые пятна, он никак не решался посмотреть Теннштедту в глаза. «Что вы там себе напридумывали, что тогда вообще могло произойти? О каком таком «извращённом» поведении может быть речь, да вы чуть живы были! И не соображали ничерта от температуры!» «Я вас поцеловал», — с трудом выдавил из себя откровенные слова Хоффманн. Теннштедт вымученно хохотнул: «Так вот оказывается, в чём дело, вот где жуткое нарушение устава. Ну, знаете, если таковы были тогда ваши намерения, вы несколько промахнулись, и осуществить задуманное вам явно не удалось!» Он предпочёл выкинуть из головы кораблекрушительную мысль, что сам тогда малодушно искал предлог для поцелуев… и сожалел… до сих пор, что не осмелился найти его. «Вы что думаете, вы единственный, кто невольно попал в двусмысленную ситуацию? Да наверняка, любой матрос в этой плоской консервной банке, так или иначе, видел хоть раз своего товарища, раздевающимся или даже голым. Вы что предлагаете их всех теперь под трибунал отдать что ли? Или вы думаете, если однажды, в лихорадке, не твёрдо держась на ногах, вы угодили ко мне в объятия, я теперь обязан передать вас расстрельной команде за это? Что я должен написать в рапорте? Хоффманн закинул руку мне на плечо, чтобы падая, не воткнуться носом в край стола. Так что ли? Вы разводите трагедию на ровном месте!» — Теннштедту показалась, что на свою огненную отповедь он израсходовал весь воздух. Конечно же, он сотни раз воскрешал в памяти тот блаженный, злосчастный момент, когда больной упрямец, горячий словно доменная печь, повис на нём, прижавшись всем телом. Конечно же, он никак не мог забыть острые пальчики, легко поглаживающие ямку у основания черепа. Конечно же, это сотни раз проклятое ощущение навсегда останется в его влажных кошмарах. И конечно же, он давно всё себе объяснил, старательно впихнул в узкие рамки приличий. Что это было? Ничего предосудительного — ни разу — Хоффманн в полу-бреду, наверняка, вообразил, что обнимает какую-нибудь женщину — слишком долго в море, ничего особенного. Ну да, Теннштедт случайно подвернулся под руку, но ведь ничего же не было, совсем ничего… кроме острых пальчиков в мягкой ямке у основания черепа. Ничего не было! Так какого чёрта теперь Хоффманн разыгрывает страдальца и требует каких-то объяснений! «Я поцеловал вас в шею», — не унимался Хоффманн. —Я помню, как взял вас за руку… и ваша шея...» Всё это начинало походить на жестокий фарс. «Блядство!» — прошипел в пол Теннштедт. «Вы совсем не поняли, что я сейчас сказал?» — напряжённый голос Хоффманна звенел полированным металлом. «Напротив! Я даже слишком хорошо вас понял!» Хоффманн повесил голову полную переспелым отчаянием. «Вы были не в себе», — снова начал Теннштедт прежнюю песню, не в силах захлопнуть музыкальный ящик Пандоры. — Тогда вы были не в себе, и подходить к тогдашним делам с нынешней меркой не разумно», — голос будто механический, вздрагивал, но держался. Это было мучительно, унизительно, вот так придумывать для успокоения Хоффманна идиотские оправдания, старательно утверждать, что белое это чёрное, добровольно сдирать тонкую кожицу с собственного сердца. — В том положении, в лихорадке, в длительном рейде, без женского общества, под давлением обстоятельств… — продолжать было не возможно, хотелось просто сдохнуть — прямо сейчас. С какой стати он должен облегчать совесть этому бессердечному мальчишке, придумывать и перечислять странные оправдания, которые для него самого не имели никакого значения, ничего не меняли! *** А потом мир перевернулся, и душу ловкими руками волшебно вынули из тела. Время и пространство распались на цветные стёклышки калейдоскопа. Вот мгновение, они сидят напротив друг друга, молча, каждый заключён в клетку чугунных мыслей. Вот другое мгновение, и Хоффманн, словно взрывная волна крошит чёрные прутья, хватает Теннштедта за лацканы кителя, почти стягивает со стула и стремительно, остро целует в открытый от удивления рот. «Ну, и что теперь?» — спрашивает Теннштедт, возвращая равновесие. «Теперь вы можете меня ненавидеть, — и светло-зелёный, драгоценный взгляд в упор, терять больше нечего… осталось только разрыдаться. — Но я почему-то верю, что вы не...» — он снова неловко цепляется за Теннштедта, растерянно прижимается тёплыми губами к опущенному уголку рта. Теннштедт запускает пальцы в жёсткие волосы, раскрывает пересохшие губы навстречу трепетному поцелую, утягивает Хоффманна к себе на колени. Дрожащие руки проскальзывают под мышками — безвозвратная близость — единое дыхание — они сплетаются точно ветви деревьев, чьи семена когда-то угодили в одну ямку, и теперь проросли друг в друга на столетия. Прервав столетие на полпути, кому-то следовало стать благоразумным, под химическими лучами лампочки, одиноко бросающей яростный свет на полировку стола, на плечи, на искусанные, красные губы, на решётку ресниц — хризолит в ажурной тени — явственный грех. В сторону: «Мы не должны...» — и лианы рук лишь плотнее сплетаются за спиной. «Я хочу...» Теннштедт подхватил Хоффманна за талию и они практически скатились на благополучно близкую кровать — иногда не так уж плохо жить в чулане для мётел. Жарко, слишком много одежды, Теннштедт встал — избавляясь от гадюки галстука он жалел, что у него только две руки. Хоффманн, читая мысли, высвобождал пуговицы кителя — одну за одной — на волю — смятый в комок китель полетел на пол. Расстегнув лишь пару верхних пуговиц, рубашку сдёрнули через голову, обрывая пуговицы на манжетах. Ледяные языки пламени — десять пальцев и узкие ладони — опалили Теннштедту бока, жалящим мазком нежные губы скатились до пупка — комната летела кувырком — удивительно было стоять — Хоффманн вдруг отстранился, вытянулся на кровати в струнку — руки по швам — ожидая, вопрошая жадным взглядом, не разрывая незримого контакта ни на мгновение — под тёмно-синей-штормовой шерстью брюк волной восстало возбуждение. Теннштедт заворажённый, упираясь коленями в край кровати, наклоняясь вперёд, ни на что не решаясь, медленно расстёгивает верхнюю пуговку на собственных брюках. И тогда решается Хоффманн — снова внезапный, словно самум — расстёгивает все остальные. Проворно стягивает брюки и бельё, холодными пальцами сжимает ягодицу, а другой рукой, Теннштедт не может поверить — другая рука Хоффманна обхватывает его член. Теннштедт не может верить, не может видеть, не может думать, не может представить, не может вздохнуть, не может выжить, выжимая стон из опальной груди вместе с выдохом, потому что Хоффманн, нескладный Хоффманн, лаская большим пальцем нежную кожу, берёт в рот головку, облизывает, чуть мешкая, задумчиво, склоняет голову на бок, раскрытыми губами томно проводит по всей длинне, широко хватая горячим языком у основания. У Теннштедта дрожат ноги, дразнящие, неумелые ласки заставляют терять рассудок. Ему хочется схватить Хоффманна за уши, притянуть ближе, заставить взять глубоко, по-настоящему, но он сдерживается, лишь сжимая и разжимая кулаки, пока сумасшедший, бесстыжий бесёнок покрывает его член целомудренными поцелуями снизу вверх, снова обхватывает губами головку, обводит языком, посасывает, медленно облизывает самый кончик, отстраняется, смотрит снизу вверх — о, эти блядски невинные глаза в сумраке полнолунных зрачков, распахнутый навстречу взгляд, чуть удивлённые брови, взмокшие пряди, жаркие щёки, желанные губы… ну же! Хоффманн нетерпеливо расстёгивает собственные брюки, привстаёт, подаётся вперёд, разводя колени шире, поспешно ласкает себя сквозь бельё, одновременно удерживая Теннштедта за бедро, он снова принимается вылизывать его член — со всех сторон, по всей длине, легко, торопливо, взахлёб, размазывая по щекам слюну, забыв обо всём, кроме распаляющей страсти. Теннштедт в полубреду, облитый контрапунктом откровенных, мокрых звуков, заглушённых стонов, звяканья наручных часов о пуговицы брюк, сражённый простодушным бесстыдством Хоффманна, позволяет остаткам одежды окончательно сползти на пол. Полностью голый перед любовником он ловит млечный взгляд, скользящий по телу, словно мятный холодок, поднимающий тонкие волоски. Слишком сладко, слишком мало, слишком мимо... Хватает всё ещё одетого Хоффманна за плечи, не щадя швов вытряхивает его из рубашки, брюк — всего — навалиться сверху, скорее коснуться кожи, сплестись ногами, руками, языками, полыхать, сплавиться, слиться, таять, лететь, соединить возбуждение, обхватить оба члена рукой… Трудный, протяжный стон — так громко — в ночь. «Тише, тише...» — шёпот в шею. Хоффманн на мгновение прижимает кулак к дрожащим губам, потом хватает Теннштедта за руки, обнимает, прижимает ближе: «Карл, я ещё никогда...» «Что?.. Что никогда?..» — о, Боже мой, нет же. Думать невозможно. Теннштедт целует порозовевшие ключицы, слизывает капельки пота в нежной яремной ямке, целует каждую родинку на белой груди — инверсия звёздного неба, спрашивает нерешительно: «Но ведь ты же уверен?» Он в жизни не подумал бы, что Хоффманн может просить о чём-то таком… а он вообще знает, что двое мужчин могут… Но пошлые шуточки моряков он наверняка слышал… Конечно же он хочет, но едва ли представляет во что ввязался… Привстав, устроившись между недвусмысленно раздвинутых стройных ног, Теннштедт медлит, Хоффманн тянется к нему за новыми поцелуями, но ему на грудь ложится бережная ладонь, мягко заставляет снова лечь… под ладонью малой пташкой плещет крыльями сердце — быстро-быстро. Ладонь плавно скользит по животу, обводит возбуждённый член, кончики пальцев поглаживают яички, проскальзывают между напрягшихся ягодиц… «Подожди, подожди...» — Хоффманн приподнимается на локтях, всё-таки садится, выгибаясь словно кошка, лезет в ящик прикроватной тумбочки, громко и невероятно долго там роется и наконец вытаскивает жестяную баночку. «Вазелин?» — голос Теннштедта звучит как-то неуверено. «А что, не годится? — Хоффманн ерошит и без того встрёпанные волосы, разглядывая баночку. — Или можно вставить прямо так?» Соскальзывая из оцепенения: «Нет, нет, вазелин — как раз то, что нужно!» Напряжение, сомнение, желание, жажда — всё вперемешку, мысли в голове мечутся стаей взбудораженных сардин, до смерти перепуганных морским львом. Взъерошенный Хоффманн смотрит выжидательно, почти серьёзно, даже брови немного нахмурил… Он когда-нибудь раньше спал с мужчиной? У Теннштедта был небогатый опыт — пару раз — в тени ящиков в портовом переулке, в тёмном подвальчике пивной, где пахло плесневелым деревом… Однажды был матрос с краболовного катера — они молча спустились в тесный трюм, чтобы наскоро доставить друг другу удовольствие… даже не познакомившись… А теперь Хоффманн ждёт от него… чего он ждёт? В фантазиях они делали это всеми мыслимыми способами. В реальности… Нужно поменьше думать! Пока он медлит, решительный Хоффманн берёт его за руку: «Или может быть так?» — старательно облизывает ему пальцы, опаляя открытым взглядом. Область высокого давления, звон срывающихся заклёпок, свистящий поток страсти стремительно заливает трюмы разумного, сметая одну переборку за другой. Карл Теннштедт больше не думает, поспешно зачерпнув из полезной баночки, не прерывая летучих поцелуев, он легко проводит скользкими пальцами по внутренней стороне бедра, приторно-белой, и наконец оказывается внутри. Горячо и тесно, хорошо, как в бездне до сотворения мира — ох, будь это не пальцы он бы сразу кончил. Клаус под ним даже не вздрогнул, лишь прижался плотнее, прерывисто выдыхая. Нужно растянуть его как следует, он осторожно разводит пальцы внутри, медленно двигает ими, мышцы вокруг сжимаются, Клаус двигает бёдрами навстречу, целует его в плечо, облизывает шею, гладит везде, где может дотянуться, пытается потереться об него. Снова и снова: «Ах, Карл, уже можно.» «Ты уверен?» — придерживая его за бедро, заставляя посмотреть вниз. Сам он не особенно уверен, хотя в смазке они вымазались, кажется, с ног до головы. «Да, да... — Клаус сжимает свой член, двигая рукой в такт пальцам внутри. — Уверен… уверен, как никода-а-а, а-а-ах...» «Тогда... тогда, скажи, если будет больно...» — придерживая за талию, Карл медленно-медленно погружается, Клаус глубоко дышит, откинувшись на подушку. Ох, слишком узко, вынимает, снова проверяет пальцами, всё ли в порядке. «М-м-м… ну, зачем ты остановился?! — влажный, почти обиженный взгляд. — Продолжай же… пожалуйста… — Снова упирается затылком в подушку. — Ка-а-арл...» Зажмурившись и закусив нижнюю губу, Карл входит в него снова и, немного поводя бёдрами, чуть глубже. «Да… так, — Клаус приказывает. — Сделай так ещё раз! Я скажу, если… если… О-о-ох...» — его лицо вытягивается от напряжения. О, Господи, бровки домиком... Чувствуя, как мышцы внутри сжимаются, Карл замирает на мгновение, но Клаус вцепляется ему в бока стальными пальцами, не давая выйти до конца: «Ещё! — подаётся навстречу. — Ещё! — мелкая, дробная дрожь во всём теле. — Ещё-о-о!» Они раскачиваются на волнах в поисках ритма, снова и снова — свободнее, сильнее, шире, мокрые шлепки встречающихся тел, вздохи, стоны, вскрики… Карл закидывает длинные ноги себе на плечи и входит ещё чуть глубже. «Да-а-а… так хорошо… хорошо-о-о… да-ах...» — сбивчивым, задыхающимся шёпотом повторяет Клаус, снова обхватывает свой член — несколько резких движений... и он кончает себе на грудь. Теннштедт видит капли спермы на взмокшей коже, одна даже угодила в яремную ямку, шалая оторопь осознания поднимается вдоль позвоночника: Господи Боже, он только что заставил Клауса Хоффманна кончить — и это произошло на самом деле… На самом деле! Ох! Невыносимо хочется кончить самому, но страх сделать Клаусу больно парализует, стягивает каждую жилку до синего звона, но так хочется… хочется — и снова медленно, мучительно медленно, он пробует двигаться в расслабленном, податливом теле, Клаус позволяет ему продолжать, широко разводя ноги, раскрываясь, свободно вытянувшись, закинув руки за голову, отдаваясь полностью. Делай, делай, что захочешь. Заметив рядом баночку с вазелином, Карл добавляет смазки, плавно двигается и не может отвести взгляд — с какой готовностью, как жадно соединяются их тела — восторг поднимается в крови, скользит вместе с каждым толчком, с каждым влажным шлепком — всё выше и выше, каждый нерв зажигается белым фитильком и огненный всплеск ослепительных искр стремительно проносится по позвоночнику, мгновенно опаляя всё тело белоснежным сиянием… *** Ох, как приятно встать и потянуть спину до хруста. Спина-а-а… Слава богу в чулане у Хоффманна есть крохотная ванная. Когда он вернулся, сидящий на краю постели Клаус, быстро встал, прошёл мимо него в ванную, молча закрыл за собой дверь. Карл натянул подштанники, сел на кровать, понимая, что сейчас ему хочется только одного — закатиться бревном в дальний угол и продрыхнуть там, по меньшей мере, сутки. Только вот Клаус не спешил выходить из ванной. И на долго он там застрял? Вдруг бледным утопленником всплыла гадкая мысль: знаешь ведь, как частенько бывает — внезапная похоть быстро сменяется отвращением, стыдом и раскаянием — идеологически верного воспитания никто ведь не отменял. Может быть, Клаус ждёт, чтобы он ушёл? Да нет, это вовсе на него не похоже. Захоти он немедленно выставить Теннштедта вон, сделал бы это без всяких церемоний. Дверь оставалась закрытой. Вообще-то есть множество других причин, чтобы приводниться в ванной на долго… Приглушённый плеск воды наконец-то смолк, и Клаус вернулся в комнату. Путаясь в штанинах, поспешно влез в подштанники. Вообще-то Карл не разглядывал своих любовников после секса, особенно с учётом того, что трахались они обычно почти полностью одетыми. Тут был другой случай — Клауса хотелось разглядывать… долго и внимательно. В нём удивительно сочеталось несочетаемое: мужественность и хрупкость, изящество и сила, плавность и юношеская угловатость — широкие плечи, крепкие предплечья и тонкие запястья, узкие ладони, длинные стройные ноги, острые коленки, талия девицам на зависть. Такими рисовали рыцарей романтичные прерафаэлиты. И светло-зелёные глаза… Их взгляды встретились. Щёки Клауса вновь заметно порозовели: «Что, не то чего ты ожидал?» «Ты про секс?» — переспросил Карл. «Нет. Просто ты на меня так смотришь, будто впервые видишь.» «Правда? Ну, я хочу запомнить увиденное», — тонкая улыбка краешком рта, он не мог просто взять и признаться, что находит Хоффманна красивым. Очень красивым. И лицо, раньше у него не было возможности открыто любоваться чисто очерченными, благородными линиями. Он успел как следует рассмотреть гибкую шею и аккуратно подстриженный затылок, за столом с картами и на мостике руки — ля-минорные пальцы с бледными, овальными ногтями, а вот всё остальное всегда было тщательно спрятано, под рубашку, толстый свитер или строгий китель, и здоровенный кожаный бушлат, больше походивший на передвижной дом, чем на одежду. «Ну, я вроде тут и даже не убегаю, — Клаус зевнул и сел рядом, пригладил Карлу встрёпанные волосы. — Хочешь остаться?» Тот пожал плечами, конечно, он хотел, но уснуть рядом… едва ли получится. «Знаешь, я чувствовал твой взгляд, в лодке, почти всё время», — прервал молчание Клаус, склонил голову, потёр затылок, глядя в пол. — Я думал, ты смотришь на меня с неприязнью». Да, что-то подобное было — мрачное презрение к живодёру и формалисту капитану, вовсе не достойному такого высокого звания — в самом начале… не так уж долго. Всё это осталось в мыслях, вслух прозвучало только мягкое: «Нет.» Клаус обнял его за плечи, поцеловал в щёку, лизнул мочку уха и прошептал осторожно: «Или, может быть, ты хотел меня с самого начала? М-м-м?» Карл ничего не ответил. Они снова целовались, неторопливо, расслабленно, сонно, без прежнего обжигающего жара, страхов и сомнений — каждый получил своё, и теперь можно было просто наслаждаться ясным теплом и близостью. Карл вдруг подумал, что ему и вправду удалось доставить Клаусу удовольствие — приятная мысль скатилась маленькой карамелькой в поцелуй — хорошо. По крайней мере раньше, никто не давал ему так откровенно понять, что он всё делает правильно — томные стоны и требовательное «Сделай так ещё! Ещё-о...» с густым, протяжным «о» в конце. Отдающий приказы в постели Хоффманн — это мило… Клаус перебрался к нему на колени с таким видом, будто эти самые колени были созданы специально и исключительно для него… впрочем никто не возражал и не имел ничего против уютных объятий, шёлковых поцелуев и восхитительных пальцев, ласково ерошащих волосы. Карлу захотелось замурлыкать, но он подавил это беспечное желание, нехотя отстраняясь: «Мне правда нужно идти.» Клаус позволил ему встать, в мгновение ока превратившись в прежнего Хоффманна с непроницаемо гордым лицом римской статуи. На «Спокойной ночи.» только кивнул и отвернулся прежде, чем Карл закрыл за собою дверь. На улицу вышел обер-лейтенант цур зее Карл Теннштдет — гордость Рейха — спина прямая, подбородок решительно вскинут, ни единой лишней складочки на ярко-чёрном кителе, ни единой пылинки на крыльях шинели. По сторонам он не озирался, ибо скрывать ему было нечего. *** Утром Теннштедт внимательно рассмотрел себя в зеркале — всё как обычно. Никто ничего не заподозрит. Вчера ночью они не были настолько пьяны, чтобы легкомысленно разукрасить друг друга засосами и царапинами. Впрочем метки страсти вполне можно было бы списать на поход в бордель. Лёгкое опоздание Хоффманна в адмиральском штабе милостиво проигнорировали. Ну и для У-612 снова нашлось дело. Успешно проведённая «Акция» это конечно хорошо, но Атлантика снова требует капитана на мостик.