Zustand

Теннштедт вдруг осознал, что повторяет слова Хоффманна вслух. Слово Хоффманна. «Субординация». Лёжа в узкой койке, полусмежив веки, в войлочном сумраке за зелёной занавеской. Спать — нужно спать, или хотя бы попытаться. Пытаться. Напряжение затопило голову, спаяло челюстные мышцы — намертво. Проскрежетав зубами, он почти с наслаждением почувствовал, как тугая боль, переползает стальной многоножкой по скулам выше, ввинчиваясь в виски. «Субординация». «Су-БОР-динация». «Су-Бор-Ди-На-Ци-Я». Разрывая слово на слоги — до тех пор пока оно не превратится в кучку ситцевых клочков. Субординация с малолеткой капитаном — немыслимо! Сопляк желторотый — ни опыта, ни смётки — ничерта — чтобы заслужить уважение, право приказывать такому офицеру как Теннштедт! Первый вахтенный обязан исполнять приказы, и, видит Бог, Теннштедт способен исполнять их с завидной аккуратностью — совершенно чётко. Но чего ради? Что в этом рейде устроил Хоффманн? Позорно отменённая атака, бесконечные манёвры под тиканье секундомера. Результаты? Видимость, пыль — всё на что он способен. Имитация! Буква — ни тени духа! К тому же Теннштедт как-то слышал, будто кок говорил, что они похожи. Похожи! «Теннштедт и Хоффманн? Ха, да эти двое прям идеальная пара — как ведро и задница!» — раскатился невежа к вящей радости собеседника. Пришлось на некоторое время укрыться за переборкой, прежде чем протискиваться вперёд мимо мерзавцев. Не хватало ещё чтобы сплетники заметили на его, и так вечно напряжённом, лице гримасу ярости. Ничего общего нет у него с этим выскочкой, самодовольной бестолочью, сиятельным принцем, благостным отпрыском старинной фамилии! Единственное, к сожалению очевидное, оба они были высокими и худыми. Хоффманну так же приходилось осторожно нагибаться, протискиваясь в двери, под низко пролегающими трубами, чтобы не впечататься лбом в какую-нибудь некстати торчащую железяку. Да, они могли бы встретиться взглядом на одном уровне. Могли бы. Но ошибка, единственная ошибка. В первый вечер, когда Хоффманн пригласил его выпить... *** Он не часто сдавался этому воспоминанию, такому же назойливо свербящему, как боль от стиснутых зубов. Но временами, когда первитин и недостаток сна раскаляли мозг до состояния эктоплазмы, и свободное от вахты время превращалось в безмолвное падение в бездну вместо отдыха. Вот тогда… Как сейчас. Воспоминание целиком прокатывалось перед внутренним взором, будто киноплёнка без звука — снова — снова — по кругу. Вот рука Хоффманна указывает на кресло, губы движутся, прорисовывая слова: «Садитесь, Теннштедт.» На самом деле он пил не охотно, не был весельчаком, в духе легкомысленных типов, что радостно виснут у друзей на шее при всяком удобном случае. Скорее из тех, что немедленно встанут, если их командиру вдруг придёт в голову блажь присесть к ним на подлокотник кресла и спросить доверительно: «У вас какие-то проблемы?» Вот только Теннштедт не встал. Пепелище личных границ, недопустимая близость — интересно, какое выражение увидел на его лице Хоффманн в тот момент? Легкомысленный Хоффманн. Теннштедт видел губы, они двигались, рассыпая новые вопросы, замирали в ожидании ответов. В своих фантазиях он всегда легко обходил все назойливые как-когда-почему. И вдруг внезапная смена сцены. Он видит Хоффманна голым. Не важно, где они. На корабле вероятно. Без команды. Грохот дизелей. Оглушительный шум делает невозможными попытки объясниться. Но Хоффманн хочет ясности. В памяти проступает мягкий образ: кокетливая родинка на щеке, красивые руки — белые, с длинными пальцами, обезоруживающая улыбка. Теннштедт закрыл глаза, преодолевая головокружение и лёгкую тошноту — недостаток сна, таблетки — сунул руку в расстёгнутую ширинку. Ничего криминального. Он думал о каплее, сидящем на кресле — бокал коньяка в руке — о другом, не том, что спал в двух метрах — поблизости, за такой же зелёной занавеской. О другом, не о том, который предпочёл осудить его, даже не узнав толком. О другом каплее, который оценил работу Теннштедта по достоинству, не пытался унизить, поставить на место. Каплей из его фантазий стыдливо прятал светло-зелёный взгляд в тени густых ресниц, вздыхал и постанывал так, словно ещё никто и никогда не доставлял ему столько удовольствия. Высокие скулы каплея из его фантазий слегка порозовели, когда тот услышал провокационный вопрос — со сколькими моряками он уже переспал. Однако смущённый каплей ответил легко, глядя прямо в глаза: «Наверное с дюжиной, первый вахтенный.» И это прозвучало, как правда. И ещё, каплей мог бы не упоминать, что ночь перед отплытием провёл в баре, на плюшевом диване, отдаваясь всем подряд от простого матроса, до корветтенкапитана. Сам Теннштедт трахался только со шлюхами. Но это было совсем не то. Он представил Хоффманна на четвереньках — терпкий, страстный взгляд, тёмное дыхание, а перед ним огромный матрос — троллеподобный верзила со смешной татуировкой — достаёт кумачовый елдак, тычет Хоффманну в лицо, а тот, облизнув вишнёвые губы, трётся о жаждущий стояк щекой — дразнит, легонько облизывает, высовывая гибкий язык — самым кончиком — перламутровая ниточка слюны сладко сползает по острому подбородку... В то время как второй матрос, самозабвенно запрокинув голову, размашисто берёт его сзади. Хоффманн выгибает спину точно гладкая, блестящая кошка, вздрагивает от наслаждения — извращенец. И это не первый раз, когда он кончает, подгоняемый торопливыми ласками чужой мозолистой руки. Фантазия подкидывала всё новые картинки, одна бесстыднее другой, так что похоть окатила Теннштедта с головой. Он задвигал рукой быстрее и кончил, не издав ни звука, представляя, как потный от страсти Хоффманн, подхватив под колени тонкие ноги, широко разводит их, отдаваясь без тени смущения, вскрикивая при каждом особенно глубоком толчке. Теннштедт вытер руку о подштанники, наконец расслабившийся, он лежал и глядел в темноту. Головная боль исчезла. Но вдруг откровенная непотребность фантазий обнажила его собственную извращённую натуру, он будто предстал совершенно голым перед своим внутренним судьёй — огневая волна стыда раскатилась по телу напалмом, по каждой жилке, сердце строчило в грудь вражеским пулемётом. *** В офицерской столовой пили поздний кофе и ели мешанину почему-то называемую яичницей. Каждому офицеру к ужину полагался свежий лимон. Хоффманн смешно скривился, опустошив свой стакан с лимонным соком — нелепый мальчишка. Теннштедт снова стиснул до хруста зубы, пристально разглядывая своего командира, окончательно выметая из памяти пошлые картинки бессонных часов между вахтами. Не страшно, если Хоффманн вдруг прочитает в его взгляде стерильное, ионизированное презрение, только не приторно-сладкую, затхлую, осклизлую похоть. Проспав всего пару часов, Теннштедт будто парил где-то бесконечно далеко от реальности. Хоффманн встал, собираясь протиснуться обратно в центральный отсек. Теннштедту пришлось отвести плечо, старательно избегая физического контакта, практически неизбежного в консервной тесноте подводной лодки. Капитан на мгновение остановился, глянул сверху вниз: «Могу я переговорить с вами Теннштедт?» «Разумеется, герр каплей», — Теннштедт подорвался с места слишком решительно. Эренберг коротко глянул на него и безучастный вновь сосредоточился на лимонном соке с сахаром — сахар не спешил растворяться в холодной жидкости. Все офицеры давным давно приметили, что каплей и первый вахтенный смотрят друг на друга, будто сквозь перископ на вражеский танкер. Они прошли в капитанскую каюту. За закрытой дверью капитан жестом показал, что говорить следует тихо. Получив кивок в ответ, тут же спросил без церемоний: «У вас какие-то проблемы?» Теннштедт вскинул подбородок: «Что вы имеете в виду?» Театр абсурда какой-то — слово в слово! Цирк! К чему повторяться? «Вы очень бледны, приятель», — испробовав фамильярный тон, Хоффманн тут же осознал, что звучит крайне фальшиво. Но не отступил, хотя на фоне растущей между ними враждебности, любое проявление заботы выглядело более чем странно. «Всё в совершеннейшем порядке, герр каплей!» — последовал ответ. Какого дьявола? Что вообще происходит, и к чему эти реверансы на цыпочках? Тут же вспомнился давний бесцеремонный разговор о неприемлемости посещения борделей и чересчур переоценённых традициях. Оскорбительное пренебрежение. Что всё это в конце концов значит? Да, что угодно! Они были одни, если уединение вообще хоть как-то возможно в подводной лодке. Теннштедт ещё ни разу не являлся с рапортом прямо в капитанскую каюту. И теперь никак не мог найти верный тон... Что бы всё это могло значить, как было бы хорошо понять… Соломинка смысла в стогу несуразных фраз… Хотя бы соломинка! Тем временем Хоффманн снова разрывал личные границы, будто своенравный шторм ветхие сети, положил ладонь ему на плечо, практически дышал в лицо. Он что совсем лишился рассудка? Если б знать о его намерениях наверняка, как реагировать в такой ситуации? Не выдумывая лишнего, игнорируя скользкие слухи, мол, капитан-то у нас из этих. Ну да, служебное положение защищает. Однако лишь до некоторой степени, и уж не при такой внешности как у Хоффманна — снежная фиалка с тонкими пальчиками и томным взглядом. Стоило сплетне промелькнуть лишь раз меж людей, как все с готовностью приняли её за чистую правду. Бровки домиком, губки бантиком… о Господи, мятная карамелька! «Хорошо. Мне хочется полагаться на вас, Теннштедт. В конце концов вы мой первый вахтенный офицер.» Теннштедт ответил осыпающимся голосом: «Вы можете на меня положиться.» Внутри нарастала девятым валом паника. Отвлечься, как-нибудь отвлечься! Тогда давно в Ля-Рошели, о чём они ещё говорили, о не важном, что-то про отца Хоффманна и его заслуги. Было ли это? ...Тот, кто способен скрываться в тени ветра, может позволить себе многое. *** Ведро и задница. Может Хоффманн приметил в нём сходные пороки? Вечерами народ любил потрепаться о всяких непристойностях, кто-то мог отпускать жареные шуточки про любителей подолбиться в зад. Рассказывать про французских батраков, готовых на что угодно ради привилегий — точно дикари не ведающие стыда. Он никогда не участвовал в таких разговорах. Но разговоры случались. И спрашивается, с чего бы кому-то интересоваться подобным. Хоффманн вернулся к рабочему столу, а Теннштедт на вахту. Его вдруг подбросило на острый гребень осознания. Эта мысль не раз подбиралась к нему на мостике, когда свежий морской ветер на время сдувал пену мелочных тревог и тягостных опасений. Возвращаясь через офицерскую столовую, он точно знал, почему ненавидит Хоффманна до мелкой дрожи под ложечкой — место на плече, где его касалась рука капитана, горело, словно после перцового компресса. Внутри всё сжималось и вздрагивало, но это вовсе не было чувством брезгливости, скорее походило на состояние эйфории, которую никак не удавалось унять. Ему хотелось рассмеяться в голос, или наоборот — свернуться калачиком на койке. А лучше прыгнуть в Атлантику к чертям собачьим. Он просто напросто насмерть втрескался в этого колючего, долговязого парня с лицом гимназиста и постылым характером. Проклятье! Он делал всё возможное, чтобы противостоять греховному чувству. Пытался выставить Хоффманна трусом, дураком, заклеймил извращенцем, что вовсе не мешало душным, оранжерейным фантазиям превращать его самого в похотливое животное. Скорее уж наоборот. Теннштедт сконцентрировался на подотчётном ему секторе так, будто прямо сейчас от этого зависели их жизни, и только он один мог предотвратить атаку Томми. Но мысли о Хоффманне были непобедимее любых врагов — подобные океану. Можно бы снова закинуться первитином, но идея так себе: во-первых, от увеличения дозы нервы расстраивались вовсе и звенели под кожей, будто перетянутые струны, а во-вторых, запас мог закончиться раньше рейда, что было бы очень не кстати.