Parachutes

— Знаешь, кровать звучит лучше, чем торчать в комнате отдыха посреди ночи.       Тёплый голос Сезара Куэваса, доктора медицинских наук, его заместителя и того, кто полчаса назад освободил его от 24-часовой смены в качестве руководителя отделения неотложной помощи, отвлекает Кастиэля Новака от глубокого поединка взглядов, который он вёл с чашкой кофе перед собой. Он закатывает глаза и, наконец, поднимает взгляд на своего друга, на его лице появляется усталая улыбка. Он всё ещё одет в свою медицинскую форму, его стетоскоп болтается на шее, несмотря на то, что некоторое время назад он уже закончил работу. — Выглядишь дерьмово, — говорит Сезар, отворачиваясь, чтобы налить себе чашку кофе. — Спасибо, — хмыкает Кас, отпивая из своей. — Хочешь, я сделаю обход с тобой, прежде чем уйду? — Нет, — Сезар поворачивается, чтобы снова посмотреть на него. — Я был серьёзен, когда говорил, что ты выглядишь ужасно. Тебе нужно пойти домой и хорошенько выспаться. По крайней мере, 8 часов.       Кас зевает. — Хватит меня опекать. — С сожалением сообщаю тебе, что это невозможно, — улыбается ему Сезар.       Кас не может не чувствовать тепло внутри, несмотря на то, что Сезар изо всех сил старается вести себя с ним так, будто он безрассудный ребёнок. Последние несколько месяцев были тяжёлыми, возможно, одними из самых тяжёлых, через которые пришлось пройти Касу, но он знает, что всегда может рассчитывать на таких друзей, как Сезар, которые поддержат его. — Проверь, пожалуйста, миссис Чандлерс в травматологическом отделении первого уровня, когда будешь там. У неё было головокружение, Алисия наблюдала за ней, — говорит Кас, вставая и надевая пальто прямо поверх своей формы.       Не похоже, что ему нужно переодеваться в обычную одежду, чтобы пройти те 10 минут, которые требуются ему, чтобы дойти от больницы до дома. Особенно если учесть, что никто его больше не ждёт, а дом будет холодным и пустым, когда он вернётся.       Кас старается не думать об этом слишком много. — Будет сделано, — кивает Сезар, следя за движениями Кастиэля, который прислоняется спиной к стойке, прихлёбывая кофе из своей чашки. — Давай. Уходи отсюда. — Я ухожу, ухожу, — фыркает Кас, останавливаясь перед ним и сжимая кулак. Сезар ударяет об него своим, на его лице появляется ухмылка. — Спокойной ночи. Веди себя хорошо, пока меня нет. — Всегда веду себя хорошо! — отвечает Сезар, когда Кас наконец выходит из комнаты.       По пути он подмигивает Алисии и улыбается, когда она подмигивает ему в ответ. Она работает здесь уже два года и стала хорошим дополнением к их маленькой команде. Доктора Дэвиса не видно, когда Кастиэль выходит из отделения неотложной помощи, но он подозревает, что новое пополнение команды всё ещё находится с последним пациентом, который поступил с жалобами на боли в животе. Впрочем, он не особо расстроен тем, что не успел попрощаться — Мик работает здесь всего два месяца, но он заглядывается на него с тех пор, как переступил порог отделения, и, несмотря на то, что последние полгода Кас практически не замужем, он не спешит заводить отношения с кем-либо в ближайшее время.       Мик Дэвис, новый очаровательный врач, в любых других обстоятельствах был бы как раз в его вкусе — он довольно симпатичный, его короткие светло-каштановые волосы сочетаются с постоянной пятичасовой щетиной, ирландским акцентом и зелёными глазами. Весёлый, остроумный, всегда имеет в запасе ответную колкость.       Единственная проблема лишь в том, что все его внешние данные слишком напоминают того, кто является причиной недавно разбитого сердца Кастиэля.       Он внутренне морщится, когда неизбежная мысль о другом зеленоглазом, вечно взъерошенном мужчине затапливает его разум, и пытается вытеснить эту мысль из головы, выходя на улицу в промозглую ночь пятницы. Как и ожидалось, холодно, но это не выходит за рамки нормы для Южной Дакоты в феврале, и, честно говоря, это приносит некоторую пользу сознанию Кастиэля — опустошённому от усталости, которая приходит после 24-часовой смены.       Когда он начинает идти в направлении дома, он мимолётно думает о том, что к тому времени, когда он заснёт, может пойти снег — свет луны падает определённым образом, и его мысли блуждают, Кастиэль задаётся вопросом, есть ли у него лопата, которой они чистили подъездную дорожку в последний раз, когда шёл снег, и в конце концов, возвращаются к Дину. К тому, как Дин всегда любил, когда начинал идти снег, потому что это означало, что он мог вернутся с работы пораньше и уютно устроиться с ним перед телевизором.       Сегодня, когда Кас придёт домой, всё, что он найдёт, — это холодный дом, пустой диван и гостиную, которая напомнит о всех разочарованиях, которыми обернулась его жизнь.       Он надевает наушники — несмотря на то, что путь от больницы до дома № 72 по Черри-лейн занимает всего 10 минут, Кас не может никуда пойти без музыки в ушах — и переводит взгляд с неба, на которое он смотрел, пытаясь понять, пойдёт ли снег до или после его возвращения домой, на пустую улицу перед ним. Он включает случайный плейлист, улыбается, когда понимает, что это плейлист Бальтазара, его лучшего друга и адвоката, составленный для него (Ты скоро станешь разведённым, тебе нужен плейлист «свежеразведённых», — воскликнул он с этим своим британским акцентом, когда добавлял его в телефон Каса), и слушает песню Rise Against, которая начинается.       К сожалению, слова песни слишком подходят к душевному состоянию Каса, и он погружается в музыку, пока идёт.

Как на иголках мы ждём осени, Мы считаем дни, делая засечки на стенах, Готовые тут же сорваться с места по чьему-то поручению. Я больше не узнаю место, которое называю домом. Я больше не узнаю лицо, которое было моим. Где-то на этой юдоли я утратил самообладание.

      Вопреки себе, Кас горько ухмыляется, глядя на пустую улицу перед собой. Если бы кто-нибудь сказал ему всего несколько месяцев назад, что именно так он закончит свою жизнь в 34 года… Он не уверен, что поверил бы в это. Расскажите ему о потере контроля.       В его ушах продолжает петь Тим Макилрот, не обращая внимания на внутреннее смятение Кастиэля.

Мы отступили. Мы слишком долго принимали ответ «нет», Мы чувствовали, как эти стены смыкаются вокруг. Я больше не хочу здесь быть, Я больше не хочу здесь быть. Я понимаю, здесь больше нет того, ради чего стоило оставаться, Я выдержал испытание твоим раем.

      Первая снежинка, которую видит Кас, падает на рукав его пальто, и он невольно улыбается. Он поднимает голову, чтобы посмотреть на небо — время приближается к четырём утра, но оно чистое, почти серого цвета, который сочетается со снегом — и позволяет музыке окутать его.

Знаешь, по-моему, я больше не могу бороться, Я слушаю, хотя одна нога уже за порогом, Что-то должно умереть, чтобы переродиться, Я больше не хочу здесь быть.

      Кас ещё не зашёл настолько далеко, чтобы сказать, что он больше не хочет быть здесь — больше всего он любит свою работу и своих коллег; и это, прямо здесь — снег, начинающий падать, когда он возвращается домой — это приятное напоминание о том, что жизнь всё ещё стоит того, чтобы прожить её.       Но иногда она кажется скучной. Когда он тянется к другой стороне кровати, ставшей холодной за последние шесть месяцев, или когда бросает взгляд на обручальное кольцо, которое он до сих пор не нашёл в себе смелости снять с пальца, несмотря на то, что его брак превратился в руины.       Позже он, вероятно, обвинит в этом снег или только что закончившуюся 24-часовую смену. Он будет винить в этом свою рассеянность из-за усталости, или невнимательность из-за того, что музыка в его ушах была слишком громкой.       Правда в том, что когда он пересекает дорогу, чтобы перейти на другую улицу, и забывает проверить, едут ли машины в обе стороны, Кастиэль думает о Дине. Он мечтает, чтобы всё было по-другому, он всё ещё скучает по нему рядом с собой каждую ночь, когда ложится в свою холодную постель. Он до сих пор не понимает, как всё пошло настолько плохо, что он уже полгода не слышал его голоса.       Когда красный пикап Субару, которого он не заметил, резко тормозит, пытаясь избежать столкновения, последнее, что видит Кас, прежде чем тот врезается в него и отправляет в полёт, — это глаза Дина.       Вокруг него мир превращается в пепел. Но его разум имеет только один цвет.       Зелёный и яркий.

//--//

      Матрас скрипит под весом Дина, когда он ворочается в своей слишком маленькой кровати, кажется, уже в сотый раз за последний час. Вздох вырывается из его рта, когда он ложится на спину, устремив глаза в потолок в попытке сохранить самообладание.       «Это ад», — решает он, складывая руки на груди, отчаянно желая, чтобы сон наконец-то овладел им на следующие три часа. Дин никогда не был большим любителем поспать, но последние шесть месяцев стали, пожалуй, самыми худшими в плане нарушения режима сна. Уже почти четыре утра, Дину нужно вставать в 7:30, чтобы быть в гараже в 8, и он уже проклинает все высшие силы, что до сих пор не может сомкнуть глаз.       Он вспоминает о своём любимом матрасе с эффектом памяти, оставленном в доме на другом конце города, которым Кас, без сомнения, наслаждается с тех пор, как полгода назад попросил Дина уйти из их дома. Он пытается не поморщиться при мысли о своём будущем бывшем муже и, к сожалению, терпит неудачу, боль исходит из огромной трещины в сердце и пронизывает всю его нервную систему.       Он думал, что со временем станет легче. В конце концов, это то, что все говорят, когда расстаёшься с кем-то: «В море ещё много рыбы, Дин, в конце концов ты найдёшь того самого». Что никто не упомянул, так это то, как мучительно было пытаться снова встать на ноги, когда ты думал, что это должно было стать для тебя «тем самым».       Дин по-прежнему каждый день старается изо всех сил, но его усилия не могут сравниться с тем, как сильно он скучает по Касу каждую ночь, когда ложится спать, и каждое утро, когда просыпается. Он скучает по теплу Каса рядом с ним, когда он пытается заснуть, по ворчливости Каса по утрам перед первой чашкой кофе, чёрт возьми, он даже скучает по вспышкам гнева Каса, обнаружившего рабочую одежду Дина на полу, а не в корзине для белья.       Он невольно улыбается, глаза по-прежнему прикованы к потолку. Он знает, что всё потеряно, что у них не было никакого взаимодействия с тех пор, как Кас вручил ему бумагу о разводе почти полгода назад, но в этот конкретный момент он готов пойти на многое, чтобы снова услышать Каса, хотя бы один раз.       Как по команде, именно в этот момент начинает жужжать телефон, лежащий на крошечной шаткой прикроватной тумбочке, экраном к дереву, чтобы не разбудить Дина в случае, если его разум наконец-то отпустит его в сон.       Дин протягивает руку, подавляя зевок, и отвечает, не проверяя номер звонящего, потому что так уж он устроен. Кроме того, в мире есть только один человек, который позвонил бы ему в 4:02 утра, так что нет особого смысла возиться с этим. — Я знаю, Бенджамин, ты скучаешь по мне, но ты мог бы подождать хотя бы до 8 утра, — говорит Дин, не пытаясь скрыть, насколько он измотан. — И с чашкой кофе в офисе, не меньше.       Он ожидает, что Бенни, его лучший друг и деловой партнёр, ответит своим обычным смехом или усталым брюзжанием. Но чего он не ожидает, так это услышать в трубке женский голос. — Мистер Винчестер? Это больница общего профиля Су-Фолс.       Кровь Дина, как и улыбка на его губах, мгновенно застывает, и он садится в постели, простыни сбиваются вокруг его бёдер, пока он пытается сформировать хотя бы одно связное предложение, которое не звучало бы как «Что, блять, происходит?». Однако женщина на другом конце линии опережает его. — Извините, что разбудила вас, я знаю, что ещё рано, но вы указаны как единственное контактное лицо при чрезвычайных ситуациях в карте Кастиэля Новака, — продолжает она. — Винчестера, — лепечет он. — Винчестер-Новак, — не может не поправить он, хотя знает, что это бессмысленно. — Винчестер-Новак, — быстро поправляет она. — Принято к сведению.       Кас.       Дин почти чувствует, как его собственное сердце рушится в груди, боль и страх настолько сильны, что ему требуются все его жизненные силы, чтобы наконец спросить то, что вертелось у него на языке с первой чёртовой секунды. — Что случилось? С ним всё в порядке?       Его сознание автоматически возвращается в прошлое, в те далёкие времена, когда они назначили друг друга контактами для экстренных случаев ещё до того, как поженились. Как Кас смеялся над словами Дина «Я пойду куда угодно, чтобы спасти тебя», и он с горечью думает, что даже если со стороны Каса всё вроде бы изменилось, с его стороны, к сожалению, всё по-старому. — Он попал в аварию, мистер Винчестер, — отвечает женщина, не обращая внимания на внутреннее смятение Дина и надвигающийся срыв. — Он шёл домой после смены и попал под машину, когда переходил улицу.       Нет, нет, нет, нет.       На секунду Дин возвращается в часовню в Вегасе, где они поженились 12 лет назад, и слышит слова «В болезни и здравии» ещё громче, чем тогда. Он вспоминает, как Кас надевал свой тёмно-синий костюм, как его глаза блестели от непролитых слёз на протяжении всей крошечной церемонии, на которой они были только вдвоём, и думает, что может не выдержать, если то, что произошло сегодня, означает, что он больше никогда не увидит эти глаза.       Ты не можешь просто оставить меня здесь. — Он в очень плохом состоянии, его уже везут в операционную, — продолжает женщина по телефону, не подозревая о состоянии Дина. — Мне не разрешено говорить больше, но меня попросили позвонить вам и попросить приехать как можно скорее, сэр.       Дин не дурак, он знает достаточно о больничном протоколе, чтобы понять, что дело плохо. Это тот вид плохого, на который наложили бы дурацкую эмоциональную музыку, если бы это был эпизод «Доктора Секси», тот, где ты задыхаешься, потому что персонажи так явно в жопе.       Однако это реальная, довольно хреновая жизнь Дина, и он уже натягивает джинсы и ботинки, всё ещё разговаривая по телефону с сотрудницей больницы. — Я уже еду, — вздыхает Дин, прежде чем повесить трубку, и ему абсолютно не нравится, как слабо и напряжённо звучит его голос.       «Сейчас не время плакать, психовать или терять самообладание», — думает он, спускаясь по лестнице и беря ключи от Детки с крючка для ключей в коридоре. Он даже не останавливается, чтобы написать записку Бобби и Эллен, чтобы они знали, куда он убежал, решив, что просто напишет им из больницы, и только в последнюю секунду перед выходом из дома вспоминает, что нужно взять куртку с вешалки, мысленно поздравляя себя с тем, что на улице холодно.       Он действует на автопилоте, как только садится за руль, его разум не в состоянии понять, что именно происходит, поскольку он проходит через петлю «Кас, Кас, Кас» внутри. Его решимость грозит рухнуть, ускользает от него, и он внезапно думает об их последнем разговоре на крыльце их дома, перед тем как Дин ушёл навсегда. — Ты поверил мне, когда я сказал, что люблю тебя? — спросил Дин напряжённым голосом, пытаясь понять, где же всё пошло не так, что Кас вручил ему документ о расторжении брака всего час назад. — Да, — кивнул Кас после долгого молчания, отказываясь поднять взгляд на Дина. — Хорошо. Вот что важно. Надеюсь, ты возьмёшь это с собой, куда бы ты ни отправился в следующий раз, — Дин слабо, горько рассмеялся, после чего отнёс чемодан и сумку в машину и уехал, как велел ему Кас.       Давление за глазами усиливается при воспоминании, и взгляд на секунду затуманивается, прежде чем Дин качает головой, не желая терять сознание за рулем — одного из них на больничной койке уже достаточно.       Поездка занимает едва ли 10 минут, но Дин всё равно удивляется, когда вдруг понимает, что находится на больничной парковке. Поскольку Кас прошёл здесь всю свою ординатуру, он достаточно хорошо знаком с этим местом, чтобы не думать о том, куда идти, как только он выходит из машины: он бежит прямо к отделению скорой помощи и уже собирается спросить дежурного за стойкой, что, чёрт возьми, случилось с его мужем, когда замечает несколько знакомых лиц и оборачивается. — Дин? — удивлённый голос Алисии первым прорезается сквозь туман в сознании Дина. — Что ты здесь делаешь?       Дин входит в комнату отдыха, где Алисия сидит с чашкой кофе и выглядит немного хуже, чем обычно. — Мне позвонили из приёмной. Что случилось с Касом?       При этих словах лицо Алисии искажается в нечто более холодное, чем хорошо знакомый ему взгляд, на котором она остановилась сначала. — Почему они вообще… — Я попросил их позвонить ему, — ровный голос с тёплым акцентом прерывает то, что начало превращаться в довольно неудобный разговор, и в комнату входит Сезар, за ним по пятам идёт другой врач, которого Дин никогда не видел. — Рад тебя видеть, Дин.       Он похлопывает Дина по спине, но Дин почти не реагирует, его глаза всё ещё смотрят на Алисию, когда она поднимается со своего места. — Они буквально разводятся, — объявляет она, и хотя комната небольшая и в ней всего четыре человека, эти слова резонируют в закоулках сознания Дина, бередят раны, которые едва начали рубцеваться. — Он всё ещё контактное лицо Каса на случай возникновения чрезвычайной ситуации, — спокойно объявляет Сезар, как будто в этом нет ничего особенного — а это не так. И не должно быть, на самом деле. — Кас не хочет его видеть, — почти рычит Алисия, как будто она не была одним из самых близких друзей Дина до того, как всё это произошло. Как будто она знает, что произошло между ними, лучше, чем знает сам Дин… чёрт, может, и знает.       Он вытряхивает себя из оцепенения только для того, чтобы ответить: — Вы все можете перестать говорить обо мне, как будто меня здесь нет? Что, блять, случилось с Касом?       Это, по крайней мере, кажется, помогает. Алисия выглядит озадаченной, но ничего не говорит, только возвращается к своему кофе, когда сильные руки Сезара разворачивают Дина, чтобы он посмотрел на него. — Эй. Посмотри на меня, — просит Сезар, наклоняясь, чтобы поймать его взгляд. — С ним всё будет в порядке. — Ты бы не стал просить позвонить мне посреди ночи, если бы с ним всё было в порядке, Сезар.       Сезар вздыхает и тянет Дина за собой, выходя из комнаты. Позади них Дин нечётко слышит разговор другого врача с Алисией, но не может проследить за его сутью. Он может сосредоточиться только на том, что находится перед ним, на голосе по телефону, который сказал ему: «С Кастиэлем произошёл несчастный случай, приезжайте как можно скорее». — Где он? — спрашивает он ровным голосом, стараясь сдержать эмоции. — Он в операционной, — объясняет Сезар, как будто это не заставляет мозг Дина остановиться. — Они отправили его в операционную, как только он появился здесь. Ты прав, Дин, это… это очень плохо. — Какого хрена ты не начал с этого? — Дин огрызается, раздражаясь.       Почему никто не говорит ему, что происходит? — Ладно, садись, — приказывает Сезар, и только тогда Дин понимает, что он привёл его в отделение неотложной помощи. — Мне нужно, чтобы ты успокоился. — Ради всего святого, Сезар, — рычит Дин. — Мне не нужно, чтобы обо мне заботились. Просто, блять, скажи мне, что случилось с моим мужем.       Просто скажите мне, что с ним всё в порядке. Кто-нибудь, скажите мне, что с ним всё будет хорошо. — А мне нужно, чтобы ты успокоился, пока не потерял сознание, потому что последние 5 минут у тебя была гипервентиляция, и я не хочу, чтобы мне пришлось поднимать твоё нелепое тело с пола.       Хорошо. Точно. В этом есть смысл. Хорошо. — Да пошёл ты, ты нелепый, — говорит Дин, но он знает, что его друг прав. Только тогда он замечает, что его конечности покалывает, а лёгкие словно дышат огнём. — Вдох, — начинает Сезар, имитируя дыхание. — Выдох, — продолжает он, выдыхая.       Дин закрывает глаза. Старается не обращать внимания на то, как горит его сердце, пока он выполняет команды Сезара.       Когда он снова открывает глаза, дыхание возвращается в почти нормальное состояние, Сезар смотрит на него, кажется, целую минуту. — Он переходил улицу, чтобы повернуть на Черри-лейн, и пикап, ехавший в другую сторону, не заметил его. Он столкнулся с ним почти на полной скорости.       Сердце Дина, кажется, падает. — Как… Что… Черри-лейн? Это всего в двух минутах от д… его дома.       Он прикусывает нижнюю губу, едва не произнося это слово… Дом. То, как тепло это звучит на его языке, кажется слишком неправильным для места, которое стало холодным и далёким от него. Теперь это всего лишь нечто, наполненное сожалениями и пустыми обещаниями.       Просто здание. — Я знаю. Он только закончил свою смену, побродил полчаса, собирался домой. Я сказал ему, что он должен поспать свои 8 часов. — Как будто он когда-нибудь сможет, — невольно хмыкает Дин.       Кас никогда не был большим любителем поспать, но его хаотичный график сна дал о себе знать, как только он поступил в ординатуру. Сейчас, если ему удавалось выкроить хотя бы четыре часа, он считал себя молодцом. «Но, — полагает Дин, — возможно, за последние полгода всё изменилось. Кто он такой, чтобы притворяться, что по-прежнему знает о Касе всё?» — Я знаю, — кивает Сезар, не поднимая на него глаз.       Дину не нравится, когда он не смотрит на него. — Он не… Он не справляется, Дин. — Я тоже не купаюсь в блёстках и бабочках, Сезар, — выпаливает Дин в ответ, удивляясь своей горечи, мгновенно прикусив язык. — Просто… Насколько серьёзно он ранен?       Кто-нибудь скажет ему, как дела у его мужа?       Сезар вздыхает. Снова избегает взгляда Дина. — У него травма брюшной полости, которая вызывает внутреннее кровотечение, поэтому его срочно отправили на операцию, как только он миновал ворота. С тех пор они также выяснили, что у него сломано несколько рёбер, а одно пробило левое лёгкое.       Дин практически чувствует, как пол разверзается под ним, звуки крови, хлынувшей в его уши, почти заглушают слова Сезара.       Почти. — У него, очевидно, чертовски сильное сотрясение мозга, которое нам нужно будет отслеживать в течение следующих нескольких недель на предмет следов ЧМТ, если до этого дойдёт. Его левое запястье сломано, а правая коленная чашечка раздроблена от удара. Он… Он должен будет находиться здесь под наблюдением в течение нескольких недель, и ему придётся обратиться к психотерапевту, если он вообще выживет. — Это один из вариантов? — спрашивает Дин, его голос звучит надтреснуто, почти задушенно из-за слёз, которым он не хочет давать волю.       Сезар наконец смотрит на него, его большие карие глаза наполнены чем-то, что Дин может интерпретировать только как печаль. — Да, Дин. Нам придётся подождать и посмотреть. Молись о лучшем. — Я не особо-то молюсь, — ворчит Дин. — Может, и нет, но ему нужна любая помощь, которую он может получить, — говорит Сезар, вставая со своего места. — Ты можешь выпить кофе в комнате отдыха, но после этого тебе придётся остаться в приёмной. Я разберусь с Алисией и буду держать тебя в курсе, как только узнаю больше. Хорошо? — Хорошо. Эй?       Сезар останавливается на пороге и оглядывается на Дина, и Дин мимолётно думает, что он, должно быть, выглядит жалким, сидя на больничной койке посреди ночи, в ужасе от того, что его почти бывший муж может никогда не проснуться. — Да? — Спасибо.       Сезар улыбается ему в ответ. Стучит по дереву дверной рамы. — Рано. Не упоминай об этом.       С последней крошечной улыбкой Сезар удаляется за дверь, и вскоре Дин сидит один в пустой, продезинфицированной больничной палате.       Со вздохом он наконец-то опускает голову на руки и приступает к нелёгкой задаче ожидания, чтобы узнать, выживет ли человек, которого он любит больше всего на свете.       Никогда ещё он не чувствовал себя таким одиноким.

____________

Бенни Сегодня (04:52)

[Дин]: Кас в больнице [Дин]: Я всё ещё его контактное лицо при чрезвычайных ситуациях, поэтому они позвонили мне [Дин]: Он в критическом состоянии [Дин]: Я не хочу уходить до тех пор, пока не закончится операция. Вы с ребятами можете меня прикрыть? [Бенни]: Мы с тобой, брат [Бенни]: Кас крепкий засранец. Он справится [Дин]: Его всё ещё оперируют [Бенни]: Ты знаешь, что случилось? [Дин]: Он шёл домой со смены. Попал под машину перед поворотом на Черри-лейн [Бенни]: Дерьмо [Бенни]: Насколько всё плохо? [Дин]: Плохо. Сейчас они пытаются восстановить его продырявленное лёгкое

Бобби Сегодня (06:49)

[Бобби]: Получил твоё сообщение. Кас в порядке? [Дин]: Нет. Он всё ещё в операционной [Дин]: Состояние критическое [Бобби]: Тебе что-нибудь нужно? [Дин]: Нет, пока он не будет вне опасности [Бобби]: Он будет в порядке, сынок [Дин]: Сезар сказал, что он может не выжить [Дин]: Я не знаю, что буду делать, если это произойдёт [Бобби]: Нельзя так думать [Дин]: Как я не могу? Мы даже ни разу не поговорили

Тупицы Сегодня (04:56)

[Дин]: Я в больнице [Сэмми]: Что ты натворил? [Дин]: Почему ты вообще не спишь? [Дин]: Я ничего не сделал. Каса сбила машина. Я всё ещё его контактное лицо при чрезвычайных ситуациях, поэтому они позвонили мне [Сэмми]: И ты поехал? Ты помнишь, что он хочет развестись с твоей задницей. Верно? [Дин]: Ну, они не знают, выживет ли он вообще, чтобы развестись с моей задницей. Так что большое спасибо [ДжоАННА]: Блять [Чарли]: Мне очень жаль, Дин [ДжоАННА]: Насколько плохо? [Дин]: Он всё ещё в операционной. Сезар сказал мне, что у него сломаны рёбра и что одно из них проткнуло лёгкое, они пытаются его восстановить [Дин]: Прошло несколько часов. И никто, блять, мне ничего больше не говорит [ДжоАННА]: Хочешь, чтобы мы приехали? [Чарли]: Да, скажи только слово [Чарли]: (Это слово также может быть «кофе») [Дин]: Нет. Я просто подожду, пока что-нибудь будет известно [Сэмми]: Он выкарабкается [Дин]: Что, если у него не получится [ДжоАННА]: Дин, он сможет <3

____________

      Дин переписывается с Бенни около 7 утра, со свежей чашкой кофе из комнаты отдыха в руке, когда кто-то входит в комнату ожидания, которая в основном тиха с тех пор, как Дин усадил свою задницу в кресло два с половиной часа назад.       Ему даже не нужно поднимать голову, чтобы понять, что это Бальтазар — звук его итальянских туфель по дешёвому линолеуму, запах его дорогого одеколона и резкий вдох, который Дин слышит, как только тот замечает его, всего этого достаточно, чтобы понять, что человек, который только что вошёл к нему, — лучший друг его мужа, засранец из Британии.       И если этого почему-то могло оказаться недостаточно, то вопрос Бальтазара «Какого чёрта ты здесь делаешь?» с британским акцентом, как всегда самодовольным, вероятно, является достаточным подтверждением.       Дин наконец-то поднимает голову, чтобы посмотреть на одного из самых важных людей в жизни Кастиэля; его лучшего друга со школьных лет, который взял его к себе, когда гомофобные, не поддерживающие его родители выгнали его из дома в 16 лет, и который также является адвокатом Каса.       Не то чтобы Дин ожидал, что никогда больше не столкнётся с Бальтазаром, но, честно говоря, он слишком измотан и напуган, чтобы выдержать все те колкости, которые Бальт, несомненно, хочет бросить в его адрес. Поэтому он пожимает плечами, вместо того чтобы огрызнуться, как, вероятно, ожидает от него Бальтазар, и честно отвечает: — Я всё ещё экстренный контакт Каса. Они позвонили мне, когда привезли его сюда.       Это, кажется, застаёт Бальтазара врасплох, и он опускается на сиденье напротив Дина, вместо того, чтобы, несомненно, подготовить язвительный ответ. — Что случилось? — спрашивает он, закидывая ногу на ногу и выжидающе глядя на Дина.       Конечно, Бальтазар, возможно, на время отбросил язвительность, но это не значит, что он собирается облегчить Дину задачу.       Было время, когда они оба ладили друг с другом, как дом в огне, но это время ничего не значит в свете того, в каком положении они находятся последние шесть месяцев. И хотя решение о разводе в конечном итоге было принято Касом — чёрт, Бальт был тем, кто подготовил бумагу о разводе, которую Кас неожиданно вручил Дину однажды вечером после смены! — Бальтазар был, за неимением лучшего слова, полным и абсолютным мудаком по отношению к Дину с того проклятого вечера, который разрушил всю жизнь и сердце Дина и отправил его обратно в дом его приёмных родителей с метафорическим поджатым хвостом между метафорических ног. — Он только что закончил смену и возвращался домой. Его сбили, когда он переходил улицу на Черри-лейн.       Глаза Бальтазара расширяются — зеркальное отражение того, как Дин отреагировал на ту же информацию, когда Сезар рассказал ему об этом несколько часов назад. — Это… — Я знаю, это всего в двух минутах ходьбы от дома. Я не знаю, что случилось, — продолжает Дин, глядя вниз на свои ботинки. — Он в операционной. Сезар сказал, что у него внутреннее кровотечение и что сломанное ребро пробило лёгкое, помимо всего прочего. И он сказал, цитирую, «Всё плохо». Больше я ничего не знаю.       Он чувствует жар взгляда Бальтазара на своём лице, пока погружается в созерцание своего ботинка, явные следы времени на кончике коричневой кожи. Когда он, наконец, поднимает голову спустя, как ему кажется, почти 10 минут, Бальтазар всё ещё смотрит на него взглядом, который Дин не может определить. — Что? — спрашивает он, сбитый с толку. — Теперь ты можешь идти домой. Дальше я сам. — Что? Я никуда не пойду, — возмущённо огрызается Дин.       Бальтазар вздыхает, как это делает родитель рядом с непослушным ребёнком, и этого достаточно, чтобы поджечь и без того пылающие адреналином нервы Дина. — Я всё ещё его муж. Я всё ещё его семья, нравится тебе это или нет. Я не вернусь домой, пока не увижу его. — Как будто он захочет тебя видеть, — ехидничает Бальтазар, и Дин уже близок к тому, чтобы наброситься на него и сорвать его дурацкий дорогой серый галстук со столь же дурацкой строгой белой рубашки, когда входит человек, похожий на хирурга, с сеткой для волос на голове и картой в руках. — Вы родственники Кастиэля? — спрашивает он, голос мягкий.       Когда они оба кивают, их спор внезапно забывается и замораживается на потом, хирург продолжает: — Я доктор Бирнс, это я оперировал Каса, — говорит он, используя его прозвище с фамильярностью, которая говорит Дину, что его муж и хирург знают друг друга. — Его только что увезли из операционной. — Насколько всё плохо? — спрашивает Бальтазар, не обращая внимания на порыв Дина. — Это… не буду врать, это будет долгий путь к полному выздоровлению, но он жив. Когда его привезли, у него было внутреннее кровотечение, вызванное тем, что в него врезалась машина. Одно из его рёбер также треснуло и пробило лёгкое, которое нам удалось восстановить.       В этот момент позади хирурга появляется Сезар, и Дин смотрит на него, ища какую-нибудь подсказку. Но у Сезара непроницаемое выражение лица, и Дин лучше других знает, что это означает, что дело действительно серьёзное. — Доктор Куэвас, — кивает хирург на Сезара. — Я как раз говорил о состоянии Кастиэля. — Как он? — спрашивает Сезар своего коллегу-врача. — Ему повезло, — говорит доктор Бирнс, поворачиваясь назад, чтобы как следует рассмотреть Сезара. — Ему предстоит долгий путь к выздоровлению. Но он жив, и это главное. — Есть ли что-то ещё, о чём нужно позаботиться, кроме пробитого лёгкого и очевидного сотрясения мозга?       Доктор Бирнс вздыхает, оборачиваясь, чтобы посмотреть на Дина и Бальтазара. — В ближайшие дни ему придётся сделать ещё несколько операций. У него раздроблена ключица, сломана правая рука и, скорее всего, необратимое повреждение нерва. Кроме того, у него синяки и шрамы, сотрясение мозга, которое впоследствии может привести к ЧМТ, и раздробленная коленная чашечка.       Сезар качает головой, на его лице мрачное выражение. Дину кажется, что его сейчас вырвет, пока он осмысливает сказанное. — Честно говоря, судя по тому, что мне сказали парамедики, которые его привезли, ему очень повезло с исходом. — Повезло? У него всё тело сломано, — говорит Бальтазар, его голос потерял почти всю свою обычную язвительность. — Когда я смогу его увидеть? — сразу же спрашивает Дин, не обращая внимания на реакцию Бальтазара, его внимание направлено исключительно на хирурга перед ним.       Он видит Сезара прямо позади него, уголки его губ подёргиваются в подобии лёгкой улыбки. — Вы муж Каса, я так понимаю? — спрашивает доктор Бирнс, и Дин кивает. — Он в отделении интенсивной терапии, я провожу вас в его палату.       Бальтазар напрягается рядом с ним, и Дин знает, что он собирается что-то сказать, но доктор Бирнс, похоже, тоже это замечает. Он вмешивается прежде, чем Сезар успевает что-то сказать, и Дин знает, что это гораздо мягче, чем то, что могло бы вырваться из уст его друга. — Только одному из вас разрешено подняться наверх, и это строго ограничено для семьи. Если вы не брат или кузен Кастиэля, боюсь, что пока вам не разрешат увидеться с ним.       С этими словами доктор Бирнс выходит, а Дин и Сезар следуют за ним, оставляя явно выпотрошенного Бальтазара в приёмной. Дин пытается не задумываться о происходящем, когда они покидают отделение скорой помощи и поднимаются в реанимацию, но доктор Бирнс подхватывает разговор, как только они доходят до лифта. — Я не собираюсь врать вам, это просто чудо, что Кастиэль выбрался из этого живым. Он был в очень плохом состоянии, когда поступил сюда. — Он был в сознании? — спрашивает Сезар, нажимая на цифру нужного этажа, на котором находится отделение интенсивной терапии.       Сердце Дина замирает в горле. — Немного. Вы Дин, верно? — спрашивает доктор Бирнс, поворачиваясь к Дину, когда лифт начинает подниматься. — Он звал вас, когда мы положили его на стол, прямо перед тем, как начала действовать анестезия.       На какую-то секунду мозг Дина думает, что он ослышался. Что он ни за что на свете не расслышал правильно, и что доктор Бирнс действительно имел в виду не это. Зачем Касу звать его, спустя полгода после того, как он разбил ему сердце и оттолкнул его, разорвав всю их жизнь?       Он обменивается быстрым взглядом с Сезаром, который не выглядит так, как будто собирается как-то поддержать его, поэтому вместо него в разговор вступает Дин. — Что он сказал? — спрашивает он, голос дрожит. — Только твоё имя, «Дин». Он повторил его по крайней мере три раза, прежде чем отключиться. Я думаю, он мог искать тебя. Сюда, — показывает доктор, когда они выходят из лифта и входят в отделение интенсивной терапии.       Дин позволяет этому откровению закрепиться в его сознании, пока они быстро идут по коридору, прежде чем достигают нужной палаты. Внутри человек, которого он встретил 16 лет назад, подключён к слишком большому количеству проводов и трубок, чтобы его можно было назвать в хорошей форме. Рядом с собой Дин чувствует, как напрягся Сезар. — Кас… — Дин говорит едва слышным шёпотом, больше для себя, чем для кого-то другого.       Нет слов, чтобы объяснить, как Кастиэль выглядит сейчас — избитый, сломанный, такой маленький на своей слишком большой больничной койке и в белом больничном халате. Часть его лица покрыта порезами, левая надбровная дуга, похоже, тоже ушиблена, а с правой стороны у него внушительный синяк под глазом. Тихий регулярный писк кардиомонитора — единственное, что нарушает тишину палаты. Дин подходит к кровати и протягивает руку, чтобы медленно провести по волосам Каса, которые он до сих пор так любит. Он чувствует, как слеза сбегает по щеке, не находя в себе сил остановиться. Это просто слишком.       Кас чуть не умер, чёрт возьми. — Нам пришлось ввести его в медикаментозную кому, — говорит доктор Бирнс, его слова звучат мягко и отдалённо, несмотря на то, что он стоит рядом с Дином. — Скорее всего, он будет спать следующие несколько дней, это время необходимо его организму для восстановления и для того, чтобы он был в порядке, когда очнётся.       Дин не может ничего сделать. Не может пошевелиться. Не может остановить слёзы, которые текут и катятся по его щекам.       Этого не может быть. Этого не может быть. — Дин, — говорит Сезар, его голос тихий и успокаивающий, когда он кладёт руку на плечо Дина. — С ним всё будет в порядке. — К-как ты думаешь, Сезар, он выглядит нормально? Он в коме. Что будет, если он не очнётся? — Он очнётся, — говорит Сезар, сжимая плечо Дина, прежде чем отпустить его. — Он обязан. Он всё ещё должен попробовать дурацкое пиво, которое я приготовил.       Дин не может не рассмеяться, наконец, выйдя из своего состояния тихого оцепенения и посмотрев на Сезара. — Что… что дальше, когда он проснётся? — Дин отрывает взгляд от Сезара, чтобы посмотреть на Каса, а затем снова смотрит на доктора Бирнса, который, похоже, уже готов уйти. — Ему нужна ещё одна операция? — Нам нужно будет прооперировать его руку, вероятно, чтобы попытаться восстановить большую часть повреждённого нерва. Мы также посмотрим, что делать с его коленной чашечкой, но придётся подождать, пока он придёт в себя. Кроме этого, мы будем наблюдать, достаточно ли эффективна операция, через которую он только что прошёл, или нам потребуется оперировать его снова, — говорит он, глядя на Сезара, который кивает, как будто слышал это уже сотни раз. — После этого ему придётся пройти довольно тяжёлый период реабилитации, прежде чем он сможет даже подумать о возвращении на работу. — А что с его рёбрами и ключицей? Вы сказали нам, что они раздроблены, — спрашивает Дин, стараясь не позволить ужасающему количеству травм Каса подавить его. — Так и есть, — с улыбкой кивает хирург, явно пытаясь успокоить Дина. — Пока что кости, похоже, находятся в правильном положении для заживления, но всё может измениться в ближайшие дни. Мы будем внимательно следить за ситуацией. С рёбрами ничего не поделаешь, ему придётся просто пережить эту боль… Но судя по остальным повреждениям, я не думаю, что это будет проблемой. — Ладно, — говорит Дин, у которого слегка кружится голова. — Хорошо, я… — Присядь, Дин, — вклинивается Сезар. — Отдохни немного. Нам с Уайаттом нужно кое-что обсудить, но я скоро вернусь. Просто… Оставайся с ним. Хорошо? — Хорошо.       Сезар кивает ему, а затем внимательно следит за доктором Бирнсом, когда тот уходит, и внезапно Дин остаётся один в комнате.       Он опускается в кресло рядом с кроватью, на которой лежит Кас, и впервые осознаёт всю чудовищность ситуации.       Кас в коме. Кас чуть не умер, чёрт возьми.       Всхлип вырывается из его губ, когда он упирается лбом в край кровати, прямо рядом с рукой Каса — той, в вену которой вставлена капельница.       Как они вообще дошли до такой жизни?       Он позволяет своей руке следовать по пути от запястья Каса к его щеке и к его волосам, прежде чем его пальцы пробираются через беспорядок вороново-чёрных прядей, и он даёт волю эмоциям, которые пытался сдержать с тех пор, как ему позвонили.       На этот раз это ужасно. Это большие, горячие слёзы, катящиеся по его щекам, икота и всхлипы, звучащие так, будто это он ранен. Его желудок подрагивает внутри него, желчь поднимается к горлу, когда он проводит пальцем по лицу Каса, пока его рука не ложится на белую простыню рядом с ладонью Каса. Слегка опустив голову, он едва заметно целует его в лоб — его муж по-прежнему не реагирует на происходящее и спит — и закрывает глаза. — Я буду здесь, когда ты проснёшься. Я обещаю, Кас. Никуда не уйду.       Он откидывается на спинку стула и, бросив последний внимательный взгляд на мужчину в кровати, закрывает глаза и изо всех сил старается немного отдохнуть.       Позади него писк кардиомонитора медленно убаюкивает его, и Дин погружается в дремоту менее чем через пять минут, вцепившись в край белой больничной простыни.

//--//

      Проходит целый день, а Дин не двигается. Он соглашается пить и есть только тогда, когда в дверях появляется Сезар и буквально торгуется с ним — одна банка колы, пакет чипсов, сэндвич и 10 минут на улице, чтобы ответить на звонки, или он выгонит его.       Дин подчиняется просьбе Сезара только потому, что не может представить, что не будет рядом с Касом, пока тот проходит через это. Поэтому он раздражённо звонит Сэму, оставив слишком много сообщений, позволяет Эллен накричать на него за то, что он не держит её в курсе событий, и звонит Бенни, чтобы сказать ему, что он не сможет прийти на работу в ближайшие несколько дней.       Он возвращается в комнату менее чем через 10 минут.       Солнце начинает садится, день идёт к завершению, а Кас всё ещё спит, когда Дин впервые с момента своей слезливой вспышки накануне снова ломается. — Сезар сказал, что ты плохо себя чувствуешь, — говорит он, и его голос мягкий и низкий, но это единственное, что нарушает тишину комнаты, кроме звука кардиомонитора и дыхания Каса. — И я не знаю… я… я не знаю, имел ли он это в виду, но я… на минуту я подумал «Почему он не позвонил мне?». Всего на мгновение я забыл, что теперь мы не можем.       Он усмехается, горечь просачивается сквозь слова. Это всё ещё чертовски больно. А Кас спит, Дин не спал уже слишком много часов, и ему нужно выговориться, если он надеется посмотреть Касу в лицо, когда тот, наконец, проснётся. — Видишь ли, мой разум всё время тянется к тебе. Это как рефлекс, знаешь, когда любишь кого-то? — говорит он, поднимая взгляд от своих ботинок, чтобы посмотреть на Каса, посмотреть на то, как размеренно поднимается его грудь, когда он продолжает говорить. — Для этого должно быть слово. Чёрт, ты, наверное, знаешь слово для этого.       Дин уверен, что он знает. Кас слишком любит кроссворды и всегда оставляет за собой последнее слово. Если бы он проснулся, то сразу же поправил бы его. — Ты был моим, понимаешь? Ты был моим… моим человеком. Единственный, кто… кто принимал меня со всем этим. И я знаю… я знаю, что потерял тебя, где-то по пути, и я всё ещё пытаюсь разобраться в этом… Но этот рефлекс… он всё ещё здесь.       Ещё одна слеза медленно скатывается по его щеке, когда он поднимает взгляд. — Когда ты теряешь своего человека, это… это как будто рефлекс не получает предупреждения. Я продолжаю тянуться к тебе, каждый день. Каждую ночь, Кас. Я… Как будто я открываю дверь и натыкаюсь на кирпичную стену.       Опять слёзы. Кажется, он не может остановиться сейчас, когда начал говорить.       Может быть, всё в порядке. Может быть, это то, что ему нужно, пока Кас здесь, спит. — И неважно, сколько раз я врезался в эту стену, я просто… я продолжаю тянуться к тебе, а потом теряю тебя. Я теряю тебя по сто раз на дню, Кас.       Я теряю тебя по сто раз на дню, и я не могу продолжать терять тебя. Ты не можешь оставить меня здесь. Я так чертовски скучаю по тебе. — И я так… я так зол на тебя. В первую очередь за то, что ты сделал это с собой, и за то, что оставил меня одного в этом дурацком мире, — он болезненно улыбается, оглядываясь на Каса и проводя пальцем по его руке. — Знаешь, весь день… Весь день я думал… Хотел бы я любить тебя меньше.       Ещё один всхлип срывается с его губ, и Дин мимолётно думает, что потеряет здесь сознание. Обморок из-за того, что он снова разбил себе сердце из-за парня, который выгнал его несколько месяцев назад, который, возможно, даже не хочет его здесь видеть.       Спецвыпуск Дина Винчестера.       Подайте на него в суд, мать вашу. — Всё это? — продолжает он, оглядываясь по сторонам, прежде чем снова перевести взгляд на Каса, который всё ещё выглядит мирно спящим, несмотря на многочисленные раны на его лице. — Это не то, что я переживу. Ясно? Если ты пытался ускользнуть, не прихватив меня с собой, тебе это не удалось. Потому что потерять тебя — значит убить меня.       Он наклоняется, снова зарывается лицом в белую простыню больничной койки Каса и даёт слезам упасть.       Снова, и снова, и снова.

//--//

      Ватное ощущение, окружающее психику Кастиэля, кажется слишком комфортным, чтобы он мог его покинуть. На мгновение он довольствуется тем, что просто плывёт по течению, тихий звук его дыхания обеспечивает устойчивый ритм, которому он может следовать. В течение некоторого времени ничего не болит, всё мягкое и невесомое, и Кастиэль позволяет себе погрузиться в это ощущение. Однако по мере того, как проходит время, всё больше звуков начинают пробиваться сквозь мутный комфорт его затуманенного мозга. Звуки становятся громче, даже тяжелее; колючее ощущение больничной простыни прямо под кончиками его пальцев обеспечивает достаточное сцепление с реальностью; тихий гул боли, распространяющийся повсюду, приглушённый обезболивающим, которое капельница подавала ему, пока он был без сознания, напоминает о том, что всё, по всеобщей оценке, не нормально.       И вдруг прикосновение к его руке. Кожа на коже, тепло другого человека, просачивающееся до самых костей. Слабый аромат сандалового дерева, мяты и моторного масла, который пробивается сквозь едва осознанное состояние Каса, как красный свет, мигающий в ночи. Связь с лучшими днями, с комфортом и чувством безопасности.       Дин.       Открыть глаза — это всё ещё похоже на борьбу с гигантом, но после титанической битвы Касу удаётся слегка пошевелить рукой, надеясь, что Дин — боже, если это вообще Дин — заметит это.       Когда он чувствует, как рука, которая до этого неуверенно касалась его ладони, наконец-то обхватывает её и крепко прижимает к себе, Кас осознаёт, что мог бы заплакать, если бы только у него хватило на это сил. — Я держу тебя. Я здесь. Не двигайся. Просто отдыхай, я буду здесь, когда ты проснёшься.       Звук его голоса, грубый и густой от чего-то, что Кас едва может интерпретировать, действует как катализатор в его сознании, и внезапно он слепо моргает в резком белом сиянии неонового света. Затем вспышка бутылочно-зелёного цвета. Два глаза, моргающие от слёз.       Дин. Дин. Дин.       Он не видел его так давно, что как-то забыл, что раньше взгляд на Дина означал утешение. Теперь это сопровождается приступом боли, засевшей за рёбрами, вырезанной в его костях. Но это Дин, здесь, в его больничной палате, сидит на одном из неудобных стульев рядом с кроватью и выглядит так, словно он прошёл через ад. Его рука всё ещё крепко обхватывает руку Каса, и у него уже просто не остаётся сил. Он не хочет отпускать или, не дай бог, отталкивать. — Привет, — говорит Дин через некоторое время, и глаза Кастиэля фиксируются на его лице.       Он говорит это мягко, с ноткой неуверенности в голосе, почти такой же густой, как слеза, катящаяся по его щеке. Кас хочет протянуть руку и стереть её подушечкой большого пальца. Но он не делает этого, потому что это потребовало бы от него движения, а это не то, что он особенно хочет сделать в данный момент. — Привет, Дин, — говорит он вместо этого и тут же замирает, потому что, боже, почему всё болит?       Дин мгновенно поднимается на ноги. — Не разговаривай. Я принесу тебе воды и позову врача, хорошо?       Он уже отступает, и почему-то это кажется таким болезненным, что Кас не может этого допустить. — Дин, — осторожно произносит он, его горло настолько пересохло, что кажется пустыней Сахара. — Не нужно…       При этом Дин слегка замирает, прежде чем повернуться и снова подойти к кровати, его рука лежит рядом с рукой Каса на простыне. — Хорошо. Но тебе нужно немного воды, приятель, — говорит он, протягивая руку к чему-то, чего Кас не может увидеть, у него не хватает сил сделать хоть что-то, кроме как произнести несколько слов и вздохнуть. — Ничего, если я…       Он останавливается, делает жест бутылкой с водой в руке, который Кас понимает как «Могу я помочь тебе выпить?», и кивает в знак согласия. Через несколько секунд Кас, наконец, делает первый глоток, с заботливой помощью Дина, и это кажется ему спасительной благодатью. Дин отступает после ещё двух глотков и опускается в кресло. Впервые с тех пор, как он открыл глаза несколько минут назад, Кас наконец-то оценивает его внешний вид — на нём старые джинсы и его обычная пара ботинок в сочетании с простой футболкой с логотипом какой-то группы и старой поношенной фланелью, но он выглядит таким растрёпанным, а мешки под глазами так заметны, что у Каса возникает плохое предчувствие. — С-сколько времени? — спрашивает он, всё ещё пытаясь снова заговорить.       Выходит обрывочно и даже не очень связно, но, судя по тому, как Дин смотрит на него, он точно знает, о чём он спрашивает, и ему не нужен никакой контекст. В груди у Каса от этого появляется новая боль, которую невозможно заглушить болеутоляющими средствами. В конце концов, то, как они понимают друг друга, никогда не было проблемой между ними, и это всё ещё работает, как и в первый день. — Что последнее ты помнишь? — спрашивает Дин, его глаза опускаются на пол и остаются там.       Конец его смены. Разговор с Сезаром в комнате отдыха. Обещание ему, что он попытается немного поспать ночью, но прекрасно зная, что этого не произойдёт. То, как он старался избежать встречи с Миком. Включённый плейлист Бальтазара, пока он шёл домой. Пересечение улицы… — Там была машина… — говорит он сначала, но потом останавливается, ужас наполняет его. — Как долго…       Ужас, охвативший его при этой мысли, непостижим. — Как долго? — повторяет он снова.       Дин тянет с ответом, и желудок Каса сжимается от волнения. — Они привезли тебя в четыре утра. Это было пять дней назад.       Он замирает, холодок пробегает вдоль позвоночника. Дин ничего не говорит, хватает свой телефон, вместо того чтобы посмотреть на Каса, и это… Ну, это просто возрождает какие-то горькие чувства, как волна, разбивающаяся о берег.       Вечно с этим чёртовым телефоном. — Почему ты здесь? — спрашивает Кас, его голос грубый и надломленный.       Что явно на 100% является результатом того, через что ему пришлось пройти. И совсем не тот факт, что человек, с которым он пытается развестись, сидит в двух шагах от него в больничной палате после шести месяцев отсутствия.       Конечно, в голове Каса раздаётся тоненький голосок, и он тут же его заглушает.       По крайней мере, у Дина хватает ума сделать виноватый вид, когда он, наконец, оглядывается на него, и Касу сразу же становится не по себе, когда он видит его глаза с красной поволокой и фиолетовые мешки под ними.       Что бы ни произошло между ними, сколько бы боли они ни причинили друг другу, Дин сейчас рядом с ним, несмотря ни на что. Скорее всего, потому что он действительно хочет этого, так как он не обязан это делать. — Я… Ты забыл сменить контактный телефон, — объясняет Дин, слегка заикаясь, и Кас чувствует себя еще большим мудаком. — Они позвонили мне, когда тебя привезли. Я приехал, как только смог.       После этого Кас не знает, что ответить, и он настолько измотан, что, честно говоря, едва может об этом беспокоиться.       Однако Дин, видимо, воспринимает это иначе, потому что через полсекунды после этого он встаёт со своего места, бормочет что-то о «Поиске врача», а затем выходит из комнаты, и внезапно Кас остаётся один в голой больничной палате со всеми своими сломанными костями и ноющей болью.       Когда Дина нет в комнате, а тишину нарушают только звуки кардиомонитора, прикреплённого у его кровати, и звук его собственного дыхания, атмосфера внезапно становится гнетущей, а относительная тишина — оглушительной. Кас начинает отчётливо осознавать, что с ним не так, и что он едва может двигаться, не шипя от боли. Его правая рука почти не реагирует — Кастиэль едва может пошевелить ею, не говоря уже о том, чтобы использовать пальцы. «Повреждение нерва», — думает он и старается не обращать внимания на то, как колотится его сердце при этой мысли. «По крайней мере, ты левша», — приходит ему на ум, и он сдерживает душераздирающую усмешку. Он вспоминает боль в животе перед тем, как потерять сознание. Голова болит, но на нём нет шейного воротника, что обнадёживает. Позвоночник не повреждён, возможно, он сможет ходить.       Он как раз занимается подсчётом того, что болит, а что нет — в частности, решает просто игнорировать тупую боль в сердце, которая появилась после того, как он впервые за несколько месяцев увидел Дина всего за 5 минут до этого — когда Дин возвращается с врачом за спиной.       К счастью для Каса, доктор Бирнс — достаточно знакомый ему человек, чтобы он сразу понял, что находится в хороших руках. — Рад видеть тебя в сознании, Кастиэль, — с улыбкой говорит хирург, когда Дин садится на место рядом с кроватью Каса, очень явно избегая его взгляда и смотря на доктора. Через секунду Кас тоже не смотрит на него, обращая внимание на своего коллегу. — Я бы сказал, что тоже рад тебя видеть, Уайетт, — начинает он, его голос всё ещё хриплый, несмотря на воду, которую Дин дал ему ранее — вероятно, им пришлось сделать ему интубацию, что не сулит ничего хорошего. — Но я думаю, что солгал бы, если бы сделал это.       Уайетт усмехается, кладя папку, которую держал в руках, на кровать. Кастиэль хочет потянуться за ней, но гримасничает, когда боль вырывается из его запястья и распространяется по всей правой руке. — Не думаю, что тебе стоит использовать эту руку в данный момент, Кас, — говорит доктор Бирнс, прежде чем положить записи на тележку для ужина рядом с кроватью и поставить её перед Касом.       Кас неуверенно протягивает левую руку, в которой установлена капельница, игнорируя тупую боль от введённого в вену катетера, и тянется к папке, чтобы открыть её. — Я подумал, что тебе лучше прочитать об этом самому, чем просить меня «переводить», как я делаю с обычными пациентами, — говорит доктор Бирнс, пожимая плечами, когда Кастиэль начинает читать.       Ему едва хватает минуты, чтобы подтвердить практически всё то, что он уже зафиксировал во время своей недавней диагностики.       Значительная внутренняя травма, вызванная ударом тупым предметом. Потеряно много крови. Пациент находится в медикаментозной коме, пока его организм не восстановится в достаточной степени.       Сломана правая рука. Значительное повреждение нерва, которое потребует хирургического вмешательства. Неясно, восстановит ли пациент все функции пальцев и кисти.       Сломанная правая коленная чашечка. Операция ожидается после того, как пациент придёт в себя после комы.       Пробито левое лёгкое в результате перелома одного из рёбер. Восстановлено в ходе операции.       Сломана левая ключица. Операции пока не требуется, так как ключица пациента, похоже, вправлена. Необходимо тщательное наблюдение, чтобы убедиться, что она заживёт правильно.       Подозрение на ЧМТ. Необходимо дополнительное обследование. Тщательное наблюдение.       Подозревается постстрессовое травматическое расстройство. Требуется тщательное наблюдение.       Сломана левая надбровная дуга, наложены швы.       Поверхностные повреждения, которые приведут к образованию продолжительных рубцов на левом плече и верхней части руки пациента.       И под всем этим, начертанная красными чернилами на белой бумаге, контактная информация Кастиэля. Та, которую он записал 4 года назад, когда начал проходить ординатуру в больнице Су-Фолс, и честно говоря, забыл поменять.

Контактное лицо при чрезвычайных ситуациях: Дин Винчестер (муж). 605-201-4016

      Он не осознаёт, что плачет, пока тёплая рука не тянется к его собственной. Кас позволяет ему, слишком слабый и опустошённый, чтобы отчитать Дина. Он вернётся к злости и холодности, когда снова станет достаточно эмоционально устойчивым. — Я знаю, что это много, Кас, — извиняется Уайетт, и Кас ненавидит это. — Но я уверяю тебя, ты пройдёшь через это и вернёшься домой в кратчайшие сроки.       Кас горько усмехается, понятие «дом» стало для него совершенно чуждым за последние шесть месяцев. Не то чтобы его коллега знал об этом, конечно. Вместо этого он качает головой, беспомощные слёзы катятся по его щеке, пока он пытается сдержать рыдания, поднимающиеся в горле. Рука Дина тёплая, и Кас ненавидит то, что его касания всё ещё успокаивают его.       Даже после всего этого времени, даже после всех страданий, сердечной боли и шести месяцев разлуки Дин всё ещё ощущается как дом.       Кастиэль ненавидит это. Любит. Не может понять. — Когда мне сделают операцию? — спрашивает он, стараясь не обращать внимания на то, что почти ничего не видит сквозь слёзы.       Рука Дина слегка сжимает его ладонь, и он тихо выдыхает, пытаясь вернуть себе самообладание. — Мы назначили тебе операцию на руке на завтрашний день, и если нам понадобится снова оперировать твоё лёгкое и брюшную полость, это будет назначено на конец этой недели. То же самое для твоей коленной чашечки. Я считаю, что твоя ключица должна зажить сама по себе, но мы будем внимательно следить за этим процессом, на случай, если кости сдвинутся. Но обо всём этом мы сможем поговорить утром, сейчас же я считаю, что тебе нужен отдых, Кастиэль.       У него едва хватает сил кивнуть и отразить улыбку, которую дарит ему Уайетт, он слишком занят тем, что пытается не рассыпаться. Он слышит, как Уайетт и Дин обмениваются несколькими словами, прежде чем дремота и остатки анестезии снова овладевают им.

____________

Бобби Сегодня (10:03)

[Дин]: Кас очнулся [Бобби]: Наконец-то, блять [Дин]: ЭТО твоя реакция [Бобби]: Ну, он не особо торопился! [Бобби]: Эллен просит передать, что она чуть позже заедет к тебе, чтобы принести кофе [Дин]: Хорошо [Бобби]: Мы рады, сынок [Дин]: Спасибо [Бобби]: Когда ты вернёшься? [Дин]: Я не знаю. Я не могу оставить его сейчас [Бобби]: Прошло уже несколько дней [Бобби]: Тебе нужно поспать [Дин]: Я сплю [Дин]: Я достаточно сплю

Тупицы Сегодня (10:05)

[Дин]: Кас очнулся [ДжоАННА]:!!! [Сэмми]: Он в сознании? [Дин]: Да [Сэмми]: Он что-нибудь сказал? [Дин]: «Ты подписал эти грёбаные бумаги?» [Сэмми]: Не смешно, Дин

Бенни Сегодня (10:08)

[Дин]: Кас очнулся [Бенни]: Значит ли это, что ты придёшь на работу [Дин]: Пока что нет [Бенни]: Дин, у нас есть над чем поработать [Бенни]: Ты не можешь просто взять отпуск [Бенни]: Особенно не для того, кто буквально несколько месяцев назад обращался с тобой как с дерьмом и вышвырнул тебя из дома [Дин]: Теперь каждый наш разговор будет таким? [Дин]: Я не оставлю его, пока ему не станет лучше. [Дин]: И если для тебя это проблема, просто нахрен закрой свой рот, потому что я не хочу ничего об этом слышать [Бенни]: Я просто беспокоюсь за тебя [Бенни]: Ты знаешь это [Дин]: Я в порядке [Бенни]: С тобой происходят разные вещи. Быть в порядке — не одна из них

____________

      Несмотря на его первоначальный план — подождать, пока Кас проснётся, поговорить с ним, вернуться домой и позволить буквально любому другому позаботиться о нём, — всё идёт наперекосяк довольно быстро после того, как Кас проснулся в первый раз.       Дин старается не зацикливаться на том вихре эмоций, который вызвал в нём разговор с Касом спустя шесть месяцев — сейчас не время для горечи или споров. Кас тяжело ранен и находится в таком плохом состоянии, что Дин до сих пор не знает, восстановится ли он полностью. И это не говоря уже о том, как Кас начал рыдать в постели после того, как прочитал список травм из своего личного дела, полученного от доктора Бирнса.       Дин всё ещё сидит на том же стуле в больничной палате Каса, когда солнце садится над Су-Фолс. Время уже близится к семи вечера, и, несмотря на то, во что он верил в начале этой недели, Дин больше нигде не хочет быть.       Только если Кас не выгонит его, что, похоже, сейчас не в его власти, поскольку он слегка похрапывает на больничной койке, к которой прикован.       Он смотрит на него, пользуясь тем, что Кас спит, чтобы рассмотреть его.       Он похудел — это первое, что Дин заметил, когда только вошёл в палату. Конечно, Кас может быть в плохой форме из-за аварии, но в последний раз, когда Дин видел его таким хрупким, они только что встретились на скамейке во дворе университета, и Кас уже слишком долго питался макаронами с сыром и пачками Cheetos.       Отвлёкшись, Дин проводит пальцем по открытой левой ладони Каса, следуя за линией судьбы в центре, которая ведёт к его безымянному пальцу.       Где он до сих пор носит обручальное кольцо.       Дин был здесь уже несколько дней, и только сейчас он замечает это.       Кольцо, которое Дин купил для него в Вегасе за два часа до того, как сказать «да»; кольцо, которое они вместе выбирали в крошечном магазинчике, зажатом между казино и гигантским спа-центром; кольцо, на которое Дин потратил чуть больше, чем планировал, только для того, чтобы выгравировать их инициалы.       То самое кольцо, которое сидело на его пальце последние несколько часов, с тех пор как Дин вошёл в комнату, и которое он даже не замечал до сих пор по какой-то чёртовой причине.       Какого хрена?       Не то чтобы Дин перестал носить своё собственное — он бессознательно прикасается к нему там, где оно висит у него на груди, надёжно спрятанное под рубашкой, — но не он начал всё это, не он ни с того ни с сего вручил мужу документы о разводе, не он сказал мужу собирать вещи и уходить, потому что ему вдруг надоело.       Он пытается проглотить свой гнев, своё непонимание, но боль от того, что он едва не потерял Каса за неделю до этого, всё ещё слишком велика, слишком очевидна. Его рука до сих пор в руке Каса, и он беспомощно опускает лоб на простыни, подавляя слёзы в пользу одного единственного всхлипа.       Это слишком много для его разума, чтобы даже постичь, американские горки прошлой недели обрушиваются на Дина, как приливная волна. Он вспоминает раннее утро, до звонка из больницы, когда он не мог перестать думать о Касе, ворочаясь и ворочаясь в своей старой кровати перед звонком. И затем, абсолютный ужас, который наполнил его и не покидал, пока он добирался до больницы и ждал, ждал, ждал. Он утих только тогда, когда он добрался до палаты Каса, когда увидел его лежащим в самом плохом состоянии, но живым.       Самое страшное, что Дин всё ещё чувствует, даже после всего этого. Последние шесть месяцев и весь этот день в придачу, и всё равно всё, о чём он может думать, это «Пожалуйста, пожалуйста, позволь мне остаться, пожалуйста, впусти меня, пожалуйста, не отталкивай меня». И он знает, в глубине души, что надежда — это утомительная вещь — авантюра, бремя даже — но он не может помешать маленькому огоньку, который всё ещё мерцает внутри него, внезапно окрепнуть.       И это опасно, он знает. Но Кас всё ещё носит обручальное кольцо. И на данный момент, возможно, этого достаточно для хрупкой внутренней свечи Дина.       Он не знает, сколько времени он так лежит, склонив голову и упершись лбом в край кровати, и эмоции нарастают, но когда он чувствует тяжесть тёплой руки на своём плече и поднимает голову, чтобы посмотреть вверх, Кас смотрит на него обеспокоенными глазами. Другая его рука всё ещё лежит на раскрытой ладони Каса, и он быстро убирает её, отодвигаясь назад и выпрямляясь в кресле. — Дин? — говорит он, голос всё ещё грубый и хриплый, звучащий совершенно неестественно. — Ты всё ещё здесь.       Он говорит это как замечание, так же, как раньше говорил: «Дин, нам нужно добавить клубничный джем в список продуктов» или «Дин, я не думаю, что мы очень нравимся соседской бабушке».       Почему-то это задевает Дина во всех местах, которые всё ещё пытаются зажить, во всех незатянувшихся ранах, свернувшихся за избитыми мышцами, которые до сих пор пытаются собраться заново.       Надежда — опасная штука. Она ломает тебя так же, как и восстанавливает, за считанные секунды или долгие десятилетия. Она замысловата, как сломанные часы, стремящиеся восстановить время. — Куда ты хочешь, чтобы я пошёл? — вместо этого он влажно хихикает, его глаза затуманиваются, и, чёрт возьми, он обещал себе, что не будет плакать при Касе.       Так много нарушенных обещаний. — Домой, — говорит Кас.       И, да.       Разве это не чертовски хорошая идея? Дин усмехается про себя, горечь закрадывается в уголки его сознания.       Где сейчас должен быть его дом? У Бобби и Эллен, в его детской спальне, которая слишком мала для взрослого 34-летнего мужчины? В гараже, в перерывах между ремонтом машин, покрытых слоем пыли и масла, где он изо всех сил пытается удержать хоть какое-то ощущение нормальности, которое у него осталось? В «Доме у дороги» по соседству, где его друзья всё ещё приходят и уходят, где он пытается спрятаться от обеспокоенных взглядов своей семьи и жалости всех остальных?       Где теперь дом, когда единственное место, где ты хочешь быть, тебе больше не позволено? Где дом, когда дом — это человек, который не хочет иметь с тобой ничего общего, человек, который не разговаривает с тобой уже полгода?       Где дом, когда дом оттолкнул тебя, сломал, сказал, чтобы ты уходил, даже не взглянув на тебя?       Где дом?       Дин ничего не говорит, глядя на Каса, разрываясь между желанием закричать, зарыдать и упасть. И он думает, уже не в первый раз за сегодня, что если ад — это место, то, возможно, это оно и есть. Может быть, ад находится здесь, в этом больничном кресле, где он сидит уже несколько часов, молясь, думая, надеясь.       Надежда — опасная штука. Разгоревшись, её невозможно потушить. Она превращает мудрых людей в глупцов. — Зачем ты это сделал, Кас?       И он не знает, что он на самом деле имеет в виду, говорит ли он о той катастрофе, которая была их жизнью последние шесть месяцев, о зияющей дыре в груди, которая всё ещё пульсирует от того, как ему больно, или об аварии, в которой он чуть не погиб, и которая, по словам одного из его лучших друзей, вполне могла быть настоящим самоубийством.       Он и сам не знает, чего ожидает, но когда Кас наконец смотрит на него, когда в его голубых глазах впервые за последние месяцы появляется искреннее беспокойство, Дин почти чувствует, как его сердце рушится. — Я не знаю. Я устал. Я просто хотел домой, — говорит Кас, его голос едва слышен в тишине больничной палаты. — Я просто хотел домой.       И да, думает Дин. Разве это не прекрасно?       Он тоже хотел вернуться домой последние шесть месяцев. Ему знакомо это чувство.       Но дом Дина — вот он, лежит на больничной койке, до сих пор нося дурацкое обручальное кольцо, которое он надел на палец 12 лет назад.       Дом Дина лежит под простынями и смотрит на него, когда он поднимается со стула, на котором жалко просидел последние часы.       Дом Дина наблюдает, как он пересекает комнату, бормочет, что ему нужно подышать свежим воздухом, и выходит, прежде чем рухнуть у стены прямо перед кроватью. Дом Дина молча смотрит, как он ломается в коридоре, наконец, позволяя слезам, которые он пытался сглотнуть в течение нескольких часов, свободно течь по его щекам.       Дом Дина — это руина, в которую он никогда не сможет вернуться, и даже спустя шесть месяцев, особенно после того, как он наконец-то снова увидел Каса, он не уверен, что когда-нибудь сможет восстановить нанесённый ущерб.       Может быть, надежда — не самое опасное, что есть у Дина. Может быть, это любовь.