I’ll write the best song for you

      Дождь был ужасным, до невозможности сильным и лил под каким-то странным, скошенным углом. Юнги через две минуты уже был полностью сырой, хотя с отчаянием продолжал цепляться обеими руками за мокрую ручку зонта. В наушниках играл инди-рок какого-то ноунейма, но из-за сильного шума парень почти не мог разобрать слов. На улице было пусто, разве что по дорогам изредка проезжали машины, рассекая колёсами лужи. Ну хоть его не облили, и на том спасибо. Юн сам не знал, куда шёл — просто шагал вперёд, изредка с надеждой поглядывая на дорогу на пешеходных переходах — вероятность, что его собьют, выезжая из дворов, была ничтожно мала, но всё равно настроение было в духе «драмы квин». Надо было успокоиться. В голове было ожидаемо пусто.       — Сука, — дождь и ветер единой силой напали на парня ожесточеннее, выворачивая наизнанку зонт.       Юнги не смог удержать его за скользкую ручку, и зонт, подхваченный потоками ветра, улетел прочь. Парень остановился, накинул капюшон, чтобы не залить эйрподсы, и вскинул голову наверх, на непроглядную темень неба. Где-то задрожал гром, а небо на западе озарилось росчерками фиолетового. Он поспешил дальше. Кроссовки хлюпали, в них скопилось два озерца дождевой воды, но Юнги упорно шёл, пока не свернул с улицы и, наконец, не опомнился. Он опять поднял голову, прояснившимися глазами рассматривая неоновую надпись «BTS». Он рассмеялся так громко, что на время в ушах стих шум улицы.       — Какого чёрта, Юнги? — он утёр мокрый подбородок.       Юн ненавидел это место, ненавидел эти долбанные занятия, которые не просто вытаскивали его из зоны комфорта, а буквально вырывали из неё. И теперь он пришёл сюда, как брошенный уличный кот, чтобы что? Посмотреть, развернуться и пойти дальше? Чтобы кого-то увидеть? Он бегом взбежал по скользким от влаги ступенькам и осел на последней, до которой еле-еле долетали капли дождя, чуть правее от входа. С него капало, и через пару секунд на сухом месте позади расплылась огромная лужа. Дрожь разбежалась вдоль всего тела. Юнги достал сырыми руками телефон из кармана джинсов, надеясь лишь на то, что не утопил его. Он даже включился. Вот так он гулял уже почти полчаса, судя по времени. Послышался скрип колёс. Подъехала низенькая, стильная Ауди, у которой тут же погасли фары.       «Чонгуку бы пошла такая машина» — пронеслось в голове у Юнги, и он упал лицом в колени, таращась широко раскрытыми глазами в щель между ног. И что за мысли?       Тем временем хлопнула дверца машины, и кто-то быстрыми шагами засеменил к зданию. Юнги поднял взгляд — предусмотрительный незнакомец был сверху донизу запечатан в дождевик, и намокли у него только пряди чёлки. Мужчина быстро проскакал по ступенькам, и музыкант отвернулся, чтобы не выглядеть жалко и чтобы с ним точно не заговорили.       — Юнги? — знакомый голос можно было еле расслышать из-за звука ударов капель о гранитные плиты.       Чонгук снял капюшон дождевика, чтобы получше разглядеть парня. Он зацепился за него взглядом лишь из-за светлых, почти неоново-белых волос на фоне мглы. Юнги смотрел в обеспокоенное лицо Чонгука и никак не мог разглядеть самого его. Над ним будто нависал призрак. Пришло осознание неловкости всей ситуации, и Юнги вздрогнул.       — Что ты тут делаешь?       — Это ты у меня ещё спрашиваешь? — Чонгук прищурился, забирая и правда мокрую чёлку руками, — Ты же весь сырой! Ты-то что тут забыл? — совсем рядом разразилась молния, и силуэт Чонгука озарился вспышкой света.       Юнги смотрел на него долгим, ничего не понимающим взглядом.       — Давай, вставай, — хореограф ухватил его за сгиб локтя и рванул вверх, поднимая на ноги. Юнги чуть не полетел носом в пол от такой силы. — Пошли.       — Нет, — Мин вырвал руку, мотая сырыми патлами, — я сейчас на студию.       — Там затопило все улицы и вряд ли хоть один водитель повезёт тебя сейчас куда-то, — с пустой, безликой усмешкой сказал Чонгук и раскрыл перед ним стеклянную дверь в холодное фойе. Охранник на КПП посмотрел на них осуждающе — С Юнги текла вода, как с Водяного, и за ним по всему коридору тянулись мокрые последки. Он отфыркнулся и помотал мокрой головой. Волосы, будучи мокрыми, выглядели блевотно-желтыми, будто после неудачного окрашивания.       — Как собака, — хмыкнул Чонгук, вытирая лицо от капель, попавших на него.       Юнги последовал за ним наверх, придерживаясь за перила и щерясь от любого шороха на тёмной лестнице. Чонгук шёл непривычно вразвалочку, будто был пьяным. Он сразу показался Юнги странным. Хотя мог ли он выглядеть нормально, обнаружив его мокрого на ступеньках своей школы, да и ещё в такую непогоду. Первая дверь, ведущая на этаж школы, была запаролена.       — Бля, — Чонгук только со второго раза правильно ввёл пароль, и створки дверей раскрылись. Это всё было странно.       Юнги выпятил губу и покачал головой — технологии! Они сразу направились к раздевалке, всё также молча, при этом напряжение будто летало в воздухе. Без зала и доносящейся отовсюду музыки этаж казался давно покинутым. Перед парнями возникла дверь в тренерскую, от которой у Чонгука нашёлся в кармане ключ. Он долго матерился, задирая свой мокрый дождевик, но в конце концов управился. Стянув два капюшона с головы, он зачесал назад волосы и присел перед дверью.       — Посвети, пожалуйста. Юнги жалостливо посмотрел на мигающий красным значок батарейки на телефоне и включил фонарик. Чонгук был расслаблен, но будто под всем эти таились настолько сильно сжатые и контролируемые эмоции, что после того, как дверь не поддалась, он психанул, резко встал и начал стягивать с себя сначала дождевик, который скинул на пол, а затем и огромную толстовку, из-за которой Юнги даже не мог разглядеть кисти его рук.       — Подержи, пожалуйста, — руки Юнги утонули в мягком флисе, до сих пор сохраняющим тепло своего носителя.       Парень старался ровно держать телефон, из-за чего кофту пришлось переложить в руку и согнуть в локте. В нос забились ароматы дождя, кожаного салона, выветрившегося парфюма и чего-то ещё, отдалено знакомого Юнги. Он прикрыл глаза, пытаясь вспомнить, где мог слышать этот аромат. Вспомнились поземные студийки родного города, студия Намджуна, чей-то день рождения.       — Аллилуйя, — вздохнул Чонгук и пропустил Юнги первого в комнату.       — С меня течёт, я сейчас всё залью тебе, — начал протестовать он.       — Да заходи, ты же потом свалишься с температурой, — Чонгук несильно толкнул его в спину, не давая другого выбора.       Юнги прошёл в уже знакомую комнату, где тут же зажегся свет — Чонгук щёлкнул выключателем и захлопнул дверь. Он вытянул руку, чтобы положить ключи на стол, но промахнулся, и связка с грохотом упала на линолеум.       — Что-то я сегодня неуклюжий, — неловко улыбнулся он и присел.       — Конечно, после накура и не такое бывает.       Танцор резко встал и поглядел на гостя затравленными, ярко-красными, впалыми глазами.       — Учуял всё-таки, — хохотнул Чонгук и отвернулся, пытаясь скрыть неловкость, расписанную у него на лице.       — Меня отнесло в воспоминания, когда я записывался на дерьмовых, самодельных студиях. Теперь понятно, почему ты не пьешь кофе и энергетики.       — Нет, — схватившись за переносицу, Чон выгнул спину, вставая в закрытую позу, — я курю раз в полтора-два месяца, когда обычно сильно накрывает эмоциями или в край устаю. Это лучше, чем бухать.       — Да я против ничего и не имею, — Юнги вскинул руки вверх, всё ещё держа эту чёртову толстовку в руках. Ну вот кто его дергал за язык? Обязательно надо было это произносить, ставить Чонгука, подобравшего его с улицы, в неловкое положение?       — Лучше бы ты не знал, — Чонгук встал к стойке с одеждой и стал перебирать вещи, — просто это не то, что бы я хотел, чтобы ты знал обо мне.       Юнги хмыкнул слишком громко, привлекая внимание парня.       — Чонгук, — начал он, откладывая кофту на диван, — я вращаюсь в кругах, где шмаль может быть единственным двигателем прогресса. Знаю одного парня, который курит каждый день по несколько раз. Он уже разучился запоминать информацию, если что-то скажешь ему утром, к вечеру он будет уверять, что такого не было. У человека натурально расплавились мозги, и единственное, что он может делать — это музыка, которая тоже зависит от того, принял ли он или нет. Также я знаю людей, которые всю неделю живут и работают для того, чтобы пятницу, субботу и воскресение упарываться соджу до слюней. Ты меня не удивил и не расстроил.       Юнги вдруг смутился собственных слов и отвернулся, смотря в пустую стену, на которой когда-то висел постер — это было видно по очертаниям вокруг рамки.       — Ладно, - всё ещё с сожалением протянул Чон, - просто у нас к этому очень серьёзно относятся.       — И почему ты не хотел, чтобы я узнал?       — Наверно ровно по той же причине, почему ты сейчас сидишь здесь, а не на студии, — он хмыкнул, и продолжил, будто бы не видя чужое смущение. — Я тебе дам переодеться в свои шмотки. Я в них снимал один видос, поэтому они не должны быть вонючими. Ну, ещё могу предложить вещички Чимина, тебе будет по росту.       — Что-то мне подсказывает, что он будет против, да и штаны с сердечками — не моё.       Чонгук заулыбался ещё больше и достал комплект аккуратно сложенных вещей.       — Ты всегда с подозрением смотришь на то, как я одет, но придётся походить в оверсайзе.       Юнги трепетно сжал пальцами ткань одежды, прикрывая глаза. Ну и как он заметил, собственно говоря?       — Трусов сменных нет.       — Похожу в этих.              — Не хочу казаться занудой, но ты правда можешь сделать этим шагом только хуже, — Чонгук неловко запрыгнул в старенькие, потрепанные кроссовки, в которых он обычно появлялся на тренировках, и направился на выход. — Переоденься пока, а я пойду, открою зал.       — Зачем ты это делаешь? — серьёзно спросил Юнги, откладывая в сторону вещи. Ему несусветно хотелось присесть, но такой роскоши он себе позволить не мог, иначе на диване тут же расплылись бы огромные сырые пятна.       — Ты бы на моём месте не сделал также?       Юнги промолчал, и Гук, так и не дождавшись ответа, ушёл. К запахам Юнги был настроен максимально ревностно и носил только вещи Тэхёна — они всегда пахли чудесно: то какими-то тяжёлыми восточными ароматными, то шоколадом, то кристальной свежестью, в которой хотелось раствориться, как в белизне. Вещи Чонгука пахли дезодорантом с капелькой природного запаха и пота. От них не пасло, ощущение скорее было, что человек надел кофту лишь раз, чтобы выйти до ближайшего магазина. Юнги это устроило. Ещё бы не устроило — у него зуб на зуб не попадал. Кофта, как и штаны, оказались огромными. Его прямо-таки бесило, что модные шмотки на нём смотрятся так скверно. Ну да, это было сродни тому, чтобы натянуть на скелет тряпку и мучаться вопросом, почему даже шнурки не могут удержать штаны на талии. Спортивки были не серыми, слава Чонгуку, поэтому бельё Юнги повесил за диван, чтобы не отсвечивало, а мокрую одежду решил повесить в другой раздевалке, чтобы в комнате не стало влажно.       — Можно? — послышалось с обратной стороны двери.       — Ага, — хмуро ответил Юнги, всё ещё пытаясь нормально подпоясаться.       — Проблемы? — Чонгук облокотился об косяк двери, с интересом наблюдая за манипуляциями парня.       Юнги не задрал кофту до груди, чтобы было удобнее завязать бантик, потому что считал это не особо уместным. Штаны почти падали с него, единственной преградой были косточки таза — они выступали так сильно, что не давали ему опозориться.       — Ненавижу безразмерные шмотки.       — Потому что надо больше есть.       Юнги отпустил подол кофты и она спала, ложась мягкими волнами. Взгляд Юнги пробрал Чонгука до костей — до сих пор не до конца отойдя от напаса, он воспринимал всё острее. Он вспомнил — так Юнги смотрел на свою девушку, когда она проболталась насчёт его личности. Тогда Чон посмеялся над ней, но сейчас ему стало не по себе.       — Прости, это было неуместное замечание.       Юнги отвернулся к зеркалу, повторяя одно и то же движение с волосами, чтобы унять агрессию.       — Я могу хоть как слон жрать, но без таблеток и гормонов вес не наберу. Когда даже играл в команде, и у меня были тренировки каждый день, я больше килограмма не набирал.       Он всё ещё не смотрел на Чонгука, как будто его тут не было, и потянулся за банкой энергетика из так и не тронутой после него пачки.       — Но ем я правда мало, так что ты не ошибся, — Юнги «пшикнул» банкой и поднял её вверх, делая первый глоток за здоровье Чонгука.       — Там есть рамен, могу тебе заварить, — не в силах совладать со стыдом за сказанное, Чонгук стал мять рукава кофты.       — Не, позже. А сам-то не хочешь? У меня парни обычно сжирали весь холодильник.       — Да, но я сейчас пойду танцевать, а с набитым желудком не комильфо.       — Ты как грустный кролик, — хмыкнул Юнги, возвращаясь в колею, — не парься, я всегда это слышу ото всех.       — Ладно, — но к тому грузу, что нёс сегодня Чонгук на душе, прибавилась ещё одна гадость.       Он же плохо себя чувствовал — разве нет? Юнги думал, что опять с плечом проблемы, раз Чимин вышел на смену, а он вот — живой, здоровый, только убитый в хлам и без настроения.       — Я в зал, можешь остаться тут, но если хочешь, то пойдём со мной.       Юнги кивнул, но взгляд тут же привлекли босые ноги.       — А что-то типа тапочек не найдётся?       Порывшись в вещах, Чонгук нашёл шлёпки Лисы — она так и не забрала ничего из своих вещей со студии. Юнги юркнул в тапки и вышел первым. Чонгук, когда был один, любил тренироваться в самом маленьком и уютном зале, две стены которого были зеркальными. Юнги привалился на большую колонку, дожидаясь, когда хореограф придёт. Чонгук забрал хвостик на затылке и заправил перед футболки — он, наконец, был не в кофте, и Юнги удалось рассмотреть татуировки, пускай и издалека. Было много ярких, несочетающийся картинок и надписей, но вскоре у Юнги устали глаза от вечного прищура, и он бросил эту затею.       — Почему тебя не было сегодня?       Чонгук, полностью увлёкшийся разминкой, резко повернул на него голову, будто забыв, что Юнги присутствует здесь. От него веяло рассеянностью и непреодолимой грустью, а разминался он так, будто сейчас выйдет в Колизей, где его ждёт неминуемая смерть.       — Ты бы хотел видеть радостного и энергичного Чимина, или депрессивного и обкуренного меня?       — Я бы в любом случае не хотел видеть Чимина.       Чонгук мягко хмыкнул, заводя локоть за голову.       — Он мне рассказал про вашу перепалку.       — Не сомневаюсь.       — Не фигурируй бы там моё имя, он бы пропустил мимо ушей.       — Я чуть ли не блевал там, а он прилип ко мне с расспросами, — закатил глаза Юнги и съехал по стеночке вниз, почти разваливаясь на полу.       — Ну да, он такой. Но Чим хороший, правда, хороший человек, не сердись на него.       Юнги фыркнул в сотый раз.       — Но я тебя поддерживаю в том, что покрасили его ужасно, — ехидно добавил Чон.       — Кто вообще его так изуродовал? — спросил Юн, хотя помнил недавний разговор.       — Девушка его, она учится на колориста и заставила его перекраситься. Сожгла осветлителем всю голову, он потом даже с температурой валялся.       — Хотел сказать, что это называется бесхребетность, но потом вспомнил, почему я познакомился с тобой.       — Возможно, это было к лучшему.       Повисла ещё более неловкая пауза, но только для Юнги, потому что Чонгук уже сидел в позе бабочки, из всех сил давя на ноги и готовясь сказать что-то ещё.       — Она, ну, девушка Чимина, даже запретила ему вести женские группы, поэтому он практически потерял все свои группы, которые тренировал до этого.       — Типа ревновала? Стоп, а чем он сейчас занимается? Я думал, он ведёт какой-нибудь гёрли хип-хоп или вог.       Чонгук потёр нос с улыбкой грешника — так ему хотелось огорошить Юнги.       — В четверг перед вами занимается группа парней, видел?       — Как таких не заметить, они меня чуть не снесли волной тестостерона в прошлый раз, — проворчал Юнги, отпивая Редбулл и поглядывая в банку — много ли осталось ещё?       — Вот он — их хореограф, у него ещё одна группа полностью мужская есть.       — Стоп, серьёзно? — выгнул бровь Юнги и пресобрался. Сахарный Чимин является предводителем с десятка таких же, как Чонгук?       — Да, а почему ты удивляешься?       — Ну, вы когда вместе танцевали, он более женственно и нежно танцует, что ли, — попытался объяснить Юнги, размахивая одной рукой.       — Этот парень может станцевать всё, — добродушно хмыкнул Чонгук. — Но ты прав, ему по душе более женственные хореографии.       — Тогда почему он отказался от любимого дела ради этой ревнивицы?       Чонгук закусил губу, вставая на ноги, и начал разминать стопы — завершающий этап.       — Знаешь, обычно, когда человеку всегда не везёт в отношениях, ты невольно начинаешь думать, что с ним что-то не так, но я правда не знаю парня, который бы лучше относился к женщинам, чем он. Типа, его в школе задирали и травили, поэтому он до сих пор боится сам подойти к девушке, даже если будет думать о ней постоянно, и у него будут хорошие шансы. К нему сами клеятся какие-то дамочки, обычно ведутся на то, что он крутой хореограф и тому подобное. Потом он влюбляется, и им начинают помыкать, а сделать ничего не может, потому что любит и готов терпеть. Тут, конечно, и его вина есть — он до сих пор не научился нормально выстраивать отношения, но мне его жаль. Пока девушке он не надоест, он её не бросит. Как-то так.       Юнги кивал, узнавая в этих словах и себя, и Соён, и на удивление ему стало жалко Чимина и его проклятые волосы. Ему самому сожгли один раз корни на окрашивании, так он потом корку с головы месяц сдирал.       — Что-то я много тебе рассказал, надеюсь, он меня не убьёт, — неловко хмыкнул Чонгук и подошёл к музыкальному центру.       Он сел прямо рядом с Юнги, подключая телефон к колонке. Он не включал музыку на разминке, потому что они с Юнги болтали. Это было мило. И профиль у него был милым. И серёжка опять была новая, но про это Юнги уже не стал спрашивать. Волнительно как-то.       — Ты всю ту же хорягу будешь репетировать?       — Ой, нет, она у меня уже в печенке сидит, — Чонгук нахмурился, не видя в плейлисте нужную песню, — у меня группа в среду, нужно что-то новое придумать.       — Ты сейчас будешь это делать?       Из колонок мягко полилась песня, незнакомая Юнги. Чонгук встал и выправил футболку обратно — так ему нравилось всё-таки больше.       — Не, я уже в субботу кое-что прикинул, но надо отработать, хоть и получилось коротко, сделать что-то большее у меня не хватит сил.       — Не в твоём стиле песня, — задумчиво сказал Юнги, натягивая на голову капюшон и потеплее закутываясь в толстовку — он всё ещё слегка дрожал.       — Да, мне захотелось что-то новое, впрочем, если у меня до среды не выйдет, будет силовая.       — Фу. Ты жестокий.       Чонгук подмигнул ему, но будто бы прежний он сделал бы так, поэтому и этот Чонгук повелся на рефлекс. Не было сегодня у танцора той лёгкости и огня в душе.       — Я тренирую серьёзные группы. Есть люди, которые ходят просто для себя — как ваша группа, а потом, кто чувствует, что хочет заниматься на другом уровне, могут перейти в группы посильнее — те выступают, больше тренируются и больше отрабатывают танец. Поэтому и тело укреплять им надо.       — Ну задроты, короче, я понял.       — Ну типа.       Песня была поставлена на репит, поэтому близился её конец, и тут же она должна была заиграть заново. Чонгук поставил ноги вместе, а руки положил на талию взахлёст. Он начал прямо со вступления, и Юнги сразу понял, что ему было тяжело подстроиться, хоть мелодия была неторопливой. Лицо Чонгука выражало крайнюю степень неудовлетворённости, потому что пару раз он промахнулся и перепутал часть.       — Перемотай на конец.              Юнги последовал просьбе и вновь начал рассматривать хореографа. Танцевал он бездушно, безбожно плохо, спотыкаясь, злясь и начиная прикладывать ненужную силу.       «Видел бы ты, как плох я стал сейчас» — у Чонгука наворачивались злые слёзы от преследовавших его мыслей и того, насколько ужасен он был.       — Ещё раз, — утер нос, чтобы Юнги не заметил, как он расклеился.       Рэпер отвернулся и опять перемотал песню, не так открыто пялясь на Чонгука. Он вновь стал танцевать. Движения крутились у него в голове, он исполнял их точно, косяча, но не слишком сильно для первой пробы. Но не было у него подходящих эмоций, всё было натружено и будто слизано с какого-то другого танца. Чонгук остановился на середине и глубоко вздохнул, вскидывая острый подбородок к потолку, будто там был кто-то, кто следил за ним пуще видеокамер. Юнги остановил музыку.       — В чём дело?       — Не могу.       — Почему?       — Потому что… — Чонгук сглотнул, зарываясь в волосы большими ручищами, — мне плохо и стыдно за то, что я делаю.       — Почему тебе стыдно перед собой? Ты должен принимать то, что не всегда всё будет идти так, как задумывалось.       — Не только перед собой.       — Слушай, — Юнги опять сел, скидывая капюшон и отставляя банку на музыкальный центр. — Я знаю, что я не тот человек, которого ты бы хотел тут видеть и который мог бы тебе помочь, но раз ты всё же меня притащил сюда, мы можем поговорить, потому что видно, что ты танцуешь ужасно не потому, что не можешь, а потому что тебя что-то гложет.       Чонгук взглянул на него с прищуром, его лицо разгладилось, и теперь он будто вообще перестал чувствовать что-либо. Он замялся.       — Мне хочется сказать «да», но ты не тот, кто должен это делать, просто потому что мне плохо.       — Зачастую проще поговорить о насущном с человеком, который для тебя ничего не значит, и ты не будешь чувствовать ответственности за это.       — Почему ты решил, что ты ничего не значишь для меня?       — Так ты поэтому не хочешь грузить меня? — лукаво спросил Юнги, но ему было совершенно не смешно. Ему самому было тошно за свою открытость. Он никогда, никогда, блять, не волновался за чужих людей. — Мне тоже дерьмово, так что можем пожаловаться друг другу, — меньшее, что хотел сейчас Юнги — это рассказывать кому-то о Соён, но у него неожиданно включился синдром спасателя, потому что видеть застывшие слёзы в глазах парня, который наверняка был его старше, но сейчас выглядел потерянным подростком, было невозможно.       Чонгук присел рядом с ним, привалившись к колонке с другой стороны.       — Не знаю, с чего начать.       — Попробуй издалека, — предложил Юнги.       Они сидели отвёрнутыми друг от друга и, если бы не колонка, могли бы прижаться спинами. Глаз друг друга они тоже не видели, из-за это было даже как-то легче. Чонгук молчал довольно долго, переваривая то, что хочет сказать.       — Я родом не из Тэгу, а из Пусана, — начал Чонгук, но Юнги хмыкнул и перебил его.       — Ну не настолько издалека.       — Ой, заткнись, это связано, — раздраженно шикнул Чонгук, чего за ним не водилось, и Юнги правда замолк, чтобы не спугнуть ненароком. А потом его как прорвало. — В общем, я танцевал лет с пяти, всё время, что себя помню. Тренировался очень усердно, меня выделяли, поэтому зачастую я ходил в старшие группы. Моя семья не была особо богатой, поэтому рассчитывать на платное образование в университете было нельзя. Отец после производственной травмы не работал, мама тащила нас в одиночку. Но при этом она всегда могла дать мне денег на всякие поездки, выступления и так далее, учился я тоже хорошо, поэтому меня много раз приглашали учиться в разные университеты на хореографа на льготных условиях. Но я грезил о Сеуле, хотел переехать в большой город, поэтому в каникулы последнего года перед выпуском я работал и насобирал денег, чтобы поехать на соревнования туда. Я уже прошёл два этапа, оставался ещё один.       Чонгук перевёл дыхание, подогнул под себя одну ногу и продолжил:       — Победа в этом чемпионате могла мне помочь при поступлении в Сеульский университет, хоть и не на бюджет, но на пониженную ставку. При этом там была большая стипендия, которая могла полностью покрывать обучение. На чемпионате было много сильных ребят, все были старше, уже не раз там участвовали, поэтому были настроены серьёзно и враждебно, все говорили, что такой сопляк, как я, точно не победит Тэёна — я знал его только по выступлениям, потому что он второй год подряд становился победителем. Потом позвонила мама, сказала, что она верит и молится за меня. И тогда меня как отрезало. Я понял, что если не сделаю этого сейчас, то так и не выберусь из нищеты, — он хмыкнул, — хотя это было наивным предположением. В итоге я выиграл, хоть разрыв по очкам между мной и Тэёном был ничтожно мал. После награждения он подошёл ко мне и захотел познакомиться. Меня трясло, потому что про него мне уже успели наговорить кучу небылиц, но он оказался приятным парнем, и мы обменялись контактами на случай, если я перееду в Сеул. Я поступил, переехал. Он тоже учился в этом универе, и так как его сосед выпустился, то Ён замолвил словечко, и меня подселили к нему.       Юнги всё время кивал, хотя Чонгук это не видел, но знал, что он внимательно слушает.       — Началась учёба, я зашивался, потому что приходилось подрабатывать. Почти год я проработал в кофейне и дрочил оценки из-за повышенной стипендии. Тэён в это время уже преподавал. Он снимал какой-то зал и брал небольшую плату. Предложил мне тоже. Сначала было тяжело — меня никто не знал, и, соответственно, учиться у меня не хотели, но он опять помог. Я обожал преподавание, для меня после каждого дня в универе это было как глоток свежего воздуха. Нам обоим захотелось больше, поэтому мы стали работать больше. Но при этом мне всё ещё приходилось учиться, поэтому это был ад. На середине второго курса мы решили, что будем откладывать деньги на собственную студию. Но я начинал перегорать из-за учёбы, поэтому в один выходной принёс травы, и понеслось — мы обкуривались до блевоты, только бы из головы вышли тесты, а мышцы после тренировок перестали болеть. Тэён сначала сопротивлялся, но по нему было видно, как он тоже заебался. К концу второго года я подсел на химию. Один. Тэён категорически отказывался, и мы с ним постоянно ссорились, потому что у него в отличие от меня была другая ситуация. Родители ему оплачивали обучение, но чтобы не сидеть у них на шее, он решил зарабатывать сам. Но в итоге он сдался. То ли не мог больше меня выносить постоянно в таком состоянии, то ли понял, что возненавидит танцы, если не сможет что-то с собой сделать.       Чонгук закашлялся, в горле от долгого монолога пересохло — он потянулся за бутылкой и жадно отпил воды.       — Мы плотно сидели, потому что ебашили как сумасшедшие. Это помогало. Навязчивые идеи о собственной студии всё не отпускали. Я забил на учёбу, потому что у меня было много новых учеников, и я преподавал чуть ли не шесть часов в день, потому что стал заниматься каверденсом — учил хоряги популярных групп и потом преподавал их. Мне это не особо нравилось, но спрос был огромным, потому что не особо много людей тогда открывали подобные направления. Из универа меня попёрли. Много бабок спускали на наркоту, Тэён при этом всё же умудрялся учиться. Я стал ещё подрабатывать помимо преподавания. Эйфории как год назад уже не было, я впервые начал задумываться о том, что же я натворил со своей жизнью, но остановиться уже не мог. Никто из окружения не знал. Тэён торчал намного сильнее, один раз чуть не передознулся, но нам казалось, что мы бессмертные. В один день, когда я был в ночную, у него случился психоз — психика под воздействием долгого употребления становится непредсказуемой. До этого у него уже развилась паранойя, ему казалось, что за ним следят и всё такое. В итоге он выпрыгнул тогда с 19 этажа. Мы снимали квартиру, потому что из общежития мне нужно было выехать. Соседи сказали, что он метался по всему этажу, стучался в двери, сказали, что он орал, будто его хотят убить. В итоге выпрыгнул с балкона.       — И что было потом?       — Потом я слил всё, что у него осталось, в унитаз, дождался, пока меня допросят, как его сожителя, собрал все вещи и накопленные деньги и позвонил, чтобы за мной приехала мама.       — Что она тебе сказала?       — Попросила прощения. Она уверена, что работай она больше и сумей оплатить мне учёбу, такого бы не было. Это меня добило. Тэён стал мне лучшим другом, научил всему, что знал сам, вселил в меня надежду на что-то большее. Я ненавидел себя за слабость, тупость, за то, что разбил маме сердце. Меня положили в наркодиспансер, это было ужасно: меня жутко ломало, постоянно кололи всякой дрянью, чтобы я не орал и мог нормально спать. Когда первый раз проснулся и в мыслях не было: «хочу уколоться», я понял, что ни химии, ни алкоголю не позволю больше к себе приблизиться. Пришлось лечиться. Отправили на реабилитацию. Потом поставили депрессию, и полгода я вообще не выходил из дома. Спал, ел, пялился в стены. К наркоте меня на удивление не тянуло, хоть и без неё я теперь не мог ощутить и толики радости. Я пропил курс антидепрессантов, вроде стало лучше, а может и нет — я постоянно находился будто бы во сне. Папа умер, но меня это будто обошло стороной, потому что добить меня уже ничего не могло. Маму пригласила работать в Тэгу её подруга, которая давно туда звала, но из-за того, что мама ухаживала за отцом, предложение принять она не могла. Мы переехали. Не знаю, в новом городе мне будто легче задышалось, но стимула жить дальше всё ещё не было — на танцы я и смотреть не мог, меня мутило об одном только воспоминании о Тэёне. Потом мне написал Чимин — мы ходили в одну студию в Пусане, и он каким-то образом тоже оказался тут. Но сразу мы общаться не стали, да и карантин наступил. Сидеть в четырёх стенках было ужасно, но я начал вносить в жизнь какие-то маленькие изменения. Стал готовить, делать зарядку, стал читать. Понимал, что я — здоровый лоб, и тащить меня маме было в тягость. И, это звучит смешно, но я начал снимать видосы в ТикТок, танцевать всякие несложные штучки, и на меня подписалось огромное количество людей. Все сидели по домам, поэтому часто залипали в соцсетях. Мне много писали приятных слов, и я стал выкладывать свои маленькие хореографии. Так вернулся к танцам. Потом всё по новой: набор учеников, хотя с этим не было проблем из-за активности в соцсетях, много-много занятий и сейчас у меня есть это.       Юнги посмотрел в зеркало — Чонгук обвёл руками зал, хотя и имел ввиду всю школу в целом.       — Но я постоянно думаю о том, как бы всё сложилось, если бы я не брал так много на себя, если бы не утянул Тэёна на дно, если бы всё было постепенно. Сейчас я, можно сказать, добился того, чего хотел, и постоянно расту, а мой лучший друг смеётся откуда-то сверху с того, что я неженка и так горюю о нём, хотя он бы этого не хотел.       — Тебе это сто раз, наверно, говорили, но человека никто не может «подсадить» на наркоту, ты не пихал в него её насильно, так что тут дело воли. Насчёт мамы — не знаю, как она сейчас, но, думаю, она гордится тобой. Ошибки нужны для того, чтобы их совершать, и зачастую от них страдаешь не только ты.       — О, она прекрасно поживает, — хмыкнул Чонгук. — Она наша админ.       — Правда? — удивился Юнги, вскинув осветленные брови вверх. — Хотя, вы даже похожи. А я всё думал, почему ты с ней милашничаешь и в щеки её целуешь.       — Почему ты об этом думал? — устало, но облегченно спросил Гук. Он говорил минут десять без перерыва, ощущая в себе разросшуюся дыру, будто часть чего-то очень важного выдернули без анестезии.       — Потому что иначе мне надо было думать о том, почему я сейчас должен унижаться под собственную песню перед толпой людей.       — Тебе правда так не нравится танцевать?       — Мне не нравится делать что-то из-под палки, особенно если… — Юнги запнулся, жмурясь и добавляя: — просто не нравится.       — Но ты не хочешь говорить о своих проблемах, ведь так?       — Почему ты так думаешь?       — Потому что ты ещё хуже меня. Обычно надо всё переварить в себе для начала, да и не факт, что потом ты захочешь с кем-то делиться.       — Так было раньше, когда у меня не было друзей. Я был вынужден справляться сам. Теперь они есть, но порой мне всё же трудно о чём-то рассказать.       — Но ты пообещал, поэтому не сегодня, но однажды ты мне скажешь, — почти прошептал Чонгук.       Юнги прошибло потом. Ему стало жарко, стыдно, волнительно одновременно.       — Да, когда-нибудь да.       — Я с твоего позволения попробую ещё раз, ты не устал? — Чонгука было слишком много рядом — запах, голос, жар, исходящий от тела. Юнги съёжился и коротко кивнул.       Чонгук включил песни в разнобой, чтобы немного пофристайлить и войти в колею. Он почувствовал себя чуточку лучше — давно никто не слышал от него о прошлом. Но грызла совесть — Юнги сидел с подгруженным видом и пялился в одну точку, перебирая шнурки толстовки в пальцах. Танцевалось легче — когда не задумываешься о движениях, танцевать проще.       Юнги обдумывал доверенное ему чуть ли не с усилием. Чонгук раньше казался ему слегка инфантильным мальчишкой, и парень в который раз убедился в том, что первое впечатление обманчиво.       — Я схожу за водой, — пронеслось у Юнги над ухом, когда Чон вышел в коридор.       Это отрезвило, и Юнги вернулся в реальность. Он опять слышал голос Чонгука. Оглянувшись на колонку, откуда доносилась песня, он нахмурился. Это определенно был голос Чонгука. Запись была очень плохой, но чистый голос пробивался через хрип микрофона.       — Надо же, — Мин приложил пальцы к губам, вслушиваясь в прекрасное пение, — а чего ты делать не умеешь?       Прошло ещё полминуты, в течение которых Юнги, как под гипнозом, слушал самодельный кавер.       — Господи, — Чон, только заслышавший в коридоре звук аудиозаписи, понёсся в зал на ватных ногах, чтобы избавить себя от позора. Не успел. — Просто не говори ни слова, — он сел спиной к Юнги, тут же перелистывая аудиозапись.       — Очень красивый голос.       — Перестань, я сейчас умру от стыда.       — Почему? — хотя Юнги, как тот, кто потерял свой аккаунт в SoundCloud и не смог удалить оттуда старые треки, прекрасно понимал. Но запись была чудесной как раз по причине того, что была ужасного качества — как будто её достали из архива и бережно вручили послушать один разок.       — Потому что мне было 18, и я проиграл спор, — упрямо ответил Гук.       — Это не отменяет того, что поешь ты превосходно. Говорю, как тот, у кого есть прослушивания, но нет голоса.       Чонгук, до крайней степени смущённый, ничего не ответил.       Ещё два часа ушло на то, чтобы Чон рухнул на пол, обессиленный, с пунцово-красным лицом и, на удивление, обескровленными губами. В это время Юнги переписывался то с Тэхёном, то с Намджуном, и один раз даже ответил Соён — она поинтересовалась, правда очень сухо, где он прозябает. Парень написал «приеду через три дня, береги себя» и отключил уведомления от неё. Джун был по уши в работе, Тэ скучал дома, потому что ни на что не хватало вдохновения. Из-за них тоска ещё больше расползлась в душе. Ещё и рассказ Чонгука добил его. Да, он был виноват сам, но лишь от одной мысли о том, что за этой вечно добродушной и снисходительной маской хранилось столько боли и отчаяния, Юнги бросало в уныние.       — Пойдём, иначе я коньки двину, — еле отодрал себя от пола Чонгук. Он был более спокоен, но из-за того, что превратил всю свою боль в работу, по нему нельзя было сказать наверняка — стало ли ему легче или нет.       — Ты собрался в раковине мыться? — проворчал Юнги, рассматривая темную от пота футболку, которую уже можно было выжимать.       Чонгук вытер влагу с лица, оголяя почти весь торс до груди. Юнги опять зачаровано пялился на серёжку в пупке, будто и позабыв о вопросе. Гук то ли не заметил на себе такого пристального взгляда, то ли решил не замечать, и поплёлся к бутылке с водой. Конечно, наверняка на него так постоянно глазели.       — Не, на втором этаже есть спортивный клуб, он закрыт, но за символическую плату охранник становится очень сговорчивым и открывает душевые, — Чонгук ему лениво подмигнул, после того, как утолил жажду, допив остатки воды.       Они вернулись в тренерскую.       — Так, ты будешь раскладывать диваны.       — В каком смысле?       — Спать ты как собрался?       — Я не собирался.       — Будешь смотреть, как я сплю и нависать надо мной всю ночь с банкой энергетика? — театрально ужаснулся Чонгук и провёл по рукам. — У меня от тебя мурашки! — но, конечно, никаких мурашек у него и в помине не было.       — Идиот, — толкнул его Юнги в плечо и плюхнулся на мягкий диван. — Я не знаю, я думал, что уеду, — он растерянно оглянулся.       — Куда? — с осаждающим смешком спросил Чонгук. — Я тебя не убью во сне, не бойся.       Юнги оглянулся ещё раз и устало вздохнул — у него слипались глаза, болел от спазмов живот, и снова начинала разыгрываться головная боль.       — Есть, чем застелить?       — Во втором шкафчике сверху, — улыбнулся Чонгук, и упорхал за дверь, размахивая чистым полотенцем.       Как только он вышел за дверь, вся его напускная бодрость испарилась, и он сдулся, как резиновый шарик. Шаркая тапками по полу, Чон плелся через всю лестницу, вновь и вновь перебирая воспоминания в голове, которые захотел показать Юнги. И тот принял, не вставив не единого упрёка. Мысли вернулись к Тэёну. Он бы тоже понял. Когда дверь душевой за ним закрылась, он еле смог снять с себя одежду, настолько был истощён морально. Да и физически — пустяковый завтрак давно переварился, а желудок скоро станет переваривать сам себя. Зайдя под горячие струи, Чонгук не сразу понял, что со щёк стекают слёзы, всё надеялся, что это кипяток шпарит лицо.

***

      Юнги быстро разложил оба небольших дивана, с грустью отметив, что ноги, скорее всего, будут висеть не только у Чонгука. Вместо простыни и покрывал было четыре пледа, а подушки были диванными, будто для украшения. И без наволочек. Недолго думая, Юнги обтянул одну из них толстовкой Чонгука и кинул на тот диван, что посчитал более удобным. Потом придумает отмазу. Он сел, но тут же подскочил — живот заурчал сильнее дракона. Он бы так и не поужинал, но мысль о том, что этот ужас услышит Чонгук, не давала ему покоя. Он поставил полный чайник и чуть не уснул, пока вода в нём закипала. Залив два рамена, Юнги подумал, что кипятка ему хватит и на чай. Себе он бахнул большую горсть сахара, а кружку Чонгука не тронул — мало ли.       — Пахнет — кайф, — Чонгук выглядел посвежее, хоть и глаза выдавали в нём растерянность и гнёт воспоминаний. И они всё ещё были красные.       Юнги оторвался от помешивания чая и жестом пригласил Чонгука за маленький столик.       — Спасибо, умираю с голоду, — он сложил две руки вместе и шутливо поклонился. Юнги закатил глаза и передал ему палочки.       Поели они быстро, безмолвно. За задернутыми шторами уже начинало рассветать, когда они поскидывали тапки в кучу и собрались спать.       — Спасибо, что постелил, — Чонгук скинул футболку под недоумевающий взгляд Юнги. — Что? Тут влажно и жарко.       — Да мне-то что, — Юнги остался в одежде и отвернулся к стенке. — Приятного сна, — смущенно пробормотал он.       — И тебе, поспи хорошенько.       Чонгук тоже отвернулся к стене, но тут же развернулся обратно и добавил:       — И за то, что сегодня был рядом, спасибо.       Юнги не ответил, и по его спокойному дыханию Чонгук решил, что тот спит, поэтому, неловко улыбнувшись, отвернулся, кутаясь в плед. Юнги не спал. Он сжался всем телом и зажмурился до боли в глазах. Сердце рвало мышцы и ломало ребра, а он сам будто почувствовал самое огромное за последние пару лет облегчение.