Будьте моей "грелкой", капитан

Следующий день у разведчиков — банный. Мужские часы до первой смены дневных караулов, женские до второй. С шести вечера река снова в общем пользовании. Микаса из-за своего последнего (только бы это было так!) дежурства на кухне не успевает помыться в назначенное время. Вечером тащит к реке ведро горячей воды, таз и ковшик. Отходит подальше от протоптанных тропинок, находит излучину покруче, чтобы спрятаться хоть с одной стороны. Раздевается до белья, разводит воду, долго промывает волосы. Опасливо глядя вокруг, снимает ленты с груди и трусы, торопливо моется. В «женские» часы никто бы к реке из парней не сунулся, все знают — капитан Леви за такое шкуру спустит. А сейчас она голая на свой страх и риск. Микаса быстро ополаскивается, мылит кусок ткани, который у нее вместо мочалки, трет тело, дважды промывает подмышки и пах. У нее с собой бритва, она немного печально смотрит на нее. Когда Микаса начала спать с Эреном, Саша ей быстро объяснила правила «волосяного этикета». Микаса вздыхает, бреет подмышки, а с лобком решает не возиться. Некому теперь проверять, насколько она гладкая. Вот еще тут, на реке это делать. Плевать! Она ополаскивается, дрожа на вечернем ветерке, смахивает влагу с тела руками и первым делом натягивает свежие трусы. Наклоняется вперед, стряхивая сырые волосы с плеч, сушит их полотенцем. Распрямляется и видит, как из-за той самой предательской излучины, прогуливаясь по бережку, выворачивает Леви. Они буквально натыкаются друг на друга в паре метров, не больше. Смотрят оба в шоке. Леви приходит в себя первым. Поднимает брови. Медленно меряет ее равнодушным взглядом от лица до пяток. Снова смотрит в глаза. Только тут Микаса резко прикрывается полотенцем. Какого черта не сделала этого раньше?! Застыла как статуя! — Женские часы закончились в шесть, — бросает Леви недовольно. — Какого черта ты тут изображаешь нудистку, Микаса? Как будто она нарочно чуть не в километре от лагеря голая на него наткнулась! — У меня было дежурство на кухне сверх установленного распорядка. По вашему распоряжению. Сэр. Поэтому я не успела помыться в отведенное время, — говорит Микаса, прижимая к себе полотенце. Оно только грудь и живот закрывает, больше ничего. Сгореть со стыда можно, но Микаса аплодирует себе. Голос звучит холодно и строго. — Тц. Леви уходит, не бросив на нее ни одного взгляда больше. Микаса скорее вытирается. Чертыхается, ругается и прикусывает губы. Прекрасно! Капитан Леви видел ее голой. Почти голой. Хорошо хоть трусы успела надеть! Зато чертовы «сиськи» он теперь то-очно видел! Микаса торопливо одевается. Брюки неохотно лезут на влажное тело, и она дергает ткань так сильно, что та трещит. Почему он?! Почему?! Почему из-за куста не вышел Эрен? Жан? Конни? Да даже мерзкий Робертс, что вечно смотрит на нее так, будто раздевает глазами. Да лучше бы это был Вилсон, что так и норовит прикоснуться невзначай. Почему не Фальтон, что предлагал ей «покувыркаться по-быстрому»? НЕТ! Конечно же, это был Леви! Леви, черт побери! И она после той проклятой фантазии как последняя дура застыла и не прикрылась полотенцем! Микаса накрывает ладонью глаза, бьет кулаком по бедру. Проклятье! Уныло смотрит на ледяную речку и подумывает, не утопиться ли. Увы, река слишком мелкая. И студеная, никакого желания лезть. Нет уж, не доставит Микаса засранцу Леви такого удовольствия! Обойдется. Это просто… походный неловкий инцидент и не больше. Она вовсе не замерла, увидев, что это именно он. Она… просто растерялась. Любой может растеряться. Микаса собирает вещи и бредет в лагерь. Несет ведро, таз, ковшик, мыло и грязную одежду. Завтра постирает. Нет у нее больше сил. У костра как раз ужинает последняя партия солдат. Леви сидит на раскладном стуле со спинкой. В руках его личная керамическая миска, рядом на деревянном чурбане стоит его личная чашка, и пар над ней говорит, что он уже заварил и разлил себе свой личный чаек. Все остальные едят из общей металлической посуды и пьют, что дадут. Капитан подцепляет ложкой рагу, брезгливо смотрит, как оно падает обратно в миску. — Аккерман, ко мне, — говорит, словно собаку подзывает. Микаса подходит. Поправляет таз в руках, ежится. Капли с влажных волос лезут под ворот, и холодно от этого ужасно. Скорее бы залезть в палатку, прижаться к теплому боку Эрена и поспать уже! И так все время для отдыха потратила на мытье. — Ты чистила овощи сегодня? — Да, сэр. Он показывает ей миску. Там в аппетитной подливе плавают разрезанные пополам картофелины. На одной осталась кожура и глазок. Повар резал, не заметил даже. Всего одна крохотная ошибка. Всего пара движений ножом, которых она не сделала. И из всего огромного котла эта проклятая картофелина попала именно в личную миску капитана Леви! Микаса всерьез думает, что ее сглазили. Не может ТАК не везти. Это просто… невероятно. — Обязанности кухонного рабочего слишком незначительные для тебя, лейтенант, чтобы выполнять их должным образом? — Нет, сэр. Ребята вокруг притихают и скорее расползаются от костра кто куда. Микаса краем глаза видит это и понимает их. Никому не хочется попасть под раздачу от капитана, а он явно настроен «раздавать». В такие моменты наряды и наказания сыплются с Леви как перхоть с немытой башки командора Ханджи. Чего он злой такой? Ведь мелочь же! — Похвально, Микаса. Значит, еще три наряда на кухне тебя не расстроят. Научись чистить картошку нормально. Выброси эти помои и вымой, — он тянет ей миску. У Микасы в руках таз, на локте ведро висит. Она начинает опускать все это на землю. — Не смей оставлять этот хлам тут. — У меня только две руки, сэр. — У тебя целых две руки, а картофель почистить не можешь. Мне долго ждать? К счастью, рядом Саша. Она забирает у Микасы ее таз и ведро и подмигивает. Держись, мол. Микаса кивает ей, не решаясь заговорить. Леви может вкатить ей еще и за то, что разговоры с подружкой ей важнее приказов капитана. Если он говорит — другие молчат. Они давно выучили его правила. — Да, сэр, — Микаса так бы хотела ему на голову перевернуть эту тарелку! Она три часа чистила эту картошку! ТРИ ЧАСА! На весь лагерь начистила. Да ей эта картошка сегодня сниться будет! — Еще что-нибудь для вас, сэр? — не может удержаться Микаса. — Да, — Леви не смотрит на нее, берет чашку. — Заткнись и выполняй. И вместо теплой палатки Микаса идет на кухню, берет ведро воды и намывает миску капитана до скрипа. Рассматривает под факелом, ведь уже темно. Если он найдет на ней хоть пылинку… Хм, нарядов больше он ей вкатить не может. Она просто не может разорваться. Один наряд занимает все свободное время. Если она принесет ему в мисочке песка, что он сделает? Микаса не решается проверить. Приносит посуду. Протягивает Леви. — В палатку на ящик с лезвиями, — он сидит, вытянув и скрестив ноги, чаек попивает. — Есть, сэр. И Микаса плетется к офицерской палатке через половину лагеря, ставит миску в тамбуре и, наконец, бредет к себе. Хуже быть уже не может, да ведь? *** Она ошибалась. Следующее ночное дежурство Эрена оборачивается настоящей катастрофой. Микаса снова решает заночевать одна. Ни за что не пойдет к капитану Леви после того, что случилось и на реке, и… до этого. Но дни стоят холодные, а снова просыпаться от холода Микаса не желает. Она и так на пределе — не отдыхает уже неделю. На этот раз она пользуется мудрым советом Саши. Набирает в металлическую миску угольков из костра и с этой импровизированной грелкой лезет в палатку. Ставит рядышком около живота. Не так и плохо. Микаса засыпает. А просыпается, когда ее лупят по щекам. — Очнись… Очнись…. Микаса, мать твою! Микаса инстинктивно прикрывается руками. Бьют. Надо закрыть голову. Старые советы из учебки. И тут она кашляет. Кашляет, кашляет, бесконечно кашляет, а когда промаргивается от слез, видит, как из ее палатки валит дым. — Живая? — цедит капитан, нависая сверху. Микаса лежит на земле, Леви держит ее за майку, чуть приподняв. Чтобы удобнее было бить? Микаса плохо соображает. Сложно думать, когда по ощущениям выкашливаешь свои легкие в кулак. — Отлично. Сам прибью. Леви швыряет ее на землю и уходит. Микаса садится, от слез она плохо видит, голова плывет. Внутри палатки громко взрывается баллон от ее УПМ, и тент вспыхивает как факел. Кругом начинается переполох, от шума все разведчики выскакивают наружу из палаток, кое-как напяливая одежду. Ребята с боевым опытом уже ремни для УПМ прямо на голое тело нацепили. — Титаны?! — Что случилось?! — Пожар! — Мать твою, мы горим! Стыд-то какой! Все из-за нее! Саша подбегает, Жан и Конни суетятся вокруг, несут воду в кружке, находят ей одеяло. Капитан с другими солдатами пытается потушить палатку, но она бодро догорает, и становится совсем уж тревожно. Не перекинулся бы огонь дальше. — Землей! — кричит Леви. — Живо лопаты сюда! Хойс, лей воду на искры! Парни бросают полупустые ведра и в панике ищут лопаты. С ночного дежурства, пренебрегая всеми требованиями распорядка дня, срываются и прилетают на УПМ разведчики. — Чего это тут происходит? — смеется Ханджи, болтаясь сверху на тросе, зацепленном за дерево. — Леви, ты никак решил зажечь по-настоящему? — Валите на посты! — рычит капитан. — У меня все под контролем! К Микасе подлетает Эрен. — Что случилось? — орет он в беспокойстве и отпихивает от нее Жана. — Микаса?! Ты в порядке? — Да, — хрипит она. В горле все скребет. Микаса в своей пижамке и в одеяле сидит на земле, кашляет, размазывает слезы по лицу и снова и снова твердит всем и каждому: — Все в порядке… я в порядке… Саша приносит ей свои вторые сапоги, Микаса обувается, встает на ноги. Пожар тушат. Капитан Леви подходит к их сбитой компании. Ребята неосознанно отступают от нее, как от места, в которое вот-вот ударит молния. Леви просто смотрит. Смотрит. См-о-отрит. — Сэр… Я… — Я тебя слушаю, Микаса. Я внимательно тебя слушаю. О, черт, он говорит очень и очень спокойно. От этого Микаса хочет уменьшиться и раствориться в воздухе. — Я… я не знаю, как это вышло. Леви молчит. Только брови чуть приподнимает. Микаса хотела бы уметь врать получше, но чего нет, того нет. — Я взяла угли… — сдается она под его взглядом. — Чтобы не замерзнуть… — и Микаса не выдерживает, виновато смотрит под ноги, на начищенные до блеска сапоги капитана. — Выговор в личное дело за халатность, поставившую под угрозу жизни сослуживцев. Микаса не может удержаться от тихого выдоха. Выговор! Да и плевать, как будто она собиралась в армии карьеру делать. — С этого дня я лично прослежу, чтобы ты не мерзла, лей-те-нант, раз уж твое переохлаждение стоит того, чтобы спалить к чертям весь мой отряд. Марш! — он кивает ей. — К-куда? Он хватает ее за предплечье и швыряет в сторону, показывая куда. — К-капитан! — заикается было Эрен. — Не вижу, чтобы ты был на посту, Эрен. И Эрен отступает. Вину Микасы никто не может оспорить, и капитан вправе ее наказать. Хотя когда его останавливали какие-то права? Все они тут ему словно рабы. Микаса семенит следом за Леви. Сашины сапоги не ее размера, Микаса спотыкается. Как же стыдно! Она же всегда была ответственной, всегда была лучшей, а тут такое устроила! Будь проклята Саша и ее глупые советы! Будь проклята Ханджи и ее расписание ночных дежурств! Да будь оно все проклято! Она смотрит в спину Леви и его тоже хочет проклясть в сердцах, но не может. — Это вы вытащили меня, сэр? — Лучше заткнись, Микаса. — Спасибо, сэр, — тихо шепчет она, все еще кашляя. Она задохнулась бы там, в дыму, или сгорела, если бы капитан, как и все, любил вздремнуть. Он ведет ее к медику, которого, как и всех, притащили на учения, грубо вталкивает в шатер. — Осмотрите эту дуру, — и уходит. Микасу слушают через специальное устройство, считают пульс и давление, лезут с фонариком в горло, помогают умыться и отпускают восвояси. Она выходит, все такая же голая, в пижаме, кутается в одеяло как жалкий погорелец. Идет к своей палатке. Может, там что-то уцелело?.. Форма, оружие, одежда. Да хотя бы ее зубная щетка! Леви командует уборкой. Микасу встречают обгоревшие остатки чехла с лезвиями для УПМ да жалкие угольки. Все остальное погибло. — Все, спать, — отдает приказ капитан, солдаты разбредаются. Микаса выходит к нему из темноты. — Сэр? — Прошу, — он галантно рукой указывает ей куда идти. Микаса от этого так теряется, что стоит столбом. — Сэр… — Мне повторять? Микаса идет куда велено. Леви идет до шатра, где лежат запасные вещи. Хватает оттуда спальник. Они приходят к офицерской палатке. Микасе кажется, что сейчас залезть туда с капитаном — равносильно в берлогу медведя забраться. «Что он со мной сделает? Как накажет?» Микаса вздрагивает. Больше от страха, но не только… О, чееерт! Черт! Черт! — Залезай, — мягким, шелковым тоном, в котором сквозит ярость, приказывает Леви. — Сейчас я тебя согрею, — и швыряет ей спальник. «Заткнулись бы вы, капитан», — думает Микаса, но, конечно же, не говорит вслух. Что она ему скажет? Осторожнее, капитан, вы меня заводите? Интересно, что бы он на это ответил?.. Господи, Микаса! Перестань! Перестань! Она лезет в палатку. Кое-как кутаясь в чужое одеяло, отодвигается в самый уголок. Леви влезает следом, сидит на корточках, загораживая выход. Микаса чувствует себя в тонкой палатке в самой настоящей ловушке. — Ты понимаешь, какая ты идиотка? — Да, сэр. — Мне стоит заставить тебя спать с каждым солдатом по очереди, пока твоя дурость не выветрится. Пока каждый мужик в этом лагере не потрется об тебя утренним стояком. Мне сделать это, Микаса? У нее внутри все холодеет. — П-пожалуйста, сэр… — И, если бы я хоть на секунду верил, что эти пубертатные ублюдки не такие, чтобы разыгрывать ночь под твоим боком в кости, поверь, я бы так и сделал. Тебе ясно это? — Д-да, сэр! — Микаса чуть не ревет от обиды, досады и собственной глупости. А еще от ужаса, что Леви все же сделает это. В назидание. Чтобы не дурила, чтобы понимала, что у них тут разведка, а не поход увеселительный. — П-пожалуйста сэр, я больше… Я буду ответственной. Я буду искать себе «грелку». Правда! — О, не беспокойся, — с садистским торжеством заявляет капитан все тем же ласково-стальным тоном. — Я лично буду греть тебя до самого конца учений. Каждую ночь вместо своего милого-дорогого Эрена ты будешь видеть под своим боком мою мрачную рожу. Будешь всю ночь прижиматься задницей к моему члену, а по утру нюхать мои вонючие подмышки, потому что я собираюсь обнимать тебя крепко-крепко, чтобы ты, мать твою, больше не спалила никого из моего отряда, бестолочь! — тут уж он орет. Микаса от ужаса аж глаза на миг закрывает. — Может хотя бы после этого ты перестанешь быть скромницей и принцессой, не понимающей элементарных вещей! Микаса открывает и закрывает рот. До нее медленно доходит, что именно он сказал. Спать с ним до конца учений каждую ночь?! — П-пожалуйста, капитан… не надо. — Не надо что? — Я… — что она должна ему сказать? Что? «Капитан, к сожалению, я не могу спать с вами в одной палатке, потому что после прошлого раза имела развратную эротическую фантазию с вашим участием и чувствую себя неловко». Леви смотрит на нее. Привычный злющий Леви в зеленом офицерском кителе. Определенно, лучше задохнуться в горящей палатке, чем сказать ему что-то подобное. — Да, сэр, — выпрямляется Микаса. — Что «да, сэр»? У тебя мозг отнялся? — Да, я буду спать с вами до конца учений, сэр, — тихо повторяет за ним Микаса. — Спасибо за ваше великодушие, сэр. Боже, только бы настроение злобности не проходило у капитана подольше, ведь к разгневанному Леви она испытывает скорее страх, опаску, чем нездоровый интерес. — Какая же ты тупица, Микаса. Расстилай. Дай сюда! — он вырывает у нее одеяло и вышвыривает его в тамбур. Микаса торопливо расстилает новый спальник, отодвигая спальник Ханджи в самый уголок. Она знает, что капитан наверняка побрезгует им пользоваться. А на ее спальнике спать согласился почему-то… Микаса отбрасывает мысли, торопится, старается быть полезной. Леви раздевается. Движения рваные, злые. Очень уж он на нее сердит. И в этот раз не скромничает, стаскивает и брюки, оставаясь в трусах. Обычные, сто раз виденные Микасой мужские трусы, в которых ходит вся разведка. Микаса смотрит на бедра Леви и сглатывает. — Чего застыла? Ложись, грелка. Сейчас весь об тебя погреюсь от макушки до пят, — язвит капитан. Микаса ложится. Обидно, аж зареветь хочется. Вот чего он злющий такой? Ну спалила палатку. Тоже мне драгоценность! Леви залезает к ней под спальник, резко притягивает ближе, так что Микаса чуть не ахает от неожиданности. — Тепло тебе? Или еще погреть? — Он не шепчет, не стесняется, говорит четко и громко. — Тепло, сэр. Обнимает ее поперек живота и сталкивает их под спальником, ногу сует между ее. — Спи, тупица чертова. — Чего вы злой такой?! — взрывается Микаса, хочет вырваться, но Леви держит ее крепко. — Это просто палатка! — Это просто твоя жизнь, дура! — орет он, никого не смущаясь. — А это, — он взглядом окидывает их прижатые к друг другу тела. — Просто походная необходимость. И ты рискнула жизнью моего лучшего солдата, чтобы никто не лапнул тебя лишний раз? Вот это стоило твоей жизни? И он грубо лезет в просторную штанину шорт, задирает и лапает ее за зад. Микаса вскидывается, пытается вскочить, но Леви быстро укладывает ее обратно на бок. — СПИ! Это приказ! Микаса чуть не дымится от ярости. Леви так и обнимает ее поперек живота, так и прижимается. Прямо как обещал, «крепко-крепко». Лежат, злятся оба. Молчат. У Микасы от обиды, стыда и досады дрожат губы, но, конечно же, она не станет рыдать. Ни за что не станет! Хлюпает носом. — Еще пореви мне тут! — грубо обрывает ее сопли Леви. — Достану платочек и буду всю ночь тебе слезки вытирать, принцесса долбанная. — Вы… чудовище, сэр. — Так точно. Дошло наконец? Микаса закрывает глаза. Лежать в тесных объятиях с Леви как ни противно, а действительно тепло. Усталость берет свое, и Микаса почти засыпает, но тут вспоминает, что на горке одежды в палатке лежал ее красный шарф. Шарф Эрена! Ее шарф! Она спалила тот самый шарф! Микаса пытается совладать с собой, но это уж слишком. Она плачет, давя всхлипы в уголке спальника. Леви напрягается. — Хватит разводить сырость! Я приказал тебе заткнуться! Микаса плачет тихонько, прекрасно осознавая, рядом с кем она лежит и что нужно прекратить. Но… Шарф! Ее шарф сгорел! Тот самый шарф! Она беззвучно глотает слезы, очень-очень тихо хлюпает носом. — Микаса… Да прекрати ты реветь! Леви пытается перевернуть ее, но она отталкивает его руки, сворачивается калачиком и зарывается лицом в спальник. И плачет. Отчаянно рыдает, оплакивая потерю самого дорогого, что только было у нее. Ее самой большой ценности! Ее реликвии, ее святыни! Леви неловко кутает ее в спальник и гладит по плечу поверх ткани. — Я… видимо, погорячился. Я не должен был распускать руки. Извини. Не плачь… Микаса?.. — Эт-то не из-за вас, сэр, — икает Микаса. — А чего ты тогда ревешь? — Я… я… сооожглааааа шааааарррфф!!! И она снова утыкается в спальник и горько рыдает. Леви рывком переворачивает ее на спину и нависает сверху. — То есть ты рыдаешь из-за пыльной старой тряпки? — Вам не понять! Это… Эрен… подарил! — и она глотает слезы, которые от лежания на спине разбегаются по вискам. — И что? — Леви действительно не понимает. — Подарит тебе твой Эрен новый шарф, чего ревешь-то? — Он… в тот день… спас меня… — задыхается от слез Микаса. — Большое дело, — Леви костяшками смахивает ей слезы. — Не реви, балбесина, купит тебе твой Эрен новый шарф. А я тебе еще и свой шейный платок подарю, я же тоже тебя сегодня спас. Будешь ходить страшно нарядная. А еще тебя, помнится, Кирштейн как-то спас, у него носки вонючие не забудь попросить на память. И у Микасы от ярости слезы высыхают. Она зло бьет Леви в плечо, приподнимается на локте, и они становятся близки настолько, что она чуть не носом в его нос утыкается. — Вы невыносимы, капитан! Вы… Вы просто бесите меня! Он наклоняется к ней еще ближе, и Микаса замирает. Они лежат… как любовники. Полуголые, он сверху. Но сейчас ей плевать! Она слишком зла на него! — Это полностью взаимно, Микаса, — бросает ей Леви, и его дыхание долетает до ее губ. — Ты тоже меня бесишь. Он отстраняется, тянется к кармашку палатки со своей стороны и достает носовой платок. Естественно, у чистюли капитана там платочки. — На! — грубо швыряет ей в лицо. — Утирай сопли и спи. Еще раз устроишь истерику, я действительно отправлю тебя по рукам. — Да, сэр. — Микаса садится, сморкается. — Я… я постираю платок, сэр. — Еще бы. — С-спасибо, что спасли меня, сэр. — Поверь, я колебался. — Леви лежит на спине и смотрит в потолок палатки. — Не верю. Он ничего не говорит, отворачивается, ложится на бок. Микаса откладывает платок, закутывается и прижимается спиной к его спине. Только через несколько минут она понимает, что капитан попросил у нее прощения за резкость и… утирал ей слезы, кажется. Это правда было? Микаса хлюпает носом и мотает головой. Нет, ей, наверное, послышалось и показалось. Не может Леви извиняться. Не может Леви сочувствовать. Или… может? И она решается. Он ведь проявил участие, спас ее и все же не отправил ее спать со всеми по очереди, от чего она бы умерла на месте. — Капитан… — робко шепчет Микаса. — Да заткнешься ты или нет? — говорит он строго. — Я спать хочу. — Чего вы врете-то? — вспыхивает Микаса, оскорбленная в лучших чувствах. — Все знают, что вы не спите! — Конечно, сплю. Я кто, по-твоему, не человек, что ли? — Так ведь… вы вечно ночами бродите по лагерю. Все знают, что вы мало спите. — Мало и нисколько. Разницу улавливаешь? И сейчас я хочу спать. Так что заткнись. — Я хотела сказать, что сожалею и буду благоразумнее! — шипит Микаса обиженно. — С трудом верится. Спи, Микаса. Она лежит, глаза закрывает, пытается уснуть, но возбуждение от сумасшедшей ночи никак не отпускает. Микаса ворочается так и этак, а потом сдается и переворачивается к Леви лицом. Он лежит на боку, рука сверху спальника, а она закутана по самый нос. Микаса в темноте смотрит на его затылок. Оброс немного. Смотрит на его ухо, на шею, на плечо. Шрам выпуклый. Не от лезвия, от чего-то другого. Ожог, что ли? Ей хочется коснуться, чтобы прочувствовать, в темноте так плохо видно. Глупости! Дались ей его шрамы! Микаса закрывает глаза. Спать будет! Открывает. От факела на улице через полотнища попадает немного света, совсем чуть-чуть, но Микаса видит силуэты, мягкие линии и проклятый шрам! Он, словно пятно краски, притягивает взгляд. На Леви полно боевых отметин. Леви — не чистый лист, что может отрастить себе руку. И каждая говорит о том, что он выжил. Что он не позволил ни одному титану или человеку всерьез ранить себя. От этого Микасу мурашит. Мелкий, несгибаемый, сильнейший ублюдок Парадиза лежит с ней рядом и ерзает, сгребая спальник под голову на манер подушки. Как же это странно. Микаса продолжает рассматривать его плечи, руку. Повыше локтя резанный шрам. Это точно от лезвия. Длинный, белый. Старый? Давно получил? Как именно? Она прекрасно знает, что Леви не железный. Лучше других знает, что он может повредить ногу или получить осколком. Видела она и как он кровью истекает. И сейчас, лежа на боку, подложив под голову руку, он кажется ей опасно человечным. Обыкновенным. Невероятно сильным, особенным, но просто человеком. Живым. Слишком реальным, с голой кожей, тихим дыханием и белыми трусами, совсем как у Эрена. Может, «злобному коротышке» Леви тоже, как Эрену, ничего не чуждо? Сострадание. Страх. Сомнения? Желание?.. Микаса закрывает глаза. Спи! СПИ! Но она не может уснуть. Дергает ногой, стучит пальцами по спальнику и пялится в темноту. Леви тяжело вздыхает. — Ты угомонишься уже? — Простите. Не могу заснуть. — Мне плевать. Прекрати ерзать и барабанить пальцами. Вот пожалуйста! Только подумала, что Леви не такой и мерзкий! — Выгнать меня хотите? — Конечно хочу. — Чего же не выгоните? — Не угомонишься — выгоню. А перспективы тебе известны. — Я просто умираю, как хочу остаться с вами, капитан, — язвит Микаса. Леви вздыхает, переворачивается, и они оказываются лицом к лицу в темноте. Микаса тут же сглатывает. Она видит его голые плечи и верх груди. Тяжелый взгляд придавливает к спальнику. Неловко. Ей неловко лежать с ним вот так близко, когда между ними так мало одежды и так мало пространства. — Ты снова испытываешь мое терпение, Микаса, — говорит Леви, и на этот раз говорит тихо. Как-то… интимно. Эти слова только для них двоих, пройди кто мимо палатки — не услышит, и от этого Микасе еще более неловко. — Просвети меня, наконец, почему ты вечно меня испытываешь? — Я… я не испытываю вас, сэр, — мямлит она. — Чего тебе неймется? Бесишься, дерзишь, вечно рожу мне свою кривишь. — Я не кривлю вам «рожу», сэр. — Да ты прямо сейчас это делаешь. — Он берет ее за подбородок и пальцами сдавливает губы. — Капитан Леви, я такая, я сякая! — передразнивает он ее писклявым тоном. Микаса возмущенно дергает головой, вырываясь. — Я… я не… Неправда. Я с вами веду себя так же, как с любым другим офицером. — О, да, конечно. Напомни, когда ты последний раз другому офицеру зевала в лицо на построении, палатку поджигала или сиськи свои показывала? Микаса давится воздухом. — Я… я не показывала вам! Я не… — Неужели? Что ж ты стояла и ждала, пока я посмотрю, хотя могла бы прикрыться? Микаса от ужаса и возмущения аж трясется. Как будто самые темные ее пороки вывесили у всех на виду. — Я… р-растерялась! — Угу, конечно, растерялась. — А вам мои «сиськи» прямо покоя не дают, да, капитан? — ерничает Микаса мстительно. — Ошибаешься. Мне на них плевать. И если ты хоть на миг вообразила, что это не так, советую расстаться с иллюзиями. Но тебе, очевидно, просто необходима именно моя оценка, да? Ладно, так и быть — сиськи знатные, довольна теперь? — и Леви безразлично переворачивается на спину и зевает. — П-прекратите! Леви смотрит на нее совершенно безмятежно. — Сэр, я прошу вас больше не обсуждать мою грудь, — официальным тоном заявляет Микаса. — Да я ничего с тобой обсуждать не хочу. Я хочу спать, это ты никак не заткнешься. Микаса отворачивается и закутывается в спальник чуть не с головой. Леви пододвигается, прижимается спиной. Микаса умоляет свою память поставить на высокий пьедестал его слова, что «ему плевать». И выбросить на помойку те, что сиськи у нее «знатные» и не придумывать себе… ничего. Что это вообще значит? Знатные. Господи, как неравнодушно, как вальяжно одобряюще прозвучало. Зна-атные… Словно уже взвесил в руке. Боже… Микаса! Заткнись! Замолчи! Не думай об этом! Знатные… Да таких комплиментов от капитана она ни на один свой ратный подвиг не получала. «Пожалуйста, не думай. Не думай», — твердит она себе. Нужно забыть о том, что Леви их видел и… оценил по достоинству. Забыть о том, что он видел, как она себя трогала за те самые «сиськи». И молчал. Смотрел и молчал. Слушал, как она дышит, постанывая, следил, как ее пальцы нащупали через майку сосок и сжали его, чувствовал, как она с жаждой трется задницей об его пах и… молчал. Что он подумал? Что почувствовал? Возбудило ли его это? «Мне плевать. Расстанься с иллюзиями». Микаса просто не может в это поверить. Ее все парни всегда называли красивой. Может ли Леви действительно быть все равно? Этому Леви, со шрамами, усталыми зевками и в белых трусах? С сильными мужскими бедрами и потом под ремнями от УПМ? А что, если… он все же врет? Что, если ему нравилось? Может, он прислушивался чутко и хотел, чтобы она продолжала? А он бы посмотрел, послушал, может быть, помог… Микасу чувственно пробирает, в животе что-то сдавливает, так что все тело вздрагивает. Ей было бы приятно, если бы он хоть немножко, но врал. Все же… знатные. Слишком уж неравнодушно он это сказал. Она улыбается и, поймав себя на этом, пораженно хлопает глазами. Боже, сколько там еще осталось от этих проклятых учений? Сколько ей еще мучиться в этой палатке? Микаса закрывает глаза и приказывает себе спать.