Шкатулка с драгоценностями

***во избежание спойлеров читать после 22 главы основного фика***

      Если в первый раз Хуайсан устроил себе месяц личного Диюя по незнанию, то второй раз это происходит уже с полным его осознанием и принятием ответственности. Вэй Ин, уходя чуть меньше месяца назад, смотрел проникновенно и говорил, что если Хуайсану станет совсем невозможно терпеть, он может позвать. Но они оба понимали, что надолго остаться демон не сможет, а полумеры порой куда хуже терпения. Да и нельзя было даже малейшее подозрение вызвать. Они долго готовились, вернее, обсуждали возможные варианты — подготовиться к чему-то конкретному было сложно, не имея полной картины происходящего, а ее у них не было — клан Лань крепко хранил свои тайны. Но за два месяца до того, как младшая госпожа Цзинь родила, пока шла кропотливая подготовка ловушки на демона, возможные варианты были разобраны и рассмотрены.       — И все же мне придется импровизировать, сяо-Мао, — мурлыкал ему на ухо Вэй Ин, когда от ласк, не выбираясь из постели, они возвращались к обсуждению вариантов действий.       Хуайсан соглашался с тем, что импровизации его возлюбленному удаются как бы не лучше, чем следование четкому плану.       На сердце было тяжело и неспокойно.       Предупреждать названного брата и тем более шицзе Аньхэ отказался напрочь.       — Их реакция должна быть максимально естественной, а защитить я сумею.              И вот прошел месяц.       Хуайсан, наверное, метался бы по Буцзинши, не находя себе места от тревоги, но у него нет сил даже стонать от выламывающей все тело боли и непроходящего, сводящего с ума желания. Ему безумно жарко, хотя дагэ утверждает, что он холоден как покойник. Он не может открыть глаза — свет даже едва теплящейся свечи, закрытой экраном из плотного шелка, выжигает и режет их. Он не может есть — пища не желает задерживаться в желудке, даже самая легкая. Он не может даже пить воду из замкового колодца — слуги бегают для него на тот ручей, откуда обычно приходит Аньхэ: там в воде, кажется, осталось немного его ци, или она пропитала камни...       Хуайсан не бредит, нет. Его мысли на удивление стройны и четки, в отличие от прошлого раза. Он уверен, что умирает — медленно, но неотвратимо. И если что-то все же случится с Аньхэ... с А-Ином... Это даже хорошо, что он умрет. Будет слезно молить Яньло-вана позволить ему остаться рядом с демоном навсегда. Даже если того в качестве наказания заставят пытать его душу.       — Его не было на празднике, — мрачно говорит дагэ, присаживаясь на край его постели.       От него пахнет потом, яростью, ветром и мокрым шелком — должно быть, попал под дождь, летя из Ланьлина.       — Был, — улыбаясь сухими, потрескавшимися и кровящими губами, возражает Хуайсан. — Ты просто не видел, как и остальные. Я уверен, что он там был.       — А-Сан...       — Еще немного, дагэ. Я выдержу. Я сильный.       Брат обнимает его так, словно Хуайсан сделан из хрупкого хрусталя.       Хуайсану хочется, чтобы его обняли совсем иначе и другие руки. Чтобы стиснули до треска реберной клетки, до сплющенных легких, сжали его горло до кровавых кругов под закрытыми веками и предсмертной дрожи сердца...       Его пальцы сжимают веер, жемчуг холодит кожу, даруя мимолетное облегчение. Хуайсан кусает губы, запрещая себе звать. Аньхэ может услышать его и без источника воды — он уверен. Он не может, не имеет права мешать.       

***

      Хуайсан не спит, но и бодрствующим себя назвать не может. Скорее, его сознание плавает в том жидком огне, что наполняет все его тело, потихоньку растворяясь в нем, расплавляясь. Вот так, наверное, и ощущается смерть?       — Я не позволю тебе умереть. Не сейчас и еще долго не, — звучит над ним столь желанный, столь долгожданный голос, что Хуайсан начинает плакать от облегчения раньше, чем его на самом деле приносит демоническая ци, вливающаяся в его меридианы.       — Все уже кончилось, Перышко. Все уже хорошо.       Он цепляется истончившимися пальцами за гладкий скользкий шелк, от которого пахнет кровью и чужой смертью, и чувствует бережную хватку чужих — родных — ледяных — желанных, сжимающих крепко, до легкой и такой нужной боли. Чувствует прикосновения губ, легкие укусы за кончики пальцев.       — А-Ин...       — Я здесь, сяо-Мао, я уже здесь.       — Все... получилось?       — Даже лучше, чем я мог надеяться. М-м-м, я теперь кое-что умею новое. Хочешь, сыграю тебе на цине?       — Хочу. На флейте, — усмехается Хуайсан.       Прерывисто вздыхает, чувствуя, как распускаются завязки его нэйи, как тонкий шелк скользит по его почти безвольному телу, сползая прочь, оставляя его полностью обнаженным. Как танцуют по груди кончики когтей, вырисовывая узоры — под ними уходит внутренний жар, но начинает гореть кожа. Холодные губы и язык повторяют эти узоры, опускаясь все ниже, и Хуайсан стонет раньше, чем они касаются его нефритового дракона, еще даже не очнувшегося от спячки. Его желание — оно не в теле... не только в теле, оно в его сердце. В его душе. Орхидея и полынь. Его жизнь и смерть — все в нем, и все — в его демоне, вынимающем душу своими губами, языком, пальцами... Возвращающем его к жизни столь затейливым способом.       После — как он и желал — будут объятия, способные убить, но лишь дарующие ему снова ощущение его собственного тела, его границ, которые Хуайсан всегда теряет, покоряясь, отдаваясь на волю Аньхэ. Демон — вода, и размывающая эти границы, и прокладывающая ему новое русло. Он открывает глаза, когда успокаивается сердце, чтобы немедленно утонуть в туманно-серой глубине ответного взгляда.       — Все получилось? — без голоса, одним выдохом.       — Да, Перышко.       Хуайсан укоризненно стонет: это невозможно, почему его дракон вновь поднимает голову от одного лишь этого обращения?! Но отказаться от нового полета в южном ветре не может. Тем более тогда, когда живая тьма оплетает его сотней лент, приподнимая над бедрами Вэй Ина и принимается покачивать, так что ему совсем ничего не нужно делать, ему совсем ничего невозможно сделать — даже когда он извивается в своих путах от желания ускорить это издевательски-медленное движение. Тьма обуздывает его дракона и проникает в него, превращаясь внутри в жемчужную нить, которую Вэй Ин медленно накручивает на пальцы. Хуайсан заходится криком, пока эти жемчужины скользят в нем, медленно, по одной, покидая его нефритовый стебель, и на каждую следует короткий, жесткий толчок, приходящийся в самое средоточие его удовольствия.       Второй взлет к сияющему пику обессиливает его окончательно, и Хуайсан засыпает, даже не отдышавшись, только ощутив вокруг себя надежные прохладные объятия.       

***

      Он просыпается полным сил, словно не было этих двух недель разлуки и двух недель агонии за ними. Просыпается так привычно, от едва заметных касаний холодных губ к ресницам, скулам, кончику носа, подбородку... Вэй Ину нравится выцеловывать его лицо, он смеется и говорит, что в такие моменты представляет себя бабочкой, изучающей прекрасную орхидею, прежде чем попробовать ее сладкий нектар.       — Ты здесь...       — Да. Вставай, А-Мао, уже давно наступил день, — смешливо фыркает демон и меняет облик. Значит, в самом деле нужно вставать.       Прежде чем они выходят из покоев Хуайсана, Аньхэ останавливает его и разворачивает маленький футляр. На черном шелке сверкает золотой вязью перстень, украшенный длинным, на фалангу, кристаллом. Это цзыцзин, но не того прозрачно-пурпурного цвета, что носит в своих украшениях глава Цзян, а почти черный с одного края и прозрачный с другого.       — Это не просто кольцо, А-Сан, — говорит Аньхэ. Показывает, что имеет ввиду: — Направь в камень немного ци.       Мгновение спустя из кристалла словно выметывается призрачный клинок в две трети чи длиной.       — Я хочу, чтобы ты не остался без защиты, когда меня не будет рядом.       Хуайсан смотрит на подарок, переводит взгляд на демона и твердо говорит:       — Я не приму его, А-Ин. Я не хочу оставаться без тебя. Больше никогда. А рядом с тобой мне не нужно оружие.       Молчаливое противостояние взглядов длится недолго, Аньхэ берет его под подбородок и мягко целует, шепча в губы:       — Упрямый, какой же ты упрямый, Перышко.       — Так и есть, — не сдается Хуайсан.       — Хорошо. Давай договоримся иначе, — смеется демон, глядя с ласковым укором. — Ты будешь носить его до того момента, как войдешь в мой дом мужем. А после снимешь и, если на то будет твоя воля, никогда больше не вынешь из шкатулки. Но пока я еще не могу быть рядом с тобой и в пределах мгновенной досягаемости — прошу, носи. Я должен быть уверен, что ты сможешь себя защитить.       Хуайсан обдумывает это предложение пару фэней, кивает и протягивает ему руку.       Кольцо обнимает палец, словно всегда там было. Вспыхивает светом в глубине кристалла, признавая хозяина. Хуайсан запоздало понимает: это ведь на самом деле духовное оружие, а не побрякушка!       — Как его имя?       — Я не знаю, — довольно улыбается демон. — Это твое оружие, тебе его и называть.       Подумав, Хуайсан говорит:       — Синьлун, — и смотрит в глаза жмурящемуся в удовольствии демону.       — Ему подходит, — шепчет тот, снова целуя так, что подламываются колени.       Выход приходится отложить... на сяоши... или около того.