Двадцать четыре сезона китайского календаря

Подобных сцен наяву никогда не происходило, но если Вэй Усяню такое не снилось, напрашивался лишь один вывод — сон принадлежал Лань Ванцзи*

      — Каким же занудой ты бываешь, Второй молодой господин Лань!       Лань Чжань скрипнул зубами от бессилия, но взгляда не поднял, лишь выпрямился и продолжил аккуратно выводить иероглифы.       Многолетняя привычка скрывать собственные чувства научила контролировать выражение лица, и сейчас он выглядел совершенно бесстрастным. Но как долго ещё он сможет выносить всё это?       О чём только думал старейшина Гусу Лань, когда отправил его и Вэй Усяня в библиотеку переписывать правила ордена?! Бок о бок рядом. Вместе. Наедине.       Спасибо, дядя, удружил, нечего сказать!       На миг он ощутил лёгкую досаду, но постарался взять себя в руки. Бесчестно — обвинять во всех смертных грехах кого-то другого, а не себя. Разве дядя виноват в помутившемся разуме племянника? Разве дядя разжёг тот всепожирающий огонь, в котором Лань Чжань сгорал каждый день? Разве есть на свете хоть один человек, кто виновен в том, что такое случилось с ним? Нет, нет и нет.       Ведь это единственно его вина — благовоспитанного и добродетельного Второго Нефрита клана Лань, в чьей душе, как выяснилось, как в тихом омуте водилось довольно много речных гулей.       Он не смог точно сказать, давно ли началось это граничившее с безумием помешательство на Вэй Ине — может, во время их первой драки на крышах резиденции Гусу Лань, или немного позже, на первом уроке, когда тот с солнечной улыбкой во всеуслышание заявил, что в Тёмном Пути нет ничего плохого.       Но в этой одержимости чувствовалось нечто, что сводило с ума: душу днями выворачивало наизнанку, а ночами, после стыдных снов, тело простреливало насквозь сладкими вспышками удовольствия. Лань Чжань впервые после смерти матушки ощущал себя по-настоящему живым, причем настолько, что ему было почти больно.       Брат поглядывал на него с каким-то затаенным сочувствием, и как-то раз полушутя предложил даже сыграть Песнь успокоения души.       Лань Чжань холодно отверг сомнительную идею, и более они к этому не возвращались. Однако намек был понят. И чем сильнее разум разрывали противоречия, тем неестественно прямее становилась спина, слова звучали ровно и тихо, а в светлых глазах стыл иней.       Вот только сам Лань Чжань вымотался окончательно. На него — чистую жемчужину благочестия, безупречного с головы до пят, — все взирали с благоговением. А он посмел влюбиться в юношу, неугомонного и легкомысленного, учиняющего хаос одним своим присутствием. И эта двойная игра добивала.       Он незаметно покосился на соседний столик, за которым сидел Вэй Усянь, и снова едва удержался от вздоха. Вон оно, несносное ходячее бедствие, его погибель и его спасение, всего в двух шагах. Интересно, чего это он так усердно раздувает щеки и старательно пыхтит, вычерчивая что-то на листе бумаги?       Погода портилась с каждым мгновением. За окнами темнело от нависших над Облачными Глубинами дождевых туч, и библиотека постепенно наполнялась мраком. Пахло дождём — первым после поднадоевшей зимы. В сезон Дождевой Воды — Юйшуй на землю возвращалась весна. Шумел нарушитель безмолвия — ветер. Дробно перестукивались стволы бамбука, будто подстраиваясь под удары сердца Лань Чжаня.       Это был его портрет. Пальцы, выдав смятение, дрогнули. Пришлось собрать все силы в кулак, чтобы не отвести глаз и посмотреть в и впрямь искусно нарисованное лицо. Сходство оказалось почти идеальным.       — Нет, подожди. Нарисовал дракона — нарисуй глаз, — Вэй Усянь неожиданно выхватил рисунок из рук и несколькими мазками добавил в волосы пион. — Так-то лучше. Что скажешь?       Художник с лёгкой улыбкой уставился на него, и Лань Чжань чуть не задохнулся. К алевшим губам прилипла прядка волос, захотелось убрать её, почувствовать, так ли она мягка и шелковиста, как кажется. По позвоночнику прошлась дрожь. А может, у него на самом деле искажение ци?! И как тогда, яомо подери, держать себя в руках?       В стену, приводя в себя, ударила ветка. Это было невыносимо. Лань Чжань покачнулся и с усилием отвёл взор от чужого рта. Он справится, обязательно справится.       Он должен…       — Убожество!       Вэй Усяня это ничуть не смутило. Он негромко вздохнул:       — Так и знал, что ты скажешь именно это. Скукота! А мог бы развить мысль и добавить что-то ещё. Например, жалкое убожество или полное убожество, а, Лань Ванцзи?       Не сказав больше ни слова, Лань Чжань смерил Вэй Усяня ледяным взглядом и вновь открыл книгу.       Однако вместо старинного трактата, к вящему ужасу, в руках очутилось безнравственное чтиво с непристойными картинками. Он на мгновение замер, уставившись пустыми глазами на иллюстрацию: двое мужчин сладострастно улыбались друг другу. Их налитые кровью янские корни недвусмысленно намекали на любовный акт.       — Тебе не кажется, что этот миниатюрист не так хорош, как я? — небрежно бросил Вэй Усянь и вновь широко усмехнулся, показав ровный ряд белоснежных зубов. — Мужские тела более напоминают картофельные клубни, нежели…       Лань Чжань отбросил книгу, как ядовитую гадину. Она с силой ударилась о стену — тёмные деревянные панели отозвались гулким эхом — и страницы разлетелись в разные стороны.       — Убирайся! — он поднялся во весь рост и яростно прорычал. — Я… я не хочу тебя здесь видеть. Бессовестный!       Но Вэй Усянь даже не подумал отпрянуть, а наоборот, одним прыжком сократил расстояние и, мягко взяв за локоть, заставил остановиться:       — Э, Лань Чжань, да из уст твоих словно река льётся. Чего взбеленился? Нечего мне стыдиться. Это всего лишь книга, хотя и весьма познавательная. Думаю, что тебе бы понравилась.       Книжка про обрезанных рукавов?! Почему ты так решил?       Место, где пальцы Вэй Ина крепко сжали рукав, закололо маленькими иголками, числом равным песчинкам на берегах Янцзы. Сердце Лань Чжаня замерло. Дышать стало тяжело. Он ощутил себя так, точно грудную клетку пытались пробить ферулой. Полный паники взгляд заметался по лицу напротив, ощупывая каждую чёрточку.       Серые глаза смотрели чересчур пристально. Неужели Вэй Усянь обо всём догадался?       Но как? Нет-нет, этого не может быть! Только не это! Или… да?       Меж тем Вэй Усянь подергал его за рукав белоснежного ханьфу:       — И, к слову сказать, Лань Чжань, прости за то, что назвал тебя по имени. Я какую неделю подряд пытаюсь найти с тобой общий язык…       Уф, просто почудилось…       — Пусти… — Лань Чжань отшатнулся.       Вэй Ин стоял слишком близко. Слишком родной и слишком чужой одновременно. Слишком красивый. И это тоже пугало.       — Второй Господин Лань, да что с тобой не так? Ты холоден. Сторонишься меня. Отвечаешь безразличием. Мне же хотелось бы подружиться, потому что…       Да что же это такое? Опять насмешничает! К чему этот пышный титул и эти речи о дружбе?!       Лань Чжань невольно всхлипнул. Одиноким и запутавшимся мальчишкой — вот кем он был в действительности. Напряжение последнего месяца вылилось в еле сдерживаемые слезы. Он сморгнул их и тоскливо отвернулся.       — Что случилось-то? Нехорошо себя чувствуешь? Я могу помочь? Почему ты избегаешь встречаться со мной взглядом?       Лань Чжань вообще не умел лгать, поэтому (особенно, если на вопрос отвечать не хотелось) лучше всего ему удавалось молчание.       Но Вэй Ин не был бы Вэй Ином, если бы сдался. Ладони — сначала несмело, а затем бесстрашно — легли ему на плечи, комкая белые одеяния, не давая сдвинуться с места.       — Посмотри на меня. Пожалуйста.       Лань Чжань обреченно поднял глаза. Он пытался сохранить самообладание, но трудно оставаться невозмутимым, когда в твои плечи вцепляются чужие пальцы. От лопаток до крестца по спине пробежали мурашки.       Губы Вэй Ина дрогнули. Ладони чуть ослабили хватку. Вэй Ин глядел в упор, удерживая взгляд. Зрачки расширились, стёрли серую радужку, на лице появилось выражение настороженной неуверенности, будто он что-то обдумывал.       Затем Вэй Ин, всё так же не спуская глаз, осторожно огладил большим пальцем его ключицу, пощекотал впадинку на шее. Касание отозвалось щемящей волной.       — Так нельзя! — прошептал Лань Чжань.       — А как можно? — ответил Вэй Ин таким же напряженным шёпотом.       И Лань Чжань, не успев возмутиться или отстраниться, со странной покорностью бездумно потянулся за таким долгожданным прикосновением.       Хотелось ближе. Больше!       Страх сменился восторгом. Он зажмурился и тяжело сглотнул, почувствовав тепло тонких пальцев на своём кадыке. Под кожей разгорался огонь, языки пламени — жарко, исступлённо — взметнулись выше, поднялись до мочек ушей. Кровь в висках зашумела, разгоняемая неистовыми ударами сердца. Рядом так же заполошно стучало сердце Вэй Ина.       Внизу живота стянулся горячий узел возбуждения, голова отяжелела, в ней не осталось ничего, кроме яростной жажды получить поцелуй. Само время остановилось. Всё вокруг расплылось в ослепительном мареве, подернутом дымкой ожидания.       Рот Вэй Ина, когда он потёрся им о его губы, оказался странно мягкими, словно он изо всех сил старался сохранить спокойствие. Это удивило Лань Чжаня, но всего на миг. Губы его раскрылись для поцелуя, Вэй Ин облизнулся, точно наконец-то распробовал на вкус то, что предложил ему Лань Чжань, и поцеловал по-настоящему. С наслаждением и не спеша. Впитывая, упиваясь дыханием.       Оказывается, поцелуй тоже мог быть оружием, не хуже меча: Лань Чжань умирал от нежности, позволив шустрому языку проникать всё глубже, исследовать каждый цунь своего рта.       Это походило на сон. Дивный, чудесный. А может, это и было сном. Иллюзией. Иной формой бытия. Лань Чжань проснётся, а Вэй Ин исчезнет.       Подумав так, он тотчас же испугался этой мысли. Надо бы проверить, убедиться. Но отяжелевшие веки не желали подниматься, даже когда юноши, нехотя, с трудом размыкая губы, оторвались друг от друга.       Не убирая ладоней с его поясницы, Вэй Ин выдохнул в рот:       — Лань Чжань, Лань Чжань…       Отвечать не хватало сил, слова вязли в пересохшем горле и никак не желали оформиться в осмысленную фразу. В объятиях Вэй Ина он позабыл обо всём. Да и как можно думать о чём-то, когда талию сжимала самая желанная на свете пара рук.       — Лишь старая лошадь знает дорогу. Я же никогда не целовался… — меж тем затараторил Вэй Ин. — Скажи честно, Лань Чжань, тебе понравилось? Или всё очень плохо, а?       Плохо?!       — Мгм… — протестующе пробормотал Лань Чжань, надеясь, что волосы прикроют предательски покрасневшие уши, и уткнулся носом ему в висок.       Их первый поцелуй вышел несуразным. Нелепым. Мокрым. Искренним. Самым лучшим. И губы жгло от желания повторить.       Только вот… Когда ещё можно будет вот так, запросто, коснуться этого рта? Да и коснётся ли он, если уже сейчас не смеет взглянуть в лицо напротив.       По правде говоря, и голос Вэй Ина теперь отдавал растерянностью, напоминая (или это показалось?), что обманчивая иллюзия сменяется явью.       Сердце пропустило удар. Лань Чжань с трудом подавил вздох. Не нужно было этого делать. Однако, возможно, если он… если он скажет что-нибудь… нет, просто коснется пурпурного рукава, что-нибудь изменится. Потому что, теперь он не представлял, как будет жить дальше.       Лань Чжань протянул руку. Но она, став вдруг безвольной под тяжестью серых глаз, скользнула по шелковистой ткани и наткнулась на набухшую плоть Вэй Ина. Он не сдержался, накрыл ладонью и неуверенно провёл по ней. С губ слетел стон. Дыхание сорвалось.       Под тяжёлый выдох их одновременно качнуло друг к другу. Лань Чжань вдавил колено между длинных ног, но, испугавшись своего порыва, застыл на месте.       Вэй Ин ухватился за ханьфу Лань Чжаня. Лицо его, полное самых противоречивых эмоций, оказавшись совсем близко, ошеломило своей бледностью. Он ещё несколько мгновений не отрывал взгляд, затем затравленным движением перехватил пальцы Лань Чжаня и глухо поинтересовался:       — Что ты творишь?       — Я… — он запнулся на полуслове, отпрянул — в тишине библиотеки очень уж громко звучало их неровное дыхание.       Бежать как можно быстрее и как можно дальше…       Затем попятился спиной назад и выскочил за дверь.       О чём он думал? Зачем, ну зачем он это сделал?       Ответов на эти вопросы Лань Чжань не знал.       Да, тут уж было не до правил приличия. Он мчался по запутанным дорожкам Облачных Глубин. И хотя издалека сквозь шум дождя доносились чьи-то голоса, по счастливой случайности никто не встретился ему на пути и не задал вопросов о внешнем виде.       Ибо сейчас Второй Нефрит был далёк от образца для подражания. Белоснежные одеяния промокли сразу: дождевые струи, собираясь меж лопаток, стекали по спине. Волосы тяжелыми прядями прилипли к лицу, а лобная лента съехала набок.       Ему омерзительна… омерзительна сама мысль о том… омерзителен… я омерзителен… обрезанный рукав…       Тело знобило, губы беззвучно шевелились, веки щипало от невыплаканных слез. А ноги сами несли к источнику, надежно скрытому в тихом уголке леса. Здесь, под перестук стволов бамбука, можно забыть про безукоризненные манеры, побыть с собой наедине, разобраться в своих мыслях и дать им встать на место.       Сбежав по ступеням вниз, Лань Чжань буквально упал на каменную плиту, которая вросла в землю, наверное, во времена Пань-гу — создателя Вселенной, прижался к её поверхности всем телом и замер. Так, как часто делал в детстве.       Дождь припустил сильнее. Он поёжился, но упрямо сделал вид, что не замечает ни льющейся с неба воды, что, ударяясь о камень, разлеталась жемчужным веером брызг, ни ползущего под мокрые одеяния холода.       Шелестели мёртвые травы. Огромные капли стучали по земле, пытаясь разбудить новую поросль. Зима, хоть и с трудом, сдавала свои позиции. Пахло прелой листвой, влажным мхом, набухающими почками. И близкой весной. Запах был успокаивающим. Вот бы завернуться в него, как в одеяло, и уснуть — до самого лета…       Наверное, Лань Чжань всё-таки задремал, убаюканный ровным шелестом дождя, потому что пропустил торопливые шаги за спиной и опомнился, только когда чьи-то руки рывком подняли его с камня. Раздался смешок. Он вздрогнул, слепо смахнул с лица дождевые капли и открыл глаза, внезапно почувствовав, как с порывом ветра в душу вползает робкая надежда.       — Да уж, — ухмыльнулся Вэй Ин, и в быстром взгляде мелькнула озорная искорка, — твоему дяде стоит пересмотреть свое отношение к древним методам воспитания. Сам видишь, чем чуть не закончилось невинное переписывание Раздела о Надлежащем Поведении…       Слабым местом Лань Чжаня было неумение быстро реагировать на шутку. Поэтому он лишь беспомощно дёрнул уголком губ. Впрочем, этого оказалось достаточно: Вэй Ин на миг прикрыл веки и притянул к себе, укутывая в объятия. Лань Чжань послушно ткнулся ему лбом в плечо. Дождь по-прежнему лил как из ведра. Мокрые одеяния Вэй Ина пропитались запахом сырости, но ему казалось, что он вдыхает в себя что-то такое, без чего не может больше жить.       — Я хочу поцеловать тебя ещё раз…       На этот раз Вэй Ин говорил совершенно серьёзно.